Текст книги "Времена не выбирают (СИ)"

Автор книги: Игорь Черемис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Глава 7
«Радость стала вдруг тревогой»

Про Высоцкого я Татьяне всё-таки рассказал, но она почти не отреагировала – то ли под впечатлением от разговоров о моей службе, то ли из-за сытного ужина. Лишь сказала, что поведение бывшего любовника её удивило – у того раньше не было позывов делиться с окружающими тем, что творится у него в душе, он предпочитал, чтобы они сами обо всём догадывались. Но мы списали это на затяжное расставание с алкоголем.

Впрочем, я и сам оказался впечатлен тем, как Татьяна воспринимает мою работу в Комитете, а потому обдумывал эту ситуацию чуть ли не полночи – просто не мог заснуть. А потом продолжал думать по дороге на работу и уже на Лубянке, устроившись в своем кабинете и отложив ненадолго дела.

В принципе, свои взгляды на карательные органы государства я изложил правильно и даже полно. Может, немного перегнул палку – ЖЭК уж точно нельзя было отнести к силовым ведомствам, хотя тамошние работники часто посматривали на жильцов чуть свысока. Но да – порядок в стране надо обеспечивать, система ведомств с перекрестным присмотром ими друг за другом придумана не большевиками, а задолго до них, а потому ломать эту систему не стоит. Она работает – и это главное, а хорошо или плохо – вопрос даже не десятый.

Телефон зазвонил как раз в тот момент, когда я почти убедил себя в том, что всё ещё служу в Конторе не потому, что некий попаданец не желает что-то менять в жизни своего реципиента, а потому, что таков долг каждого патриота, которым я себя считал.

На проводе оказался мой бывший начальник и нынешний первый заместитель начальника управления КГБ по Москве и области Денисов.

– Здравствуйте, Юрий Владимирович, – вежливо ответил я на его приветствие. – Не ожидал вас услышать.

– Сам не думал, что придется звонить, Виктор, – голос у него был чуточку виноватым. – Но тут пришло постановление из горкома… В общем, тебе нужно сдать квартиру.

Сначала я подумал, что ослышался.

– Извините, Юрий Владимирович, тут, кажется, что-то со связью… – пробормотал я. – Что значит – сдать квартиру?

– Да то и значит, Виктор… сам же понимаешь – постановление горкома.

Я всё равно не понял, и ему пришлось объяснять – или, наверное, он обязан был это сделать.

Всё оказалось одновременно и просто, и сложно. Жилье сотрудникам Комитета выдавал не сам Комитет, а исполнительные органы по территориальной принадлежности. Поскольку я работал в московском управлении, то о моем бытии позаботился московский горком КПСС, решения которого неукоснительно проводил в жизнь московский же горисполком. Именно от них я и получил ту двушку на Фестивальной улице, в которой сейчас обитал с семьей. Но поскольку я в какой-то момент стал работать на федеральном уровне, мой городской ордер аннулировали – ну а дальше появилось то самое постановление, согласно которому я должен вернуть доверенную мне жилплощадь обратно.

– Я звонил в горисполком, говорил, что ты остаешься действующим сотрудником Комитета, но там сослались на Виктора Васильевича, а с ним даже Виктор Иванович спорить не возьмется. В общем, времени у тебя – две недели. Потом… честно говоря, не знаю, как всё происходит, если квартиру не сдать, но уверен, что ничего хорошего тебя с супругой не ждет. Тебе есть, куда съехать?

Виктор Иванович – это Алидин, начальник московского управления, и он действительно не будет спорить с Виктором Васильевичем, который носит фамилию Гришин, является главой московских коммунистов и членом Политбюро. Думаю, даже Андропов сейчас не рискнет говорить что-то против Гришина – кандидат в члены Политбюро имеет не такой большой вес в советской иерархии. Так что, видимо, действительно придется съезжать. Жаль, конечно. Я привык к этой квартире, которую уже почти год называл своей. Но, видимо, такова моя планида, и через это надо пройти.

