Текст книги "Времена не выбирают (СИ)"

Автор книги: Игорь Черемис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Глава 20
«Последний слабый след»

– Что мы хоть отмечаем? – поинтересовался Валентин.

– Моё новое звание, – меланхолично объяснил я, открывая новую бутылку пива.

Эльдар Рязанов уже написал пьесу про иронию судьбы, она, кажется, даже шла в каких-то театрах, но до фильма оставалось три года, так что советские мужчины ещё не знали, что 31 декабря они традиционно ходят в баню. Я это знал, а потому зазвал выписавшегося из больницы Валентина в Сандуны – просто потому, что ни разу в них не был и хотел ликвидировать пробел в своих знаниях. В принципе, ничего выдающегося – толпы людей по случаю воскресенья, слабый пар, но вполне приличное бутылочное пиво неизвестной мне марки «Московское». Валентин, кстати, предлагал отлакировать водочкой, но я наотрез отказался – не хватало ещё обнаружить себя за пару часов до двенадцати в Ленинграде в квартире симпатичной блондинки и без копейки денег. Расстраивать Татьяну в мои планы не входило. Валентин выслушал мои доводы и согласился с ними – хотя признался, что пиво не входит в число его любимых напитков. Как любой советский офицер – за исключением меня – он предпочитал патриотичную водку.

– Подполковник в двадцать восемь лет? – прицокнул он языком. – Что ж, за это грех не выпить.

– Почти в двадцать девять, – поправил я. – Через месяц с небольшим день рождения.

– Тем более! – он коснулся своей бутылкой моей, чтобы изобразить нечто отдаленно напоминающее звон бокалов.

С приказом меня ознакомил помощник Андропова в пятницу, на следующий день после заседания Политбюро. Вернее, это были два приказа – один, «особой важности», прикреплял меня к торгово-промышленной палате СССР в качестве советника заместителя председателя этой палаты. О должностных обязанностях в приказе не было сказано ни слова, но я не обольщался – тем самым зампредом был Питовранов. Второй приказ был более лаконичным, в нем говорилось о том, что мне было присвоено внеочередное звание подполковника – «за особые заслуги перед государством». Расписавшись за ознакомление, я мельком подумал, что если бы меня сразу сделали полковником, то я бы за год поменял три маленькие звездочки на три средние – это было бы красивее. А так звезды, конечно, стали побольше, но одна из них куда-то потерялась. Впрочем, другим сотрудникам Комитета такой экспресс по званиям мог только сниться – если они, конечно, не были внебрачными детьми первых лиц СССР. Мне казалось, что Андропов чувствовал какую-то вину за то, что всё сложилось именно так – и пытался хоть немного смягчить для меня последствия.

Это повышение, разумеется, мало что меняло в моей жизни. Вряд ли Питовранов позволит мне козырять своими погонами направо и налево, а через три месяца я и вовсе отдам свое новенькое удостоверение помощнику Андропова – или ему самому, – и превращусь в обычного гражданина Советского Союза. Конечно, всё, видимо, будет не так просто, но моё будущее пока что было слишком туманным. В конце концов, Питовранов может во мне просто-напросто разочароваться – и то самое удостоверение окончательно спишут в архив, как и подполковника КГБ Виктора Орехова.

Впрочем, я решил подчиниться приказу председателя Комитета и не беспокоиться о том, чего изменить не мог. А потому вызвонил Валентина, которому врачи позволили встретить Новый год дома, и пригласил его посидеть в бане. А он почему-то не стал отнекиваться и сразу согласился.

Насколько я знал, Алтайский хотел видеть Валентина в своем отделе, но сам Валентин пока не был в курсе будущего изменения своего места работы и того, что отсчет его стажа до следующего звания возобновляется. Об этом Алтайский прямо не сказал, но намекнул вполне прозрачно. Я же со своей стороны написал Валентину честную характеристику, не превознося его заслуги, но не замалчивая и достижений. Видимо, этого вполне хватило. Впрочем, просвещать его в мои планы не входило.

