Текст книги "Времена не выбирают (СИ)"

Автор книги: Игорь Черемис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Глава 18
«Горный ветер пал в долину»

Я сидел в своем кабинете и занимался тем, чем и должен был заниматься руководитель следственной группы и просто сотрудник КГБ в последние дни уходящего года – писал отчеты. Один, личный, уже был готов, но ради него мне и вовсе не нужно было напрягаться – был, присутствовал, участвовал, состоял, столько-то раз общался с агентами, получил очень ценные сведения, которые помогли раскрыть… В общем, обычная вода, даже не седьмая и не на киселе. Эти отчеты никто никогда не проверял, они просто должны быть – возможно, для будущих историков, которые будут изучать деятельность органов госбезопасности, когда соответствующие архивы рассекретят. Конечно, по-настоящему секретные сведения из этих архивов удалят раньше, причем так, что никто и следов не найдет – как было с архивами НКВД-МГБ, – а особо важные бумаги не рассекретят никогда. Но историкам вполне хватит отчета майора Орехова и тысяч других майоров, капитанов, старших и простых лейтенантов, чтобы написать кучу диссертаций, получить научные звания с гонорарами и быть счастливыми.

Второй отчет тоже был условно готов – по той группе, которую я возглавил в начале года ещё в московском управлении. Формально за неё теперь отчитывался Макс, и мне нужно было пересечься с ним, чтобы у нас не было сильных разночтений. В принципе, этот отчет тоже никто бы из начальства в здравом уме читать не стал, не говоря уже о сравнении двух версий, но береженого бог бережет, поэтому я решил подуть на воду, а заодно не подставлять Макса.

Работа над третьим отчетом шла полным ходом, и это был тот отчет, который обязательно вызовет интерес руководства. Конечно, Бобков с Андроповым были в курсе, чем занималась следственная группа под моим руководством, знали, какие дела уже закончились осуждением закоренелых антисоветчиков, а какие только готовились к передаче в суды. Но в годовом отчете всё это знание должно было быть изложено в краткой форме, удобной для подготовки докладов. Ведь у начальства свои отчеты, своя система достижений и своё начальство, которое тоже любит, чтобы всё было красиво и благолепно.

Всё это я делал почти без участия мозга, который был занят разговором с Питоврановым. Правда, я не пробегал раз за разом по нашим репликам, пытаясь найти лучшую модель поведения – это было бессмысленно, потому что всё уже случилось и даже, кажется, закончилось. В следующий раз, если, конечно, этот следующий раз будет, всё произойдет иначе – у нас с отставным генералом будут другие позиции, и мы можем играть не в шахматы, а, к примеру, в старомодный вист, правила которого мне незнакомы. Поэтому я не занимался бессмысленными умствованиями, а просто пытался понять, как госбезопасность дошла до жизни такой.

Наверное, такие, как Питовранов или его верный слуга полковник Алтайский, были для чего-то нужны Комитету. Даже наверняка – их деятельность, к примеру, позволяла не застаиваться личному составу и предотвращала появление болота. Своего рода отбор, поиск тех самых талантов, а заодно – отбраковка негодного материала. Возможно, таких групп по всему КГБ натыкано великое множество, поскольку чем-то подобным занимался в своих Сумах бывший полковник Чепак. Да даже на уровне Сум имелся фильтр в виде недодиссидента Солдатенко, с помощью которого было так удобно выявлять, у кого из новичков имеются пробелы в полевой работе.

Пожалуй, с высоты этого знания я мог бы сказать, что что-то имелось и в управлении по Москве и Московской области – не так явно, но определенный фильтр существовал, и через него пропускались все сотрудники. В воспоминаниях «моего» Орехова я нашел пару случаев, которые, в принципе, соответствовали всем признакам такого фильтра – и Орехов через них, кстати, прошел. По самому краю, с небольшим запасом, что означало – сидеть ему в Москве до самой пенсии, понемногу поднимаясь по ступенькам званий, но без резких скачков в карьере. Выгонять его было не за что, повышать – тоже, обычная рабочая лошадка, которая тянет лямку в полном соответствии со штатным расписанием. Из таких «лошадок» в основном и состоят все спецслужбы мира, агенты ноль ноль семь – это исключение из правил.

