Текст книги "Времена не выбирают (СИ)"

Автор книги: Игорь Черемис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Я посмотрел ему в глаза, и он чуть смущенно отвел взгляд.

– Объяснишь?

Из моей группы уже уходили сотрудники. Я лично подписывал рапорты пары оперативников и одного следователя. Но уход Бардина меня не задел ни физически, ни эмоционально, его быстро заменили, и сменщик меня вполне устраивал.

С Валентином была совсем другая история. Мы не были друзьями, но я видел в нем близкого по духу человека и надеялся, что и он тоже относился ко мне не так, как положено относиться к молодым да ранним, то есть к скороспелым майорам, получившим звезду на погоны и высокую должность за неизвестные заслуги. Где-то глубоко внутри я, кажется, рассматривал Валентина в качестве одного из членов своей будущей команды по изменению СССР, но до конкретных шагов дело пока не дошло – то ли я присматривался, то ли идея этой команды меня до конца не захватила, и я не был уверен, что она мне необходима. В любом случае упускать этого человека из вида мне не хотелось, напротив – я хотел, чтобы он был рядом, под рукой, когда и если я всё же созрею до осуществления своей ещё не написанной программы.

Но его рапорт лежал передо мной, он был стандартно-типовым, лишних сущностей не содержал, а в качестве причины были названы размытые «личные обстоятельства». Скорее всего, обычная отговорка, когда не хочется писать правду. Про семью Валентина я ничего не знал – вроде у него был сын и, наверное, должна быть жена, ещё он говорил об отце, который владел «Победой»… Слишком мало, чтобы понять, чем живет этот человек, слишком мало, чтобы хотя бы представить себе те обстоятельства, которые сподвигли его на написание этой бумаги.

Я смотрел на него и ждал ответа, а он смотрел в сторону и ничего не говорил. Потом Валентин всё же перевел взгляд на меня и медленно покачал головой.

– Нет, не стоит, – решительно сказал он.

И при этом медленно прикрыл и снова открыл глаза, а я мысленно обреченно вздохнул. За неполный год, проведенный в этом времени и в этой версии Комитета, я почти привык к постоянным играм, в которые играют его сотрудники, серьезные люди в любых других проявлениях. Наверное, я не ожидал этих игр от Валентина – мне казалось, что у него немного другой склад характера. Но, видимо, это становится второй натурой.

Впрочем, моё замешательство длилось недолго. Я собрался и медленно, с расстановкой, сказал.

– Хорошо. Пусть так. Оставляй это заявление, но учти – просто так от нас уйти не получится.

– Почему? – неподдельно удивился Валентин. – Я слышал, следователя одним днем…

– На майоре Бардине не висело несколько неотложных дел, и на нем не было ничего завязано, – терпеливо объяснил я. – А на майоре Васильчикове дело висит и на нем кое-что завязано.

– Якобсон? – он слегка скривился.

– Он самый, – подтвердил я. – Генерал-майор Бобков поручил в следующий понедельник передать его дело в суд. Это требование Коллегии.

Я немного сгустил краски, но, в принципе, не слишком погрешил против истины.

– Коллегии… – протянул Валентин. – Что ж, тогда понятно… Хорошо, на неделю согласен.

– Согласен он… – проворчал я. – Всё, тогда занимайся этим Тошей и сделай так, чтобы ни один прокурор не подкопался.

Одновременно я подвинул к нему лист бумаги с наскоро нацарапанным карандашом словом «Прага» и цифрами 14.00. Он посмотрел на них, кивнул и ответил:

– Так точно. Разрешите идти?

– Иди, паяц… – буркнул я. – Неделя на всё про всё, понял?

– Да чего тут не понять…

Я ещё несколько минут смотрел на закрывшуюся за Валентином дверь кабинета. По нему было видно желание рассказать мне, по какой причине появился этот рапорт – я скосил глаза на листок, – но он почему-то не хотел или не мог говорить об этом открыто в моем кабинете. Скорее, не хотел – слухи о тотальной прослушке всего и вся, которую ведет КГБ, появились не в перестройку. Те, кто работал в нашей Конторе, должны были представлять истинное положение дел, но и они поддавались общей панике. Далеко ходить было не надо – мой сумской начальник и нынешний генерал Чепак щедро разбрасывал свою паранойю на окружающих, заставляя их делать странные вещи ради мнимой иллюзии безопасности.