Новый отдел, кстати, собирался заниматься не только и не столько диссидентами – они по-прежнему оставались в ведомстве Бобкова и Пятого управления. Речь шла о чем-то вроде моих иноагентов, то есть тех, кто продвигает в СССР западные ценности. Я подозревал, что этот отдел будет присматривать и за подпольными рок-музыкантами, среди которых эти ценности продвигает каждый второй, не считая каждого первого, но глубоко лезть в задачи нового подразделения Второго Главного управления не стал – мне уже всё равно, а лишние тайны потому и называются лишними, что могут аукнуться в самый неподходящий момент. Это не отменяло того, что я, в принципе, был бы не против поработать там – мне это казалось более интересным, чем «чистые» диссиденты Бобкова.

– И всё же жаль, что ты не хочешь по стопочке пропустить, – сказал Валентин. – Не дело такое событие пивом отмечать.

– Не дело, – согласился я. – Но нам ещё с семьями у телевизоров сидеть, вряд ли они будут рады, если мы приползем на бровях.

– Да чего там будет…

– Валентин, – прервал я его.

Он посмотрел на меня и слегка смутился – вспомнил тот наш разговор, где я предупреждал его о вреде пьянства и опасностях алкоголизма.

– Да, понимаю, – чуть виновато сказал он. – Просто расслабился.

– Ты в такой организации работаешь, что расслабляться нельзя, – наставительно сказал я.

– Иногда всё же можно, – буркнул он. – Невозможно постоянно жить, словно на работе.

Я улыбнулся. У Валентина стаж в Конторе был больше, чем у меня и «моего» Орехова вместе взятых, но он откровенно выбивался из образа сотрудника КГБ, который всегда на посту. Я списывал это на тот удар, который он перенес на самом пике карьеры – скоропостижное увольнение начальника, которого он явно уважал, последующий наезд «орлов» Питовранова и перевод в валютный отдел, ставший для него тупиком. Я был уверен, что ему нужно немного времени, чтобы привыкнуть к новой реальности и вспомнить былые навыки – если он этого не сделает, ему будет не слишком хорошо под руководством Алтайского. Но я верил в то, что этот человек сможет всё преодолеть, в том числе и свою тягу заливать спиртным неприятности.

– Хорошо пошла… – Валентин сделал ещё глоток, отставил бутылку и принялся за рыбу. – Виктор, а чего ты решил уходить?

* * *

По то, что я фактически никуда не ухожу, я ему не говорил. И про Питовранова тоже не сказал, поскольку сам находился в неопределенной ситуации, не зная, существует ли та самая «Фирма» и имеет к ней отношение бывший генерал КГБ, которые, разумеется, бывшими не бывают. Андропов, конечно, очень прозрачно намекнул на истинное положение вещей, но те его слова могли быть и частью одной из игр, в которые играл председатель Комитета.

Я оглянулся по сторонам. Соседи у нас были, но все они занимались тем, чем занимаются обычные люди в банях – то есть сидели в простынях, пили пиво и обсуждали мировые проблемы. До нас им дела не было. На наружное наблюдение я решил не закладываться.

– Потому что мои предложения были отклонены на высшем уровне, – скупо объяснил я.

– Иноагенты? – уточнил Валентин.

Я кивнул.

Про иноагентов он знал и раньше, слухи по Комитету ходили, да и я ничего не скрывал. Про реабилитацию Сталина всю подноготную знали я, Андропов, Бобков и, возможно, Питовранов – хотя можно ли считать его полноценным сотрудником? Но народ по курилкам шептался, до меня эти шепотки тоже доносились, хотя подробностей, как водится, никто никому не сообщал.

– Не только, – добавил я. – Ещё я предлагал реабилитацию Сталина.

Валентин замер с немым восхищением в глазах.

– Это тебе зачем понадобилось?

Пришлось объяснять – я повторил те свои тезисы, которыми пытался убедить членов Политбюро в своей правоте. Валентин какое-то время думал, потом кивнул.