Но то были фильтры грубые, они отсеивали самых очевидных неудачников, которые даже на роль «лошадок» не годились. А стоило мне вселиться в тело Орехова и немного проявить себя, включились другие механизмы, в которых был задействован Чепак и его сумская действительность. Впрочем, я и там неплохо показал себя, а потом показал ещё раз и ещё – и моё руководство было вынуждено задействовать тяжелую артиллерию в лице Питовранова. Наверное, стоило удивляться, что этот Питовранов не проявился раньше – я бы на его месте начал присматриваться к чересчур активному сотруднику ещё в июле-августе, когда тот занялся делом Якира. И, возможно, я – опять же на месте этого генерала – не стал бы доводить ситуацию до того разговора с Андроповым в какой-то столовой. Но я не исключал, что это тоже была проверка, после которой и потребовалось вмешательство такой мощной силы, какой в КГБ, похоже, считали Питовранова.

Проблема была в том, что этот Питовранов, кажется, одновременно вёл и свою игру, которая была как-то связана с его нынешним местом работы. В принципе, я уже догадывался, как именно – если такой человек сидит на зарубежном направлении, то ему сами боги велели заниматься разведывательной и контрразведывательной деятельностью. Заниматься абсолютно неформально, не в ущерб нужным для страны торговым отношениям, но в качестве неплохого подспорья госбезопасности в целом. Это означало, что Андропов должен быть в курсе, что именно и почему делает отставной генерал ГБ, одобряет его деятельность и, не исключено, сам дал Питовранову команду проверить меня по полной программе.

Поэтому пока я сочинял отчеты, которые будут похоронены в нашем пыльном архиве под серьезными грифами секретности, мой мозг пытался найти простой ответ на сложный вопрос – что делать? То ли просто послушаться Питовранова и передать Бобкову рапорт об увольнении, то ли предварительно переговорить с Андроповым, чтобы окончательно прояснить ситуацию – кто и чего от меня хочет. Я не был уверен, что слова генерала об увольнении не входили в план проверки моей устойчивости к стрессу или что они там проверяют, а это означало, что пороть горячку не стоит. Ну а если проверка уже закончилась, если Питовранов сделал свои выводы, то это предложение было простым и изящным завершением операции по Орехову – мудрые люди исчислили меня, взвесили и нашли очень лёгким. Вавилон будет разрушен, а майор Орехов покинет Комитет – возможно, с присвоением следующего звания, – и таким образом все проблемы будут решены.

Что у них там за проблемы – я не знал. Я всё ещё был уверен, что Питовранов ошибался, когда говорил о том, что знает будущее. Вернее, он, может быть, и прав в том, как поступит Политбюро, но я точно знал, что моё увольнение и отзыв рапортов приведут к тому, что застой продолжится, будет становиться всё более застойным, борьба с диссидентами дойдет до абсурда, а госбезопасность ничего не сможет сделать, поскольку является всего лишь карающим мечом. Картонным мечом, по большому счету, но у Комитета и противники бумажные в массе своей. Но так даже с ними не справиться, не говоря уж о тех, кто зубастее и с более толстой кожей. А потом всё разродится перестройкой и гласностью в середине восьмидесятых и развалом страны в девяносто первом. Интересно, почему Питовранов не увидел, что представляют собой Горбачев или Ельцин? Или он тестировал только сотрудников КГБ и только для своих целей, которые иногда совпадали с целями, например, Андропова? В случае же если Политбюро всё же обсудит мои предложения, шанс на изменение ситуации оставался.

Ближе к концу дня я определился – мне нужно сначала переговорить с председателем Комитета. Я глянул на часы – около четырех, время было. Я вернулся к отчету, дав себе слово, что через час всё же подниму трубку и позвоню в приемную Андропова. Конечно, самому себе я мог признаться, что мне было почти страшно – даже не столько за себя или за семью, а за страну. Я предлагал лекарство, которое, может быть, не могло помочь, но система это лекарство не собиралась даже пробовать. Системе и так было комфортно и уютно. Потом она, конечно, начнет метаться в поисках спасения, но будет уже поздно…

Но ровно за пять минут до назначенного срока дверь моего кабинета распахнулась, и вошел Андропов.

* * *

– Здравствуйте, Юрий Владимирович, – сказал я, успев подумать, что мысли материальны.

В это время мои руки уже сами принялись собирать разложенные по столу листы и записки и убирать их в папки. Порядок есть порядок, и если в кабинет входит кто-то посторонний, следует все лишние документы убрать. Лучше всего в сейф, но достаточно и папок со скучными серыми обложками и надписями «Дело №». Конечно, у Андропова были все нужные допуски, да и посторонним он был условным, а у меня ничего секретного в этих записях не имелось – так, скучная текучка, даром что под грифом «совершенно секретно». Но я всё же совершил необходимый ритуал, который должен показать председателю КГБ, что я знаю инструкции, как свои пять пальцев.