У меня было куда перебраться. Ещё в августе, когда я положил своё удостоверение на стол тому же Денисову, мы с Татьяной обсуждали, что будем делать, если меня всё же уволят из Комитета, а напоследок отберут квартиру. У неё была однушка в Теплом стане от театра – не очень большая, обычная хрущевка, с никаким коридорчиком и миниатюрной кухней; её тоже выдавал не театр, а горком, но вряд ли стоило опасаться, что и с той однушкой московские власти провернут тот же трюк. Для нашей семьи этих хором пока хватит за глаза, а потом можно будет что-то придумать. Или спросить прямо сейчас.

– Найду, – ответил я. – Юрий Владимирович, не знаете, у вас в управлении никаких жилищных кооперативов не планируется создавать? Я бы вступил по старой памяти…

В трубке послышался смешок.

– Планируется, Виктор, планируется, – ответил Денисов. – Думаю, вступишь без проблем. Только дело это не быстрое, сам понимаешь – пока собрание, пока все списки оформят, пока дом построят… Года два, не меньше. У тебя на первый взнос наберется? Если нет – можно кредит организовать, если что, я с Филиппом Денисовичем обговорю, чтобы с его стороны препятствий не было.

Я мысленно вздохнул. Деньги у меня, разумеется, были, и мне даже не нужно было показывать их происхождение – в СССР это было не принято, тем более цены на жилье были смешными, а та же двушка по государственным расценкам обходилась дешевле «Жигулей». Но – время. Впрочем, тут всё происходило примерно так – очень неспешно, без лишней суетливости.

– Нет, Юрий Владимирович, кредит не нужен, да и два года – не такой уж и большой срок, подождем, – бодро сказал я. – Спасибо. И спасибо, что сообщили о постановлении.

– Да ерунда, Виктор, мы же с тобой столько вместе прослужили…

Если бы я сам не сталкивался с Денисовым и не знал о нем из воспоминаний «моего» Орехова, то я бы после этих слов, наверное, уже смахивал скупую мужскую слезу. Но наша совместная служба вряд ли располагала к ностальгии – и, признаться, я вовсе не скучал по тому времени, когда служил в пятом отделе Московского управления. Мне там было очень и очень тесно.

На этом мы и распрощались. А мне пришлось тащиться к Бобкову.

* * *

Бобков принял меня очень оперативно – этим он, кстати, выгодно отличался от Денисова, который любил помариновать подчиненных в приемной. Впрочем, это был своеобразный визит вежливости – я просто докладывал начальнику об изменениях в своей личной жизни и о том, что в ближайшем будущем буду вынужден уделить этому внезапному вопросу какое-то время, оторвав его у других дел.

Бобков обдумывал мою информацию не меньше минуты.

– Да, неприятно, – сказал я. – Я о таких случаях даже не слышал, а у нас много сотрудников из Москвы. Видимо, что-то там ещё есть, о чем Денисов умолчал. Или он о чем-то не знает. Но шут бы с ним, видимо, были причины, будем работать с тем, что есть. Хорошо, что есть, где пожить. Про переезд не переживай. Дам поручение в ХОЗУ, они помогут, опыт есть. На выходных и перевезут тебя.

Это было царский подарок – впрочем, обычно именно так и осуществлялись всякие перевозки тяжелого и габаритного из одной точки в другую. В кино, правда, герои использовали наемные машины с наемными грузчиками, но в реальности удача улыбалась единицам, а остальным помогали именно на работе – благо, почти у каждого предприятия и у каждой организации имелся пробивной завхоз и подшефный автокомбинат.

– Спасибо, Филипп Денисович, – сказал я искренне.

– Благодарить будешь, когда всё благополучно закончится, – буркнул он. – А пока вот тебе для компенсации хорошая новость. Молодец, что заявление в партию быстро написал. Рекомендации тебе дадим – я напишу, Денисова твоего попросим, теперь не откажет, я с ним сам поговорю. А ещё одну напишет товарищ Андропов – я с ним уже беседовал, и он готов поручиться за тебя перед партийной организацией Комитета.