– В принципе, логично, но это был непроходной вариант, – сказал он. – Спросил бы у меня, я бы тебе сразу сказал.

Я снова улыбнулся.

– Я и сам это знал, но у меня была надежда, – ответил я. – Теперь её не осталось. Они не хотят спасать страну, они хотят, чтобы ничего не менялось. А это тупик и застой.

Валентин бросил на меня быстрый взгляд.

– Опасный разговор, – сказал он.

– Можно его завершить, – согласился я. – Мне уже всё равно, а тебе ещё работать и работать.

– Ну уж нет, – ухмыльнулся он. – Продолжим. Мы сейчас не на работе, у нас законный выходной… у меня точно, а ты вообще по отдельному списку проходишь. Ты что-то знаешь?

«Конечно, знаю».

– Предполагаю, – поправил я. – Но, боюсь, мои предположения вскоре начнут сбываться.

– И что же ты предполагаешь? – поинтересовался Валентин.

Я смотрел на его лицо и видел там настоящий интерес. Всё же он болел за страну, и годы, проведенные на третьих ролях во второстепенном отделе, не смогли до конца задавить его интерес к службе. Но в любом случае я уже сказал столько, что последующее молчание будет просто-напросто нечестным.

– Мы проиграем, – сказал я. – Я это увидел ещё в начале года, пытался придумать, как можно хотя бы немного оттянуть крайний срок, после которого уже всё будет напрасно. Работа по диссидентам была частью моего плана, мои предложения – тоже. С диссидентами, пожалуй, получилось. С остальным… сам понимаешь. Я думаю, уже через два-три месяца будет поздно что-либо менять, всё превратится в рутину, в болото, из которого выбраться будет невозможно. Это даже не бидон с молоком, в котором сказочная лягушка бултыхалась, в сметану содержимое этого болота не превратить, сколько ни трепыхайся. Ну а если я не могу ни на что повлиять – смысл тянуть лямку и получать зарплату?

– Предлагаешь и мне тоже сдаться? – спросил Валентин.

– Не знаю, – честно сказал я. – Я не готов принимать решения за тебя, просто не знаю твою ситуацию. Но ты же остался в Конторе тогда, когда всё было против тебя?

– Остался.

– Ну вот, – я пожал плечами. – Возможно, ты больше боец, чем я, и у тебя всё получится, а мои предположения вообще не имеют ничего общего с тем, что на самом деле происходит.

Валентин хмыкнул.

– Твой уход не связан с тем, что под тебя копали? – вдруг спросил он.

Я покачал головой.

– Нет, это отдельная история, может, когда-нибудь расскажу. Но там всё закончилось… если не обращать внимания на детали… даже хорошо.

Валентин кивнул, приподнял свою бутылку, повертел её в руках, поставил на лавку и принялся не спеша разделывать следующую воблу.

Все положенные ритуалы мы уже проделали – и в парилке пару кругов сделали, и в бассейне поплескались. Осталось пиво и разговоры.

– Знаешь, в твои предположения действительно сложно поверить, – сказал он, наконец справившись с пересушенной рыбой. – Я-то тебе верю, но дела твоей следственной группы говорят обратное. Некоторые фигуранты уже сидят или прошли через суды, другие под следствием, третьи на заметке, и на всех есть тома уголовных дел, которые можно пускать в ход в любой удобный момент. Как человек со стороны, я бы сказал, что единого диссидентского движения сейчас нет.

– Конечно, – кивнул я, тоже занявшись рыбой. – Но его и раньше не было. Наши искали организацию, а это клуб по интересам. Якир знаком с Красиным и Якобсоном, знает Алексееву, Алексеева знает ещё нескольких человек, все они шапочно знакомы с Солженицыным или Сахаровым, а заодно постоянно расширяют сеть знакомых – через, например, литературные кружки или любые другие присутственные места. Да хоть через театры или курсы кройки и шитья, это совершенно не важно. Сейчас мы их немного приземлили, словно опухоль раковую удалили, но надо следить, чтобы ни одной плохой клетки не осталось – иначе через год-два всё начнется заново. Статус иноагента позволял делать такую слежку чуть ли не автоматической, но нам этого инструмента в руки не дали. А мои коллеги по управлению… они горазды палки в отчетах рисовать, а не думать наперед на несколько шагов.