Андропов смотрел на мою суету доброжелательно. Сам он прошел, сел на один из простых стульев, что изображали посадочные места для посетителей, и лишь затем произнес:

– Здравствуй, Виктор. Оказался по делам в вашем крыле, решил сам зайти, а не вызывать тебя к себе.

Он сделал паузу, словно специально предназначенную для вопроса. Хотя почему «словно»?

– Что-то случилось?

– Завтра. Завтра случится, – он улыбнулся. – Завтра заседание Политбюро, на нем будут рассматриваться, в том числе, и твои рапорты. Или… уже наши рапорты, поскольку я их подавал от своего имени, а ты указан, как исполнитель. Думаю, Филипп Денисович тебя предупредил. Но… тебя же раньше не вызывали на заседания Политбюро?

– Нет, такого точно не было, – сказал я и добавил с легкой улыбкой: – Я бы помнил.

Он тоже улыбнулся и кивнул каким-то своим мыслям.

– Да, разумеется. Тогда тебе будет полезно узнать порядок работы Политбюро. Он давний, его не меняли много лет, хотя отдельные голоса раздаются – мол, надо бы пересмотреть, не дело, когда целый министр сидит часами ради минутного доклада. Но так было заведено, этот распорядок работает, и завтра тебе предстоит ему следовать. Заседание начинается в четыре часа дня. За полчаса до этого срока вы с Филиппом Денисовичем прибудете в Кремль и поднимитесь в Свердловский зал. Он знает, куда идти, ему доводилось там бывать. Советую незадолго немного перекусить – чаще всего там посетителей не кормят, просто не видят необходимости, а заседания могут затянуться. Много не ешьте и не пейте, в туалет выходить тоже нельзя, вы должны быть готовы зайти в тот же момент, когда об этом скажет помощник товарища Брежнева. Вам всё понятно?

Что-то подобное показывали в виденных мною фильмах из будущего – конечно, с определенной долей условности; описывался этот порядок проведения заседаний Политбюро и в мемуарах, причем часто очень дотошно. Про изменение подхода к вызову посетителей – вернее, экспертов или разработчиков предложений, вынесенных на обсуждение – кто-то действительно писал, но, кажется, эта идея так и не была реализована до самого конца существования КПСС и её руководящих органов. Правда, я помнил из тех мемуаров одну деталь, о которой Андропов, разумеется, не стал говорить. Дело в том, что чаще всего Политбюро заседало по месту работы большинства своих членов, то есть в здании ЦК на Старой площади, но иногда они проводили свои сборища в Кремле, подальше от любопытных глаз и ушей. Насколько я понимал – и насколько это стало очевидно мне сейчас, – Политбюро выбирало Кремль для обсуждения щекотливых вопросов. А мои вопросы были очень щекотливыми.

– Да, всё понятно, Юрий Владимирович, – сказал я. – Если вызовут, как нужно себя вести?

Он глянул на меня с легкой нотой уважения. Видимо, такой вопрос ему ещё никто не задавал. Возможно, в свое время он и сам не додумался спросить такое.

Мне же эта тема была очевидна. В любом коллективном руководящем органе невольно складывались свои неписаные правила и законы, и пусть за их нарушение никто строго не карал, но своевольный посетитель получал воздаяние по делам своим. Узнавшие тайный ритуал получали требуемое; остальных заворачивали – иногда взашей, иногда – со всем почтением. Однажды мне попались воспоминания одного директора какого-то завода, который чем-то провинился перед народом и партией и был вызван на областное бюро для показательной порки. Но был у того директора приятель, который знал, как всё устроено, и тот посоветовал – поначалу немного попятиться и признать некоторые ошибки, но мелкие. А потом стоять как скала, никаких серьезных просчетов не признавать. При этом вести себя, как обычно, то есть не клясться прилюдно в любви к коммунизму и отдельным представителям соответствующей партии – иначе сотрут в порошок и будут в своем праве. Директор всем советам последовал, и вызов на бюро для него обошелся малой кровью – вынесли устное предупреждение и отправили дальше выполнять и перевыполнять утвержденные планы.

– Докладывай сухо, без эмоций, – сказал Андропов. – Очень коротко, буквально несколько фраз на любой, самый заковыристый вопрос. Не стоит говорить долго – остановят и отправят обратно в приемную, а решение вынесут уже без тебя.

– Разве оно ещё не принято? – я так удивился, что этот вопрос вырвался сам собой.