Сказано это было со всей возможной серьезностью, но меня едва не пробило на смех. Слишком хорошо я помнил, во что превратились коммунисты в моем будущем, слишком хорошо знал, как в конце восьмидесятых многие из них жгли свои партийные билеты, доказывая новым властям свою гибкость и стремление следовать курсом, проложенным ветром перемен. Поэтому слова Бобкова я воспринимал как некую репризу клоуна, хотя он на самом деле сейчас верил в то, что я совершаю великий поступок, а честь, которую оказывают мне он сам, Денисов и Андропов, настолько огромна, что взглядом её охватить не получится.

В принципе, так он и было – если учитывать, что на дворе стоял 1972 год. Пару лет назад вся страна – и, конечно, всё прогрессивное человечество – с большой помпой отмечали столетие Ленина, и некоторые артефакты того праздника до сих пор висели на улицах Москвы. Коммунистическая партия Советского Союза была мощной силой, причем и на международном уровне, а тому же Брежневу даже формально не были нужны какие-либо должности – с Генсеком ЦК спокойно вели переговоры первые лица других стран. При этом в коммунисты не брали кого попало – правило рекомендаций выдерживалось пока ещё строго и подходили к нему с определенным пиететом. И если меня в партию порекомендует кандидат в члены Политбюро, то это очень и очень поможет мне, если я решу сделать карьеру по партийной линии.

В общем, кругом одни плюсы, а минусов я не видел – кроме разве что взносов, которые составляли какой-то там процент от зарплаты. Но эти взносы позволяли мне надеяться, что следующее звание вовсе не за горами, как и какая-либо должность, позволяющая чуть сильнее влиять на происходящие события.

Проблема была лишь в том, что я уже провел черту – после весны следующего, 1973 года, повлиять уже ни на что будет нельзя. СССР будет спокойно жить в застойном времени, а через отведенное ему время попросту развалится. Я, наверное, жечь свой партбилет не буду, но положу его в шкатулку для памятных безделушек – я был уверен, что у нас с Татьяной когда-нибудь появится и такая.

– Очень приятно, что Юрий Владимирович согласился, – выдавил я из себя. – Надеюсь оправдать оказанное доверие.

В конце концов, коммунистом я стану даже с поддержкой Андропова не сразу, а через пару лет. За это время всякое может случиться – может, ишак подохнет, а, может, падишах.

– Оправдаешь, куда ты денешься, – добродушно улыбнулся Бобков. – И ещё одна хорошая новость. Юрий Владимирович сообщил, что твои вопросы поставлены в план заседаний Политбюро через пару недель, в четверг. Возможно, потребуется быть в Кремле, чтобы ответить на возникшие вопросы. Об этом нам сообщат позже.

«Прямо во время заседания», – мрачно подумал я.

Но вслух сказал.

– Разумеется. Я рад, что до них дошла очередь. Я думаю, что это очень важные вопросы.

– Важные, важные, – буркнул Бобков. – Всё, иди, занимайся делами.

* * *

Дела, которыми мне стоило заняться, у меня были. Но я снова не мог сосредоточиться на каких-то диссидентах – как и утром, когда катал в голове свой вчерашний разговор с Татьяной. Впрочем, кое-что я заставил себя сделать – то, что не терпело отлагательств, что должно было быть сделано сегодня. А потом обнаружил себя, сидящим за пустым столом, на котором одиноко лежал лист чистой бумаги. И на этом листе, в самой середине, было написано всего одно слово: «Квартира».

Я огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что нахожусь в кабинете один. Миниатюрного видеонаблюдения пока что не имелось, подслушивать коллеги могли хоть до морковкина заговенья, с текущими делами я закончил, а мои мысли, которые преследовали меня со вчерашнего дня, никуда не делись, а вылились в виде этого странного слова на листе бумаги.