– Даже Бобков?

– Особенно Бобков, – согласился я. – Но если что – я этого не говорил, нельзя ругать человека, который дал тебе рекомендацию в партию.

Валентин улыбнулся. Он, кажется, уже понял, как я отношусь к своему новому статусу партийного человека, но вслух мы эту тему не обсуждали.

– Хорошо, не будем о нем, – сказал он. – И что же делать?

– Заголить и бегать, – я помахал половиной туши воблы. – Теперь уже – ничего. У меня другое место работы, с диссидентами не связанное. Тебе же нужно делать всё, чтобы оправдать ту характеристику, которую я тебе написал. Тогда, думаю, года через три быть тебе подполковником и, возможно, замначальника отдела.

Судя по виду Валентина, он подумал о валютном отделе, ситуацию в котором представлял очень хорошо – старых и опытных сотрудников там было много, многие из них в порочащих связях замечены не были – в отличие от него. Так что должность замначальника отдела Валентин считал чем-то недостижимым – и вполне справедливо. Но я имел в виду совсем другой отдел, в который он перейдет уже в следующем году. Впрочем, как говорил один телевизионный персонаж, это совсем другая история, к которой я вряд ли буду иметь отношение.

– Сомневаюсь, – он чуть помотал головой. – Твоими бы устами…

– Медку навернуть? – ухмыльнулся я. – Можно и медку. За успех нашего безнадежного дела!

Мы снова стукнулись бутылками и некоторое время молча пили.

– На самом деле тебе надо смотреть чуть шире на всю эту ситуацию, – наверное, я говорил слишком наставительно, но мне было не до подбора нужного тона. – Смотреть не только вперед, но и по сторонам, там тоже много интересного. И перестать долбить себя за то, что было в прошлом. Оно уже было, ты ничего не исправишь из того, что случилось. А вот будущее… Я не пророк, но могу сказать, что если ты будешь прикладываться к бутылке – тебя спишут. Так и проходишь всю жизнь в майорах, а на пенсию тебя вытолкнут подполом. Ты этого хочешь?

Валентин на мгновение задумался.

– Конечно, нет, – сказал он. – Но годы уже ушли, их не наверстать.

– Я об этом же. Поэтому не думай о них. Ты за всё уже заплатил – и за настоящие грехи, и за кем-то выдуманные. Смотри в будущее, смотри по сторонам, ты человек наблюдательный, многое увидишь.

Конечно, мне хотелось сказать ему больше, назвать фамилии известных мне предателей и двойных агентов, но когда выяснится, что всё это – правда, начнутся серьезные разборки. Валентин вряд ли долго будет меня покрывать, наши умеют добывать нужную информацию. Ну а мне придется признаваться, что я просто когда-то в будущем прочитал об этом в книге, потому что придумать объяснение, которое удовлетворит всех, не смогу. В сказку о «контакте» никто не поверит, такие контакты сотрудники Пятого управления по определению должны передавать в контрразведку. Или сами переходить в ВГУ. В общем, пусть Валентин напряжется немного – или много, зависит от его целеустремленности. Ну а кто ищет, тот всегда найдет, тем более что предатели в КГБ точно есть.

Ещё я думал предупредить его о политических пертурбациях, которые ждут страну в следующем десятилетии, но нужных слов так и не подобрал.

– Один человек поделился со мной одним приемом, который помог ему пережить заключение в нашей внутренней тюрьме, – сказал я. – Стать более полезным живым, а не мертвым. Думаю, это для всех подойдет, и для меня, и для тебя. Но об одном он умолчал. Ещё нужны верные люди. Не организация, упаси боже, об этом даже думать нельзя. Просто горизонтальные связи, как можно больше. Люди, с которыми ты на одной волне… мне кажется, мы с тобой на одной волне. Наверное, вы с твоим Михаилом Сергеевичем тоже. Но одного его мало. Нужно больше, намного больше. И, возможно, не только из Конторы.