Андропов чуть улыбнулся и покачал головой.

– Разумеется, нет, – ответил он. – Вернее, у каждого члена Политбюро, думаю, есть мнение по этому вопросу, но эти мнения слишком разные, чтобы можно найти консенсус ещё до заседания. Поймите, Виктор, на заседание Политбюро выносятся те вопросы, которые требуют коллективного обсуждения, остальные решаются в рабочем порядке. Могу сказать, что вопрос об иноагентах поднимался четырежды, многие видят его полезность, но кто-то считает, что он избыточен – и у всех есть доводы «за» и «против». Ваше предложение о реабилитации Сталина ещё не обсуждали, но я точно знаю, что некоторые члены Политбюро пытались согласовать свои позиции и сблизить их. На меня тоже выходили, но я пока кандидат в члены, у меня лишь совещательный голос, поэтому было только прощупывание настроения. Честно говоря, все осторожничают… это очень, очень деликатный вопрос.

Я помнил, как сам Андропов отреагировал на моё предложение, которое вовсе не было реабилитацией Сталина – но наверху, видимо, воспринималось именно так. И я понимал, в какой ситуации находятся члены Политбюро, которым какой-то майор КГБ предлагает снова развернуть всю идеологию огромной страны. В пятьдесят шестом – и в шестьдесят первом, когда по всему СССР сносили памятники Сталину – всё прошло по краю, даже пришлось давить в зародыше недовольства грузин, а отношения с китайцами и сейчас, спустя много лет, остаются отвратительными, чем активно пользуются американцы. Но отменять хрущевские деяния никто не хочет – власть почему-то убедила себя, что это означает признать собственную глупость, а кому хочется выставлять себя дураком на весь мир. Это нежелание исправлять ошибки прошлого застит им глаза, заставляет продолжать вести ту же политику и не замечать, как тот же Солженицын – и стоящие в тени за его спиной англичане и американцы – буквально требует сделать следующий шаг, то есть начать платить и каяться.

Наверное, меня должно было утешать, что с «платить и каяться» ничего толком не получилось и через полвека, несмотря на все старания того же Солженицына, «Мемориала» и выживших в застенках кровавой гебни диссидентов. Но в свободной России активно действовал «Музей ГУЛАГа», проводились акции вроде «Последнего адреса» и прочей ерунды, которые поддерживали зловещий образ окутанной колючей проволокой и освещенной прожекторами со сторожевых вышек Страны Советов. Этот образ активно внедрялся в западных фильмах, в комиксах и в газетных статьях. Скорее всего, западный обыватель был уверен, что русские всегда ходили строем, под охраной с медведями, и все поголовно работали в урановых шахтах. Ну и постоянное упоминание Сталина, как главной составляющей части русской истории – это тоже работало на мрачную картину, встававшую перед глазами гражданина любого западного государства. Да что говорить – были и свои такие же, уверенные в том, что кроме Сталина ничего в России никогда не было; правда, в двадцать втором они, насколько я знал, дружно оказались гражданами вовсе не России, но это, как говорится, совсем другая история.

– Да, я понимаю, – сказал я. – Юрий Владимирович, какой шанс, что эти предложения примут?

Он ответил не сразу. Отвел взгляд, долго смотрел в окно на стену соседнего здания, потом тяжело вздохнул.

– Думаю, не очень высокий, Виктор, тебе нужно знать это, – произнес он. – Я и сам, хотя и понимаю в какой-то мере необходимость обоих предложений, не уверен, что они не скажутся на нашей идеологической основе самым пагубным образом. А что увидят те, кто не сталкивается с антисоветским элементом каждый день? Да даже Суслов… Ты знаешь, что когда готовили тот доклад на съезде… это совершенно секретно, сведения особой важности, учти, что ты не должен этого знать… было два мнения. Победило, как известно, то, которое продвигал Хрущев. Но другие были близки к позиции, которую предложил ты в своем рапорте – два Сталина, хороший и плохой. Товарищ Суслов предлагал разделить деятельность Сталина на два этапа. Понимаешь, что это значит?

Честно говоря, я удивился – мне никогда не попадались такие данные. Оказывается, в 1956-м у Хрущева было два пути – правильный и тот, который выбрал он. И Политбюро – вернее, тогда это был Президиум ЦК – с ним согласилось, поскольку решения там всегда принимались единогласно, никаких «против» или «воздержался». Но сторонники правильного пути всё же были, и некоторые из них до сих пор решают судьбы страны – наверняка в Политбюро с тех времен остался не только Суслов, для которого мои предложения – шанс всё-таки сделать по-своему, пусть и спустя пятнадцать лет.