Я подумал ещё – и добавил над «квартирой» ещё пару пунктов: Якир и Валентин. Сбоку от Якира я пририсовал стрелочку, которая вела к фамилии Боннер, а сбоку от Валентина в рамочке написал «мистер Икс». Подумал ещё немного – и добавил между квартирой и Якиром ещё одну стрелочку из пустого пространства, которая вела к слову «Высоцкий».

Я очень внимательно смотрел на этот короткий перечень того, с чем мне пришлось столкнуться за последнее время, и думал, что с начала осени непозволительно расслабился. Конечно, у меня были оправдания – тот же ребенок, некоторая суета с песнями на стихи Есенина, за которые я переживал почему-то, как за свои собственные. Но это было именно что оправдания, которые не могли обмануть меня самого – я просто-напросто забыл, где работаю. Я перестал играть, и теперь вынужден был пожинать плоды слишком серьезного отношения к делу.

Да, все эти дела я в первом приближении раскидал. Валентин лежит в больнице и делает вид, что всё ещё работает в моей группе. Якир остался в колонии, а его жалоба отправилась в архив. Из ситуации с квартирой я намеревался выйти целым, пусть и с небольшими потерями. Мы даже с Высоцким не подрались, а всего лишь мирно побеседовали. А ещё…

Справа от своего списка я написал слово «партия» и обвел его двойной рамкой. А чуть ниже появилось слово «Политбюро», которое я выделил уже тремя рамками. А потом эти два слова соединились тонкой карандашной линией со стрелочками туда и обратно, потому что они явно влияли друг на друга.

Правда, теперь схема не выглядела ни простой, ни понятной. Это была какая-то сложная игра, про которую я не знал ничего. Я не знал, кто мой противник – даже не был уверен, что он один, причем склонялся к тому, что вариант нескольких врагов более вероятен. Я не знал, во что именно мы играем – пока что я отбивался по правилам подкидного дурака, но спустя некоторое время рисковал обнаружить, что мы играем в шахматы по правилам шашечного «чапаева». Но хуже всего было то, что я не видел начала этой партии.

Для меня она впервые проявилась, когда Валентин принес мне своё заявление, но нельзя было исключать, что и до этого были какие-то ходы, которые я тупо не заметил. Это означало, что у противника – или у противников – уже имелось серьезное преимущество. Это также могло означать, что я уже нахожусь на пороге проигрыша. Это могло ничего не означать, а тех ходов не было. Но на всякий случай я добавил на самый верх листка несколько кружков со знаками вопроса и даже попытался вспомнить что-то, что могло бы заменить эти вопросительные знаки, но быстро сдался и решительно заключил все кружки в один большой прямоугольник.

После этого я осмотрел схему ещё раз, но уже с другой точки зрения. Мне нужна была ниточка, за которую я могу потянуть, и я видел лишь две возможности для этого. Боннер, Якир или квартира не подходили – первая мне ничего не скажет, второй уже сказал всё, что знал, а третья была предметом неодушевленным, хотя и связанным с главными московскими коммунистами, которые мне тоже ничего не скажут. Оставались Высоцкий и Валентин.

Пункт с Высоцким был не слишком привлекательным – висел в промежутке, ни к чему не вел, и мне не нравился. К тому же этот пункт был связан с тем обетом, который на меня наложили Андропов с Бобковым – я не должен был общаться с актерами театра на Таганке. Конечно, как и любой обет, этот можно было обойти, но я спросил себя, стоит ли это делать прямо сейчас – и мысленно ответил: «нет». Не стоит.

А вот Валентин с его «Мистером Иксом» выглядел очень привлекательно, и вовсе не потому, что так звали героя одной очень недурственной оперетты. Я ещё раз посмотрел на схему, потом решительно разорвал лист на две части, сложил их, порвал ещё раз… А потом сжег в пепельнице – и на несколько минут приоткрыл окно, чтобы выветрить запах паленой бумаги. От декабрьского воздуха в кабинете стало зябко, но я стойко перенес все тяжести службы, как и положено офицеру КГБ.