Валентина внимательно посмотрел на меня, но лишь кивнул.

– Да, понимаю, – повторился он. – Думаю, ты прав. Эти, как ты их назвал, горизонтальные связи… они во многих ситуациях могут помочь…

* * *

В Ленинград никто из нас не улетел, мы просидели в банях ровно два оплаченных часа, выпили по три бутылки пива – и расстались, поздравив друг друга и семьи с Новым годом. Валентин, кажется, поехал домой – или по каким делам, я не стал спрашивать. А я поначалу хотел отправиться на Таганку, чтобы воспользоваться данным мне разрешением на беседу с Высоцким, но потом решил не дразнить гусей. Это разрешение Бобков давал в другой ситуации, сейчас же я наполовину был совсем в другом статусе, да и сама беседа оказалась не слишком нужной. О чем я с ним буду говорить? Пытаться выяснить, не был ли его визит к зданию КГБ запланированным? Но что я буду делать, если это окажется именно так? Нет уж, лучше остаться в неведении. К тому же Высоцкий мог и сам не заметить, как его подводили ко мне, а, значит, вся эта затея изначально была ненужной – но тогда я хватался за любые ниточки, которые торчали из моей схемы.

Поэтому я плюнул на Высоцкого, и спокойно отправился домой – я как-то быстро привык называть квартиру на Хользунова домом.

Там было людно. Приехали родители Татьяны, был и её троюродный брат Евгений с сыном Евгением – воспользовались оказией, чтобы посмотреть на Анастасию Викторовну, которая пока ни на кого, кроме мамы, смотреть не собиралась. Они все уселись в большой комнате за накрытым столом – что-то гости привезли с собой, что-то смогла приготовить Татьяна, – чинно беседовали и посматривали на телевизор, где шли обычные воскресные передачи. Я приехала в самый разгар «Клуба кинопутешествий», но после моего появления нам резко стало не до поездок Сенкевича – открыли шампанское, начались тосты, тесть с тещей даже набулькали себе немного водки, поскольку по такому случаю были пешком, без машины.

Разошлись все около девяти – вернее, разъехались, поскольку я настоял, что нужно вызвать такси. И мы остались втроем в огромной квартире, которая пока была много больше потребностей нашей молодой семьи. Правда, дочь уже заснула – слишком много гостей и впечатлений для трехмесячного ребенка, – а мы ушли на кухню, чтобы точно не помешать ей видеть сны. За улицу я не опасался – время массовых фейерверков настанет ещё не скоро. Пить мы не пили, да и есть уже не могли.

– Вить, что будет дальше? – спросила Татьяна.

– Жизнь, – улыбнулся я. – Я буду работать там, куда меня определят, ты через четыре месяца вернешься в театр, снова будешь играть в спектаклях… Родителям, наверное, придется нам помогать, хотя можно попробовать устроить Наську в ясельную группу. Но там сложно, насколько я знаю, да и вряд ли они возьмут полугодовалого ребенка… Или няню наймем. Прекрасную.

– Почему прекрасную? – она тоже улыбнулась.

– Ну а зачем нанимать ужасную? В няне всё должно быть прекрасно – и душа, и тело… что там ещё?

– Одежда и мысли, – сказала Татьяна. – И про тело там ничего не было, только про лицо.

– Вот я и говорю – прекрасная, – парировал я. – Ну что, за пережитый год?

Я поднял стакан с чаем, Татьяна взяла свой, мы чокнулись – и дружно отпили по глотку.