Но Чепаку это было простительно – он действительно прошел через многое, многое видел и слышал, о чем-то знал, о чем-то догадывался, и его осторожность, наверное, не раз спасала его карьеру или даже жизнь. Откуда эта паранойя взялась в тепличном, по большому счету, сотруднике валютного отдела Второго Главного управления? С другой стороны, даже мы с Максом некоторые разговоры вели в стороне от возможных прослушивающих устройств, хотя казалось бы – кому нужно слушать наши с ним беседы? Но и говорить о той же валюте или ставках на Олимпиаде в открытую не хотелось. В общем, ничего необычного Валентин не продемонстрировал, кроме желания конфиденциальной беседы.

Ну а совместить эту беседу с обедом с приличном ресторане сам бог велел

Глава 3
«Стирают с людей имена»

Я так и не узнал, по какой причине «мой» Орехов предпочитал ресторан «Прага» – в его памяти ничего подобного мне не попадалось, либо я не мог правильно сформулировать запрос. Но факт оставался фактом, так что этот Орехов иногда встречался здесь с агентами или же просто обедал – разумеется, не по вечерам, а днем, когда народ тут был вполне приличный и обыденный. Я от этой привычки отказываться не стал, тем более что посещение «Праги» обходилось не слишком дорого, в часы моих визитов не нужно было совать пятерку или десятку жуликоватому администратору. Кроме того, здесь имелось что-то вроде бизнес-ланча – называлось это «комплексным обедом» и обходилось лишь немногим дороже, чем те же блюда в нашей столовке.

Поэтому в час дня я убрал рабочее место, отправил секретные бумаги частью в сейф, а частью – в первый отдел, после чего сообщил дежурному, что отбываю по делам службы и покинул мрачное здание на Лубянке. Валентин наверняка проделал что-то похожее, но мы с ним не пересеклись. К тому же я не без оснований подозревал, что он и сейчас воспользуется службой бесплатной аренды автомобилей, но мне было в удовольствие проехаться на метро пару остановок и пройтись в толпе по переходу между «Библиотекой Ленина» и «Арбатской».

В «Праге» я оказался чуть раньше назначенного времени, поэтому никуда не торопился. Спокойно сделал заказ, дождался и не спеша поел. А Валентин опоздал – он появился минут на пятнадцать позже и многословно извинялся за то, что не смог приткнуть «Волгу» прямо перед дверьми ресторана.

– Без проблем, – улыбнулся я. – Я и думал, что ты пешком не поедешь, поэтому и не ждал тебя вовремя.

Конечно, с парковками в Москве 1972 года было много проще, чем будет через полвека, но центр столицы и сейчас недаром носил это гордое название – многие работники окрестных учреждений приезжали на работу на собственных или служебных машинах, забивая своими железяками все обочины на многие километры вокруг.

– Не люблю быть предсказуемым, – он тоже улыбнулся. – Но на метро ездить не люблю ещё больше. Тут можно говорить?

Я демонстративно огляделся. Огромный зал ресторана был забит едва ли наполовину. Я выбрал местечко у стены подальше от панорамных окон; пока я ждал Валентина, одна компания уже ушла, и за этот столик села парочка среднего возраста – мужчина флиртовал с женщиной, а та делала вид, что не понимает его намеков. Разумеется, и среди наших топтунов имелись люди с актерскими талантами, но эти играли настолько бездарно, что я мысленно вычеркнул их из списка подозреваемых в работе на КГБ.

– Если не орать на всю Ивановскую, то можно, – разрешил я. – Но советую сначала сделать заказ и дождаться его. Комплексный обед у них сегодня вполне съедобный. И водки можно взять… что-то мне подсказывает, что твои новости насухую слушать будет очень болезненно.

– Это да… – протянул Валентин и последовал моему совету.