* * *

К Валентину меня пустили без долгих препирательств – ведомственная больница, врачи понимают особенности нашей службы, и если немного, без лишней наглости, помахать удостоверением, то многое становилось проще. Правда, меня обязали надеть белый халат – старый, обмякший, прошедший через множество стирок, но свои функции, наверное, выполнявший. Я не очень понимал, что это за функции – разве что обозначать уровень моего допуска? А ещё мне в сопровождение выдали медсестру, на которой даже маски не было. Впрочем, тут маски носили, кажется, только в операционных.

Валентин развлекался тем, что лежал на кровати и читал Фенимора Купера – это был «Зверобой», какое-то старое издание, с характерным индейцем на обложке, стоявшим на одном колене рядом с мужественным белым человеком с большим ружьем. Чингачгук Большой Змей и Натаниэль Бампо, если я правильно помнил героев этой книги, которую мне так и не довелось прочитать. Немецкий фильм по ней в СССР всё ещё иногда крутили – я даже в Сумах видел афишу с Гойко Митичем.

А ещё рядом с кроватью стояла стойка с банкой, заполненной чем-то прозрачным; из банки к руке Валентина тянулась тонкая гибкая трубка.

– Привет, – тихо сказал я.

Валентин оторвался от книги и с недоумением посмотрел на меня.

– И тебе – два раза привет, – ответил он, отложив Купера на тумбочку. – Неожиданно.

– Обстоятельства, – я чуть развел руками. – Нужно поговорить.

И выразительно посмотрел на медсестру – тихую с виду девушку, которая усиленно делала вид, что её тут нет.

– Поговорить… Поговорить – это можно, – Валентин неожиданно улыбнулся. – Девушка, можете вытащить из меня эту гадость? Мы с моим товарищем прогуляемся, а потом продолжим.

– Доктор… – пискнула девушка, сразу попытавшись сослаться на авторитет.

– Девушка, – ласково сказал Валентин. – Мы оба знаем, что в этой банке обычная глюкоза, которую назначают без дозировки, для общего поддержания организма. Обещаю, что наша прогулка не займет много времени, а после возвращения я обязательно позволю вам воткнуть иглу обратно. Я даже полежу под вашей капельницей подольше. Договорились? А доктору мы ничего не скажем.

Медсестра ещё колебалась, но уже с заметной долей неуверенности. Валентин посмотрел на меня и чуть подмигнул – так, чтобы девушка не заметила.

Я был сообразительным человеком.

– Действительно, девушка, я же не навсегда его заберу, – я тоже улыбнулся и достал из кармана пиджака шоколадку. – А вам за беспокойство – вот. Надеюсь, этого хватит на полчаса нашей прогулки?

Шоколадку я захватил на всякий случай – во время беременности Татьяны я раздавал их чуть ли не тоннами, и эти мелкие презенты здорово облегчали общение с младшим медицинским персоналом. Помогло и здесь.

Я не заметил, куда медсестра спрятала угощение – «Аленка» просто испарилась из моей руки. А девушка, осуждающе встряхнув головой, тут же подошла к Валентину, отточенным движением извлекла иглу из его руки и быстро забинтовала место укола. Потом она внимательно посмотрела на него, на меня – и строго сказала:

– Полчаса, не больше. Через час начинается обход, и мне бы хотелось, чтобы доктор увидел пациента там, где положено.

Мы с Валентином неторопливо дошли до огромного фойе, встали в углу так, чтобы видеть немногочисленных посетителей и их гостей. Тут было что-то типа курилки – во всяком случае урна с окурками присутствовал. Он закурил, и мы некоторое время молчали. Я не хотел прерывать его отдых от процедур своими вопросами – наверняка глупыми и странными по сравнению с мировой революцией.

Наконец окурок отправился в урну, Валентин оглянулся по сторонам – никто за это время к нам не подобрался. Он пару раз качнулся с пяток на носки и обратно и негромко сказал:

– Спрашивай.

Я обреченно вздохнул. Валентин наверняка предполагал, о чем я собираюсь говорить. Скорее всего, ему это не нравилось, но и посылать меня сразу он не хотел. А, может, и вовсе не собирался этого делать.