– Надеюсь, что следующий будет не хуже, – дополнила она. – Этот мне не очень понравился… поначалу. Но потом всё устроилось. И Наська…

Мы оба посмотрели в сторону дальней комнаты, и я мысленно согласился – пожалуй, Анастасия Викторовна была самым главным итогом этого года. Всё остальное… оно так и осталось в 1972-м – мои иноагенты и не мой Сталин, украинцы, Семичастный, Молотов и даже мадам Гинзбург, которая, как я надеялся, уже живет спокойно где-то на западе и даже не думает о том, чтобы поведать свою историю иностранным разведкам. Конечно, я делал всё, чтобы этот год не был обычным в истории страны, но единственным итогом мог назвать только то, что Петр Якир с ещё парой диссидентов встречают Новый год за решеткой. Впрочем, могло не быть и этого.

Эпилог
«Мой заметает след»

Телефон зазвонил ровно в десять утра. Внутренний, не городской. Я снял черную трубку и привычно сказал:

– Орехов слушает.

– Здравствуй, Виктор, – не узнать вкрадчивый голос Питовранова было невозможно.

– Добрый день, Евгений Петрович, – отозвался я.

– Сильно занят?

Такой вопрос от моего начальника был не то что необычным, просто выбивался из всего предыдущего опыта моего с ним общения. Питовранов, как правило, не интересовался, чем был занят его подчиненный в тот момент, когда тот ему понадобился. В такие моменты все дела теряли свой приоритет и спускались на ступеньку ниже, а на первое место выходило то поручение, которое он собирался озвучить. В принципе, очень удобно для сотрудников. К тому же Питовранов не имел привычки дергать своих людей по пустякам, а я уже давно стал его человеком.

Я пришел к нему 2 января 1973 года – в полном соответствии с тем, что мне приказал Андропов. А уже через пару недель я понял, что это было не совсем новое место работы – такое название подразумевает нечто другое, а не золотую клетку для человека, который, видимо, натворил гораздо больше дел, чем собирался и смог осознать. Я же, кажется, весь год, проведенный в Комитете, действовал с изяществом слона в посудной лавке, а потому мне и устроили эту должность, на которой за мной было так удобно присматривать. И если служба под началом полковника Чепака была чем-то вроде выпускного экзамена, то работа у Питовранова оказалась похожей на пионерский лагерь – кормят хорошо, есть кружки по интересам, но всё происходит за крепким забором, а все попытки побега фиксируются и пресекаются.

Впрочем, внешне всё было вполне пристойно. В торгово-промышленной палате одновременно шли два разных процесса. В одном из них сотрудники занимались тем, чем и должны были – налаживали связи с бизнесменами со всего мира, суммировали потребности отечественной промышленности и составляли заявки, по которым работали торговые представители во многих странах мира. А другой процесс был нужен для того, чтобы добывать сведения – самые разные, причем секретам уделялось не так много внимания, упор делался на то, что было очевидно аборигенам и вовсе не очевидно руководству страны, занимавшей одну шестую суши. Своего рода энциклопедия для самых маленьких «Почему они нас не любят». Они – это западные, восточные и южные страны. Мы – это, разумеется, СССР.

Я работал как раз по второй линии. Должность советника зампреда палаты не значила ничего, просто она была единственной свободной по штатному расписанию. На самом деле Питовранов делал из меня кого-то, очень похожего на аналитика, и ему было плевать на то, что ни я, ни «мой» Орехов никогда не проявляли склонности к этому виду деятельности. Правда, я быстро понял, какие перспективы открывает для меня эта работа, поэтому старался изо всех сил. Дело в том, что в своих справках я мог почти безнаказанно использовать знания из будущего, ничего и никому не объясняя. Получалось точнее, лучше и, наверное, полезнее для страны, хотя в последнем я уверен не был, потому что никто, конечно, не рассказывал мне о том, что с этими справками происходит. Питовранов вполне мог сразу же отправлять их в мусорную корзину и никому не показывать.