Я же просто ещё раз сканировал наших соседей. Официанты, конечно, были кем-то вроде осведомителей, но они, как правило, сообщали своим кураторам только о каких-то выходящих за рамки вещах, к которым два мирно обедающих и негромко беседующих джентльмена явно не относились. Остальные, то есть рядовые клиенты – это своеобразная лотерея, особенно если наши коллеги вели меня или Валентина, но с этим ничего поделать было невозможно. Только говорить негромко и вполголоса, но не слишком сильно скрываясь, чтобы возможные соглядатаи тоже видели, что мы ничего дурного не замышляем.

Обед у Валентина занял минут двадцать – пока заказал, пока принесли. Водку почему-то нам доставили сразу, и покрытый ледяной испариной графинчик призывно маячил в центре стола всё это время. Я тоже сделал заказ – то, что подходило в качестве закуски, чтобы не пить, как алкаш в подворотне.

Но наконец Валентин закончил трапезу, я разлил водку и мы чокнулись.

– Ну, за успех нашего дела, – громко сказал я и добавил много тише: – Так что у тебя произошло?

* * *

Валентин выпил свою рюмку, я его поддержал. Он немного помолчал, словно собираясь с духом.

– Знаешь, Виктор, есть немного вещей, которых я боюсь, – сказал он. – Когда я был студентом, у нас забрали одного паренька… обычная история – сказал что-то не то и не там, где нужно. Наверное, то, что он сказал, вообще говорить не стоило, я там не присутствовал, поэтому не знаю. Но дело в том, что мы с этим пареньком, можно сказать, дружили, и будь дело в тридцатые, а не в конце сороковых, я бы, наверное, пошел по этапу с ним за компанию. Не потому, что я что-то не то сказал, а потому что мог это сделать. Тогда я боялся, что придут и за мной, и на комсомольском собрании тоже поднял руку, как все. А в Комитет… тогда ещё Министерство… я пришел в пятьдесят втором, летом. Ты знаешь, каким оказался следующий год?

Я кивнул.

– Знаю.

– Тогда должен понимать, что и тот мой страх, возможно, был как-то оправдан, – продолжил Валентин. – А потом – как отрезало. Грибанов помог, он по каким-то своим соображениям взял меня под крыло, объяснил, что к чему, потом и бояться стало… ну, наверное, не модно, пусть чистки продолжались, но уже без ссылок и…

В воздухе повисло слово «расстрелы». Ну да, при Хрущеве уже не стреляли, просто выгоняли из Конторы, и чаще даже не с волчьим билетом, позволяя устроиться где-нибудь ещё, даже помогали таким отставникам, чем могли. Грибанов – хороший пример, сейчас он прямо-таки писатель и сценарист, хотя и шифруется от всех, легенду себе создал железобетонную.

– Валентин, я почти понимаю, как оно было раньше, говорил с Молотовым и Маленковым, они кое-что объяснили, – сказал я. – Хочешь сказать, что сейчас ты снова испытал тот страх?

– Почти, – выдавил он из себя. – Не тот, но очень похожий.

– И что это было?

Он снова с легким сожалением покосился на графинчик с водкой. Я понял его взгляд правильно, разлил, мы чокнулись и выпили.

– Это был хороший знакомый, – сказал он. – Не друг, не приятель, даже не начальник. И когда этот знакомый советует уйти из твоей группы, обещая в случае неповиновения закатать в асфальт… и всё это – с невинным лицом, с таким лицом с младенцами сюсюкают.

Это было любопытно.

– То есть он вполне мог осуществить эту угрозу? – поинтересовался я.

– Не он лично, – Валентин помотал головой. – Но тот, кто его послал – думаю, мог. Вернее, уверен, что мог, иначе бы этот рапорт так и не появился на свет, и ты бы его не прочитал. Когда он это говорил – ну, про асфальт, – на меня прямо пыхнуло оттуда, из сорок девятого и пятьдесят второго. Он, кстати, тогда уже работал и в немалых чинах по тем меркам. Да и сейчас…

Фамилию своего собеседника он не называл, а я не собирался её спрашивать. Что я сделаю с этой фамилией? Пойду к Бобкову и начну просить о вмешательстве – помогите, хулиганы зрения лишают? Глупости. Этот человек с легкостью заявит, что никому он ничего не обещал, что Валентину показалось. И поверят именно ему – если он уже в конце сороковых был в немалых чинах и сохранил своё место во время последующих событий, то определенный авторитет у него имеется. Правда, я подозревал, что это кто-то из Второго Главного, но мои догадки к делу не пришьешь. Да и неважно это.