– Кто тебя обещал закатать в асфальт?

Глава 8
«Дно под нами глубоко»

Честно говоря, я ожидал, что Валентин просто пойдет в отказ или снова скажет про старого знакомого. Но он лишь хмуро кивнул, помолчал немного и ответил:

– Его фамилия тебе вряд ли что-либо скажет, хотя звание и должность у него немаленькие – полковник и заместитель начальника в одном из отделов моего управления. Но при этом он в органах госбезопасности работает ещё с довоенного времени, многих знает и многие знают его. Очень авторитетный человек.

Я мысленно согласился с Валентином. Заместитель начальника в отделе Второго Главного управления – это уровень подполковника, но эту должность мог занимать и полковник, учитывая, что уже несколько лет табу на присвоение новых званий сотрудникам КГБ сняли. Это в Сумах полковник мог руководить целым областным управлением; в московском управлении полковники уже командовали отделами – с прицелом на то, что лучшие из них прыгнут дальше, в заместители начальника управления, как случилось с Денисовым. Ну а полковник в центральном аппарате КГБ – дело обычное, их там действительно легион, всех не узнаешь и не запомнишь, даже если поставить себе такую цель и тебя не прихватят за возможный шпионаж в пользу вероятного противника.

При этом отсылка к долгому сроку службы в Конторе на меня особого впечатления не произвела – этот полковник мог начинать с самых низов, в войну служить каким-нибудь сержантом, то есть лейтенантом по общевойсковой классификации. Ну а после войны оказаться в тихом местечке – в СССР такие водились в избытке – и потихоньку расти в чинах, которые в какой-то момент переставали соответствовать квалификации и образованию. Чепак, кажется, нигде толком не учился – только какие-то краткосрочные курсы прошел ещё в войну, – а практику работы постигал непосредственно в противостоянии с врагами народа и партии.

В принципе, и этот анонимный полковник мог пройти такой же путь, сохранив повадки ещё тех, людоедских времен. Отсюда и угрозы закатать в асфальт – правда, мне казалось, что эта угроза из более поздних эпох, но, видимо, я просто был не в курсе настоящего положения дел.

– Да, не думаю, что я знаю его фамилию, – сказал я. – Ты под его началом работал?

– Нет, – Валентин покачал головой. – Он в другом отделе, не в валютном и не в том, где я служил раньше. Но мы пересекались, сам же знаешь, как это бывает – создают группу, каждой твари по паре. Вот мы с ним и оказались такими тварями. Он тогда майором был, а я капитаном. По французу одному работали… Работал он, кстати, неплохо.

– Это в пятидесятые? – уточнил я.

– Да, в самом конце. Он тогда в Четвертом управлении был, вместе с Филиппом Денисовичем. [1]

Наверное, по моему лицу пробежала тень, но я надеялся, что Валентин, занятый своими переживаниями, не заметил этого. Дело в том, что наличие в КГБ Четвертого управления стало для меня откровением. В этом времени я уже привык, что на месте «четверки» имеется пробел в нумерации, и относился к этому спокойно – может, так вводят в заблуждение различных шпионов. А в будущем я вообще не обращал на это внимания, да и не вдавался я в тонкости истории органов государственной безопасности.

Я быстро покопался в памяти «моего» Орехова – там тоже ничего на данную тему не было.

– А было такое управление? – небрежно спросил я. – Никогда не слышал.

– Немудрено, – криво усмехнулся Валентин. – Его создали в пятьдесят четвертом для борьбы с антисоветским подпольем и враждебными элементами. Что-то вроде вашего пятого управления, но более узконаправленное. Пятое тогда тоже было, контрразведкой занималось, как и шестое, оно тоже было специализированное, по транспорту. Мне предлагали перейти в четвертое, но Грибанов не пустил. А в шестидесятом что-то произошло – все эти управления схлопнулись, оказались отделами во Втором Главном, а начальника Четвертого отправили в отставку. Что произошло – не знаю, не спрашивай. Я даже слухов никаких не слышал.