Интересные мелочи или вовсе не мелочи я в эти справки, разумеется, вставлял. Легко было предсказать нефтяной кризис 1973 года; труднее было с Шестидневной войной, но про неё я написал как про «очень вероятную». Потом были отставка Никсона, избрание Картера, ещё один кризис – 1979 года, который в моей истории был привязан к исламской революции в Иране. Писал я и про Афганистан, но, похоже, мои предупреждения услышаны не были, потому что советские войска вошли в эту страну точно по плану. Но соображения о возможном бойкоте Питовранов, кажется, всё же довел куда следует, потому что Олимпиада-80 прошла в целом нормально; впрочем, так было и в моем мире. И уж точно я не знал, обратил ли кто внимание на компании IBM и Apple, хотя я прямо-таки из кожи вон вывернулся, чтобы обрисовать возможные перспективы покупки их акций.

В общем, двенадцать лет я занимался, по сути, сизифовым трудом – катил камень в гору, но история при этом неторопливо шла примерно так, как было в известном мне будущем. Вбрасывать новые песни я перестал – с Савой мы так и не помирились, да и он вроде бы окончательно переоделся в вышиванку; во всяком случае, по телевизору в «Смеричке» он носил именно эту рубаху. «Оловянные солдатики» несколько лет эксплуатировали Есенина, а потом тихо куда-то исчезли; я к ним не совался – с учетом моей золотой клетки контакты с генеральскими детьми могли закончиться не очень хорошо. По этой же причине мы почти не виделись с Максом – пересекались несколько раз, но у них с Ольгой один за другим появились два пацана, потом он и вовсе, добыв нужный стаж, ушел из Комитета и начал работать в каком-то институте. Да и с Валентином мы разошлись, хотя сталкивались пару раз у нас в подъезде, когда он приезжал к своему Михаилу Сергеевичу.

Татьяна всё же вернулась на Таганку, но уже со следующего сезона ушла в театр сатиры; главных ролей у неё не было и там, но в спектаклях её занимали чаще, там были и танцевальные номера, которые она очень любила, так что своё счастье, на мой взгляд, она нашла. Её и в кино стали снимать – тоже не в главных ролях; с моей помощью ей удавалось попасть в солидные фильмы, которые, как я знал, переживут своё время. Это, разумеется, не было протекцией, я ни к кому не ходил с дурацкими просьбам – просто советовал ей, куда сходить на пробы, а дальше работал счастливый или несчастливый случай. По моим прикидкам, ей везло примерно пятьдесят на пятьдесят. К тому же киношники за эти пробы ещё и платили, так что она неплохо пополняла наш семейный бюджет.

Высоцкий сорвался где-то во второй половине 1973 года, и его жизнь покатилась по прежней дорожке. Он играл в театре, пел свои песни, что-то у него запрещали, что-то разрешали, в 1979-м он всё же сыграл Жеглова, и умер летом 1980-го – но хотя бы не во время Олимпиады, а вскоре после знаменитого полета Мишки.

Ну а я все эти годы так и сидел в должности советника заместителя председателя торгово-промышленной палаты СССР; правда, зарплату мне понемногу прибавляли, хотя она изначально была много выше средней по стране. Меня утешало лишь то, что и Питовранов по служебной лестнице не двигался, а сидел в том самом кабинете, где я с ним встретился в первый раз.

– Если появилось что-то срочное, то я отложу всё остальное, – сказал я.

– Да, отложи, – его голос прозвучал как-то рассеянно. – Тебя вызывают на Лубянку. Говорят, пропуск заказан, сопровождающий встретит. И, думаю, этот вызов из-за ГэКаЧеПэ. Ты с этим никак не связан?

– Евгений Петрович… – укоризненно сказал я.

– Ладно, ладно, я всё понимаю, – оно тут же сдал назад. – Тогда иди, прямо сейчас.

* * *

События начала июля откровенно меня шокировали. В самый первый день нас даже разогнали по домам, потому что никто ничего не знал, даже Питовранов, хотя у него оставалось много глаз и ушей в Комитете. Но слухи ходили – о том, что в том самом здании на Лубянке была стрельба, после которой оттуда чуть ли не грузовиками вывозили тела. В последнее я не верил – бывшие коллеги вполне могли обеспечить необходимый уровень секретности, – но со стрельбой такой уверенности у меня не было. В принципе, при любом перевороте – а ГКЧП и был переворотом, если не играть словами – захват подобного ведомства является первоочередной задачей и проводится, невзирая ни на что.