В принципе, Валентин принес мне две новости – одну, как водится, плохую, а другую – хорошую. Плохая заключалась в том, что мой метод ведения следствия в отношении диссидентов поломал кому-то какие-то планы, и этот кто-то был лицом достаточно влиятельным, чтобы попросить действующего сотрудника и даже начальника намекнуть одному из членов следственной бригады, что ему было бы неплохо из этой бригады выйти. Не потому, что там становилось опасно, а просто так – небольшая палка в колеса. Вместо Валентина пришлют другого сотрудника валютного отдела, и он, возможно, будет даже относительно компетентным, чтобы не мешать нам с Якобсоном. Возможная проблема была в том, что этот новый сотрудник появится, например, через пару недель или через месяц, и у нас образуется простой, который будет выглядеть не очень привлекательно в годовых отчетах Пятого управления.

Хорошая новость заключалась в том, что Валентин не имел ничего против меня лично, и я всё ещё мог рассматривать его в качестве одного из членов своей пока не существующей команды по изменению СССР. Правда, меня смущало то, что он мог выйти из той команды, если знакомый снова пообещает закатать его в асфальт, но это деятельность группы была на виду и обсуждалась на Коллегии Комитета. Команда же будет – если будет – действовать подпольно, насколько это возможно в условиях СССР образца 1970-х годов. Иначе – здравствуй, заговор с целью свержения государственного строя. Такой статьи в Уголовном кодексе РСФСР сейчас нет – его составители даже не подумали о том, что кто-то возьмется организовать нечто подобное, – но при известном желании можно подтянуть хотя бы ту же 77-ю статью «Бандитизм», где верхней планкой наказания является банальный расстрел.

Впрочем, с хорошей новостью я пока ничего делать не собирался, а последствия плохой хотел купировать, насколько это возможно. Вечером доложу о ситуации Бобкову и попрошу наложить на рапорт резолюцию – что-то вроде «отложить до известных событий». Известные события – суд над Якобсоном; по моим расчетам, на него нам нужно около трех недель. Так что поработает Валентин в группе до Нового года, а знакомому так и скажет – не отпустили. Но, в принципе, можно его прикрыть и посерьезнее.

– Понятно, – сказал я. – Что ж, асфальт – это серьезно, и я не шучу. Но ты уж прости, выхода у нас особого нет. Бобков тебя сразу не отпустит, будешь отрабатывать до конца суда над Якобсоном. В общем и целом – до Нового года. Поэтому завтра идешь в поликлинику, жалуешься на сердце и ложишься на обследование. На очень серьезное обследование, которое займет весь остаток месяца. Дело я у тебя заберу, отдам одному из своих следователей… Формально ты числишься у нас в группе, поэтому всё будет по инструкциям, а нам никого нового из вашего отдела не пришлют. Тебя устраивает такой расклад или я чего-то не знаю?

Валентин задумался – причем надолго, минут на пять. За это время мы успели почти полностью опустошить графин с водкой, но на разок в нем ещё оставалось. Я разлил остатки и взял в руки стопку.

– Если не хочешь или не можешь, не отвечай, – сказал я. – Тогда я после возвращения в управление подпишу твой рапорт и отдам его Бобкову, завтра уже будешь свободен. Претензий к тебе у меня нет, характеристику напишу честную.

Это была ещё одна традиция Конторы в дополнение к рапортам по каждому чиху – характеристики на подчиненных. Правда, мало кто ими так заморачивался, как Чепак, обычно это были отписки, из которых ничего не следовало, но это тоже входило в традицию, и те, кто читали такие писульки, понимали: данный субъект сильно не накосячил, но и подвигов не совершил. Обычная рабочая лошадка, которую можно использовать по назначению, если четко поставить задачу и регулярно контролировать ход её выполнения. Впрочем, таких в любых присутственных местах было подавляющее большинство, так что никто Америку не открывал. Я же собирался написать на Валентина что-то условно-положительное, что может помочь ему в продвижении по службе. Конечно, помочь не так, как посаженный за решетку Якобсон – причем больничный тут не учитывался, главное запись в соответствующей графе, – но поможет. Условно-положительно.