Про слухи Валентин, наверное, преувеличивал, но вряд ли слишком сильно. В те годы он был относительно молодым сотрудником, и коллеги могли с ним не откровенничать. Способы узнать правду у меня имелись, хотя и зыбкие. Можно было ещё разок съездить в Киев и поговорить с Семичастным – уж он-то точно должен быть в курсе этого дела. Или прямо здесь в Москве как-то встретиться с Шелепиным, который именно во время этих реформ был председателем КГБ… Но есть высокий шанс, что мне ничего не расскажут ни тот, ни другой. Я отбросил пустые мечтания и спросил:

– А кто был начальником «четверки»?

– Питовранов, ты его должен знать, ты же учился в школе, – ответил Валентин.

Я покопался в памяти и вынужден был признать, что да – знаю. Но не своей памятью, а памятью «моего» Орехова.

* * *

Для меня из будущего Питовранов был неким реликтом системы НКВД-НКГБ-МГБ сталинского времени, там было много сотрудников со странными фамилиями. Для кого-то это были оставшиеся с революционных времен псевдонимы, кто-то был родом из Прибалтики, Закавказья или из местечек Украины и Белоруссии, а, как известно, нет такого слова, которое не могло бы стать фамилией для еврея. К тому же евреи из черты оседлости после переезда в другие области частенько брали созвучные имена и фамилии, что запутывало ситуацию донельзя. Вот и остались в летописях органов госбезопасности Паукер, Бокий, Уншлихт, Трилиссер или Беленький. А вместе с Берией под критику партии попали Деканозов, Кобулов, Влодзимирский и Мешик.

В общем, для меня фамилия Питовранова относилась к преданьям старины далекой. Но для Орехова это был относительно знакомый человек – в шестидесятые годы Питовранов руководил Высшей школой КГБ и воспитывал будущих сотрудников Комитета в нужном духе. Правда, Орехов плохо помнил именно Питовранова – тот очень-очень редко общался с простыми курсантами, а часто даже на общих построениях не присутствовал, вместо него был заместитель. Я подумал, что для Питовранова этот пост был эдакой синекурой, куда его отправили после расформирования того самого Четвертого управления. [2]

Но Орехов был не в курсе перипетий биографии Питовранова, и его память помочь мне в этом вопросе не могла. Не знал он и того, где этот деятель обретается сейчас – может, и помер уже давно.

– Да, Питовранова встречал во время учебы пару раз, но что и как – не в курсе, он же курсантам не докладывал, – усмехнулся я. – А почему этот твой полковник застрял на замначальнике отдела?

– Служит он там, – буркнул Валентин. – Ты, наверное, не знаешь, но есть служба и служба. Мы вот просто служим, выполняем свои должностные обязанности, прописанные в инструкциях, иногда двигаемся по служебной лестнице. А есть такие сотрудники, которые выполняют и другие поручения, в том числе и такие – служить там, где надо. Опять же – не спрашивай, это только догадки. Но полковник этот очень непростой, в другой ситуации он вполне мог и до заместителей Андропова добраться. Но его поставили на эту должность – и он там работает. И будет работать, сколько нужно.

Я не стал спрашивать, кому это нужно. В своем будущем я читал про то, что КГБ был очень неоднородным, а во времена Андропова шла подковерная борьба между теми, кто ориентирован на Запад, и теми, кто считал, что Запад надо закатать в стекло ядерными фугасами. Что-то там было и про «глубинное КГБ», то ядро, которое было сформировано ещё в тридцатые. В принципе, те теории вполне могли оказаться верными, и этот полковник, если судить по дате его прихода в органы госбезопасности, как раз был из этих, глубинных. Но в случае с Валентином он действовал не по своей инициативе, а передавал чьи-то пожелания. Чьи именно – неизвестно. Я даже узнать об этом не надеялся, потому что это невозможно, меня к этому полковнику даже не подпустят, Бобков отмахнется от моей просьбы, да и Андропов, если я к нему попаду на прием, лишь удивится завиральным идеям. К тому же я не мог им обосновать свой интерес к этому сотруднику, не раскрывая Валентина, а делать этого было категорически нельзя – если его опасения справедливы хотя бы наполовину, то в асфальт его всё же закатают, а мне бы этого очень не хотелось. Конечно, можно было самому использовать прием из тех же девяностых – подговорить Макса, отловить полковника и вывезти его в дальний лес в багажнике «Москвича»… Но этот вариант я оставил про запас.