Самым удивительным для меня, конечно, была сама аббревиатура временного органа власти. Впрочем, информации было немного, никто ничего ошарашенным согражданам и остальному миру не объяснял, а сами эти четыре буквы означали всего лишь Государственный комитет по чрезвычайному положению. Я предположил, что идея просто витала в воздухе, и не особо напрягался. Правда, переворот вышел каким-то странным – в результате Черненко поменяли на Черненко, который остался Генеральным секретарем ЦК, правда, в новом составе Политбюро было много новых фамилий, но объяснять это никто тоже не стал, а страна просто начала жить в новых реалиях.

Для сотрудников палаты ничего не изменилось – мы продолжали делать то же самое, что делали раньше. И вот непонятный вызов в Контору – и даже неизвестно, к кому. Я поначалу предположил, что это как-то связано с тем приказом о моем переводе к Питовранову, который Андропов когда-то собирался хранить в своем сейфе, но потом отбросил эту мысль. Бывший председатель и Генсек и сам провел в том кабинете лет десять до перехода на другую работу, приказ наверняка давно перекочевал в архив и, возможно, уже был уничтожен вместе с другими не слишком важными документами. Ну а если и нет – после Андропова был Федорчук, его сменил Чебриков, а после ГКЧП председателем стал Крючков, который в моей истории занял этот пост несколькими годами позже. И каждый раз при смене хозяина сейф должны были «обнулять» – хотя бы из здравого смысла.

Но гадать я не стал, а быстро убрал все бумаги уже в свой сейф – некоторые привычки не изживаются никогда – и вышел прогуляться по Москве конца августа 1984 года.

* * *

По внешнему виду здания на Лубянке было решительно непонятно, что тут было, а чего не было. Правое крыло начали перестраивать в прошлом году, ещё при Андропове, который внезапно озаботился архитектурой и приказал привести обе половины КГБ к общему знаменателю. Наверное, в начале июля работы остановились естественным образом, но сейчас по заставленным лесами фасаду и стенам ползали строители и что-то там делали. Вход же располагался там, где и должен был – со стороны Фуркасовского переулка; ради него даже сделали небольшой разрыв в заборе из профнастила.

Внутри всё было по-прежнему. Казенного вида проходная с турникетами, сбоку – бюро пропусков; вот только проход вместо одного сержанта, как было раньше, охраняло чуть ли не целое отделение во главе с лейтенантом, и все эти ребята были вооружены укороченными «калашниковыми». Лейтенант был немолод – видимо, выслужил офицерский чин самотеком, без училища, – а меня проводил мрачным взглядом. Да и потом, когда я совал в окошечко свой паспорт, он изредка недовольно зыркал в мою сторону. Наверное, он с большим удовольствием сразу бы стрелял на поражение, но подобных приказов пока никто не отдавал.

– Ожидайте, сопровождающий скоро подойдет, – сказала женщина из бюро, возвращая мне паспорт.

Я отошел чуть в сторону и замер, чтобы у лейтенанта не было причин для недовольства. Стоять так было неудобно, но, в принципе, тело «моего» Орехова ещё не забыло армейскую муштру – ну и я помогал ему в меру сил, пусть и не так интенсивно, как в первый год после попадания в прошлое.

Сопровождающий появился минут через десять – молодой сотрудник в «штатном» сероватом костюме, но без галстука; возможно, это было знаком перемен и определенной демократичности новой власти. Но могло ничего и не значить, хотя двенадцать лет назад подобное нарушение формы обязательно закончилось бы устным взысканием. Но времена меняются, и с ними меняют не только люди, но и организации, которые они придумали. Я вспомнил, что в нулевые мы вполне ходили на службу в джинсах и футболках-поло – и это считалось чем-то нормальным, особенно летом и в жаркую погоду.