– Нет, я не могу отказаться от такого предложения, – Валентин помотал головой и тоже взял рюмку. – Ты слишком добр ко мне, если честно. Если бы ко мне пришел подчиненный с такими новостями, не знаю, как бы я отреагировал. Думаю, послал бы далеко и надолго. А ты… вон, комбинацию выдумал, чтобы и нашим, и вашим. Спасибо.

Он выпил, и я последовал его примеру. Мы закусили остатками нашего заказа, потом я поднял руку, привлекая внимание официанта. Советский сервис не был навязчивым, но на прямые просьбы, как правило, откликался. Оплата обеда заняла некоторое время, причем Валентин лишь молча смотрел, как я беру все расходы на себя, не делая попытки всучить мне пятерку, хотя я точно знал, что он не бедствует. Наверное, это что-то значило, но мне было плевать, что именно.

– Значит, так и поступим? – спросил я, чтобы расставить все точки над «ё».

– Да, – он кивнул. – Поеду сейчас в нашу поликлинику, есть у меня одна застарелая болячка, которую они любят рассматривать в стационаре.

– Лучше завтра с утра, а то анализы будут слишком… расплывчатыми.

Я кое-что знал о медицине и понимал, что после поллитры водки на двоих в крови и прочих жидкостях Валентина врачи могут обнаружить даже следы инопланетной живности.

– Нет, они там привычные, сделают поправку, – ухмыльнулся он. – Ты обратно? Подвезти?

Я отказался. Мне ещё с Бобковым сегодня общаться, и мне хотелось хоть немного проветриться.

* * *

– Что это за фортели? – недовольно спросил генерал-майор, разглядывая рапорт Валентина.

Он даже на обратную сторону листка заглянул, но ничего там не обнаружил – и, кажется, его это серьезно расстроило.

Моя виза на листке имелась – «удовлетворить после выписки». Генерала она я не удовлетворила, и мне пришлось объяснять, что означают эти слова. Но про знакомого Валентина и асфальт рассказывать, разумеется, не стал, эти мелочи не стоили генеральского внимания.

– Случается, – я пожал плечами. – Прихватило, поехал сдаваться к врачам. Может, ничего страшного и завтра отпустят. Может, всё серьезно, и тогда он задержится в больнице надолго. В любом случае, дело отойдет майору Трофимову, он в курсе и согласен.

– Почему Трофимову? Якобсона вроде другой вёл… забыл… как его?

– Иванов, – я мысленно улыбнулся. – Только он Якобсона не вел. Когда Бардин ушел из группы, подменял того на паре допросов, пока Валентину дело не передали. А сейчас у него своих клиентов хватает, ещё одного вешать не хочется. У Трофимова пока пауза с Подъяпольским, а Алексеева уже передана в суд. Так что ему в самый раз. И он действительно не против ещё и Якобсона взять.

Из всей бригады Трофимов, кажется, лучше всех – за исключением меня, конечно, – видел выгоды от работы в этой следственной группе. Я был уверен, он уже мысленно примерял погоны подполковника, а его амбиции простирались много дальше должности начальника следственного отдела управления по Москве и области, на которой в моей истории он и встретил развал СССР. Поэтому Трофимов легко брал под козырек, если на нас сваливался новый антисоветский элемент, а мне казалось, что он бы с удовольствием вообще подгреб под себя всю эту братию. К тому же он легко колебался вместе с линией партией и неуклонно проводил нужную политику в заданном направлении. В общем, ценный кадр, которому будут рады и в центральном управлении.

– Что ж… раз так, то и я возражать не буду, – Бобков поставил свою подпись на рапорте Валентина. – Постановление о передаче дела принес?