– Виктор, а чего ты вдруг решил поднять эту тему? – вдруг спросил Валентин.

У меня мелькнула мысль отделаться от него каким-то ничего не значащим объяснением. Но прямо сейчас я понял, что врать нельзя. Я мог ошибаться, но врать ему не имел права.

– Знаешь, я не очень верю в совпадения, – сказал я. – Но сначала был твой рапорт, потом – взбрык Петра Якира, иначе его писульку не назвать. А сегодня я узнал, что у меня отнимают квартиру, которую выделили, когда я служил в Москве. Ну и ещё пара моментов, но не уверен, что они в эту череду случаев укладываются.

– Квартиру отбирают? – удивился он.

– Ну да. Дали по ордеру из горисполкома, пока по Москве работал, теперь забирают по постановлению всё того же горисполкома. Мол, если я перешел в центральное управление, пусть кто-то другой обеспечивает меня жилплощадью. Но разберемся, пожить есть где, а потом обещали с кооперативом помочь.

Валентин задумчиво кивнул.

– Ни разу про такое не слышал, – глухо сказал он. – А с Якиром что?

– Да какой-то доброжелатель нашел для него лазейку, чтобы тот вышел на свободу… – объяснил я. – Ненадолго, конечно – после такого фортеля он бы сел лет на пять минимум. Но лазейка была, её кто-то обнаружил и настойчиво посоветовал ему этой лазейкой воспользоваться.

– Хитро, – улыбнулся он. – А что за доброжелатель, не знаешь?

– Нет, – я мотнул головой. – К Якиру информация попала от жены Сахарова. А её, как ты, наверное, знаешь, трогать нельзя.

– Знаю, – сказал он. – То есть – тупик?

– Тупик, – согласился я. – И с квартирой тупик, там всё упирается в горком и Гришина, а это, сам понимаешь, не мой уровень. И с твоим полковником тупик. Одни тупики и никакого просвета.

* * *

Я слегка слукавил. Вернее, в отношении Якира и квартиры я был честен, а вот в случае с эти полковником, который любил закатывать людей в асфальт, ниточка имелась. Он перестал быть простым «мистером Икс» на моей схеме, а от квадратика с ним появилась ещё одна стрелочка, уходящая в заоблачные дали. И я готов был голову дать на отсечение, что из этих же далей можно было провести линии и к Якиру, и к тем, кто лишил меня квартиры. И, возможно, даже к Высоцкому. Но Валентину об этом знать не стоило. Я ему и так открыл душу чуть шире, чем должен был. Впрочем, справедливости ради – и он тоже раскрылся мне совсем не так, как следует раскрываться коллеге, а фактически – случайному знакомому, пусть и с таким же бордовым удостоверением.

– Под тебя копают, – констатировал Валентин.

Я улыбнулся.

– Знаешь, я догадался.

– Одно дело – догадки, другое – твердая уверенность, – Валентин не обратил внимания на мою улыбку и остался серьезным. – Я видел такое в самом начале службы, ещё при… – в воздухе повисло непроизнесенное слово «Сталин». – И позже тоже видел. И не раз. Под меня тоже копали, когда начальника нашего управления сняли, кто-то очень хотел, чтобы я отправился вслед за ним. Но на меня у них ничего не было, прижать меня было нечем, вот они и создавали… хммм… ситуации. Чтобы я дергался по мелочам, не знал, за что хвататься. Спасибо одному… знакомому, который меня прикрыл и вывел из-под удара.