– Понимаю, – я горько улыбнулся. – Поэтому, видимо, шансы есть, но небольшие.

– Да, именно так, – подтвердил Андропов. – И напоследок. Думаю, для тебя ничего не изменилось, но я должен спросить – не хочешь ли ты отозвать свои предложения?

* * *

Теперь я растерялся по-настоящему, потому что когда тебя два раза за один день спрашивают об одном и том же, это что-то значит. А с учетом того, что Питовранова и Андропова связывают неведомые мне отношения, получается, что это «ж-ж-ж» неспроста, как говорил Винни-Пух. Наверное, я должен был не растеряться, а испугаться, но страха почему-то не было – была именно растерянность. Я тупо не знал, какими словами ответить на вопрос председателя КГБ.

Андропов, видимо, понял моё молчание по-своему.

– Знаешь, Виктор, твои предложения, конечно, очень правильны и хороши, – сказал он чуть извиняющимся тоном, которого я раньше у него не замечал. – Но они… как бы это точнее выразить… немного не вовремя. В ближайшие месяцы меня могут сделать полноправным членом Политбюро, а если предложение, да ещё и по такому вопросу, не пройдет…

«…то никакого Политбюро Андропову не видать», – мысленно завершил я фразу.

Я попытался вспомнить, когда кандидат в члены Политбюро Андропов стал членом Политбюро – и не смог. Такие даты моя прежняя память не хранила, подозреваю, я ни разу с ними не сталкивался, а «мой» Орехов помочь мне ничем не мог, поскольку отвечал за условное прошлое. Но если Андропов говорит, что «могут сделать», то речь действительно о месяцах, возможно, неделях – разговоры уже идут, обсуждения проводятся, те, кто хочет видеть его союзником, сообщают ему об этом намеками, поскольку прямо в их кругу выражаться всё же не принято. То есть он знает и ждет – а, значит, это зима или весна 1973 года. [1]

Я стоял между ним и вожделенным Политбюро. Мог он дать задание Питовранову раскачать меня? Мог. Нужно ему это было? Скорее – да. Но я почему-то не верил, что Андропов действовал именно так. Ему было проще тогда, в августе, отказать мне. После того отказа не было бы ничего – в том числе и никакого рапорта от какого-то майора госбезопасности. Но тогда Андропов почему-то решил пойти мне навстречу, фактически взял ответственность на себя, а я превратился в обычного технического исполнителя воли своего начальника. После этого игры Питовранова со мной просто не имели смысла – даже если я отзову рапорт, а Политбюро выкинет этот вопрос из повестки завтрашнего заседания, всё уже случилось. И будет, как в анекдоте – ложечки нашлись, а осадочек остался.

– Юрий Владимирович, сегодня я беседовал с генералом Питоврановым, – сказал я, глядя собеседнику прямо в глаза. – Он предложил мне уйти из КГБ, чтобы мои рапорты не рассматривало Политбюро.

Андропов некоторое время обдумывал эту информацию, а потом вдруг улыбнулся.

– Евгений Петрович в своем репертуаре, – как-то по-взрослому вздохнул он, словно я ему рассказал о милых проделках хулиганистого, но любимого ребенка. – Но опыт у него есть, и о том, что меня собираются ввести в Политбюро, думаю, он в курсе. Для него это важно… уж извини, не могу сказать, почему. Это важно и для меня. Но я понимаю, для чего ты затеял эти рапорта писать, и согласен с тобой. Нам действительно нужно закрыть проблему Сталина и обеспечить непрерывность истории. Мои знакомые… они говорили точно теми же словами, как и ты – только добавляли, что реабилитация коснется многих, и это будет тяжелая задача для Комитета. Да что для Комитета – для всей партии. Так что, какое твое решение?

– Я не буду писать рапорт на увольнение, а завтра буду в Кремле, – твердо заявил я.

– Хорошо, – Андропов встал. – Пусть так и будет.

[1] Напомню, что Андропов стал членом Политбюро ЦК КПСС 27 апреля 1973 года. Почему-то это считается усилением КГБ, но в реальности с этого момента Андропов начал активно готовиться к должности Генсека, обрастать командой (и подобрал в Ставрополье Горбачева). А Комитет остался на попечении местоблюстителей, которые двигали свои направления без понимания общей задачи. Конечно, это моё мнение, но будем считать, что оно единственно верное, как учение Ленина.