Разумеется, я явился к начальству с полным пакетом нужных документов. И с Трофимовым успел поговорить. Водка за эти часы почти выветрилась, остались только запах да дикая сонливость. На запах Бобков не отреагировал, на сонливость тоже. Но день клонился к закату, я надеялся вскоре быть дома, комбинация получилась удачной и была одобрена генералом, так что я был доволен собой.

Бобков одобрительно кивнул, когда я подтолкнул к нему пару листков, подписал и их, после чего строго посмотрел на меня:

– Надеюсь, Виктор, ты помнишь про срок?

– Так точно, Филипп Денисович, следующий понедельник, – я чуть улыбнулся. – Не волнуйтесь, всё будет сделано. У нас действительно всё готово. Если бы Валентин не приболел, управились бы за день-два. Ну а так – будет два-три. Запас по времени есть, но тянуть не собираемся.

– Что ж, с этим разобрались, – Бобков замолчал и внимательно посмотрел на меня.

Я терпеливо ел начальство глазами. Говорить что-либо в такие мгновения не стоило – можно не угадать с интонацией и оставить о себе дурное впечатление.

Бобков сдался первым.

– Есть мнение, что тебе стоит подать заявление в партию, – сказал он. – Из комсомола ты же уже вышел?

– Да, Филипп Денисович, по возрасту снят с учета, – ответил я.

– Вот именно, по возрасту, – подтвердил он. – Нужно было сразу в партию вступать.

Насколько я помнил, в будущем считалось само собой разумеющимся, что все офицеры КГБ были членами коммунистической партии, поэтому чуть ли не в первые дни своего пребывания в прошлом я покопался в памяти «моего» Орехова и выяснил интересную вещь. Дело было в том, что кандидат в члены КПСС должен был доказать, что он является авангардом рабочего класса, то есть всех подряд в партию не загоняли. В принципе, несколько лет назад даже в октябрята и в пионеры с комсомольцами никого насильно не гнали – поскольку членство в этих организациях сулило немало «плюшек», желающих и без этого было много. Конечно, «плюшки» октябрят были весьма эфемерными, но комсомольцы сейчас работали настоящим образом, в том числе и над повышением уровня благосостояния своих членов, и угроза «выгнать из комсомольцев» грозила не только моральными страданиями, но и материальными потерями. Кажется, через несколько лет ситуация изменится радикальным образом, но пока заветы Ильича не были пустыми словами.

То же самое касалось и Коммунистической партии, в которой состояло всего пятнадцать миллионов человек на весь многонациональный СССР. В партию старались отбирать лучших, и вопрос, который задал мне Бобков, слышали далеко не все, некоторым приходилось идти на различные ухищрения, чтобы получить хотя бы кандидатскую корочку. Конечно, это членство накладывало определенные обязательства – например, нужно было обязательно посещать партийные собрания, причем не для того, чтобы дремать на задних рядах. Но и наверх двигали в первую очередь коммунистов.

В КГБ, наверное, процент партийных был повыше, чем в среднем по стране, но и тут действовал тот же принцип, который на практике означал, что на высшие посты могли претендовать только истинные коммунисты. Все беспартийные оставались в низовом звене и могли сколько угодно манкировать собрания и другие инициативы, а заодно ставить крест на возможной карьере. Это не было писаным правилом, но это тоже было традицией, которая сильнее любых инструкций.

В общем, после этих открытий я уже и сам подумывал написать заявление – останавливало только то, что самотек в партийной системе Советского Союза не приветствовался категорически, хотя и рассматривался. Но я почему-то был уверен, что мне когда-нибудь сделают предложение, от которого нельзя будет отказаться. Впрочем, отказываться я не собирался, хотя отношение к партии у меня было двойственным. Слишком уж я хорошо помнил одиозную КПРФ, считавшую себя преемником и наследником КПСС.

– Сомневался, что готов, – я чуть покривил душой. – Но если вы считаете, что я достоин – почту за честь.

Это был правильный ответ, и Бобков с довольным видом кивнул.

– Считаем, – сказал он. – Так что завтра с утра иди в партком и пиши заявление. Одним из поручителей буду я, а вторым… второго тоже подберем с умом.

Мне ничего не оставалось, кроме как встать по стойке «смирно» и выпалить в окружающее пространство:

– Служу Советскому Союзу!