Текст книги "Времена не выбирают (СИ)"

Автор книги: Игорь Черемис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Диссидент-5: Времена не выбирают

Глава 1
«На донышке капля осталась» [1]

Совпадение обстоятельств и имен случайно,

сюжет лишь основан на реальных событиях,

но их не описывает

– Я обманывать себя не стану, – весьма мощно пел Сергей Харитонов

– Залегла забота в сердце мглистом, – включались Андрей Горин и Юрий Лашкарев.

– Отчего прослыл я шарлатаном? Отчего прослыл я скандалистом? – вопрошали они уже все вместе.

Был третий день декабря 1972 года, у меня был законный выходной. И я тратил время на просмотр специального выпуска «Музыкального киоска», который был посвящен Сергею Есенину, и бесконечно удивлялся, как всесильный председатель Государственного комитета по радио и телевещанию Сергей Георгиевич Лапин пропустил в эфир настоящую рок-музыку, с гитарами и громкими барабанами.

Нет, внешне всё было почти прилично. Никаких «Оловянных солдатиков», знакомых мне по подвалу генеральского дома на Соколе, на Центральном телевидении не показывали, а группа официально именовалась «ансамблем киностудии 'Союзмультфильм»«. Кроме того, к трем гитаристами и одному барабанщику добавили духовую секцию, которая играла на редкость профессионально и звучала уместно, а также вполне кондовую пианистку за концертным фортепьяно. Ещё на заднем плане крутились две девушки, помогавшие с бэк-вокалом. В общем, получившийся продукт лишь очень отдаленно походил на то, что играла в моем будущем группа 'Альфа», он был вполне в духе начала семидесятых, но эта версия никакого отторжения у меня не вызывала. То ли у ребят действительно получилось хорошо, то ли я слишком прижился в этом времени.

Когда-то, в прошлой жизни, я обитал в XXI веке, даже работал в очень серьезной структуре, дослужился до капитана, и до майора мне оставалось недолго. Но потом мою размеренную жизнь прервал кусок кирпича, брошенный девчонкой из либеральных кругов, что тогда активно качали столицу нашей страны. Попал он очень неудачно – я перестал чувствовать свои ноги и в тридцать с небольшим оказался полным инвалидом. Ребята меня, конечно, не бросили – у нас бывших не бывает, – но теперь моя жизнь зависела от способности чужих в сущности людей быть благодарными. Впрочем, я не жаловался, пробавлялся редактированием книг и переводами, получал какую-то копеечку и с нетерпением ждал смерти. Но потом а мир пришла странная болезнь, которая зацепила и меня, и я осознал, что недействующие ноги – не так и страшно, как недействующие легкие. И тогда я решился на добровольный уход из жизни.

Но смерть моя оказалась не окончательной – я вдруг оказался в декабре 1971 года и в теле старшего лейтенанта Комитета государственной безопасности Виктора Орехова. В будущем этот Орехов был известен, как «диссидент из КГБ», который зачем-то перешел на сторону тех, за кем должен был присматривать, сливал им служебную информацию, никого толком не спас и сам оказался в тюрьме. Я себе такой судьбы не желал, а к диссидентам семидесятых относился очень и очень плохо – ведь именно они были идейными вдохновителями той самой «несистемной оппозиции» в целом и той самой, сделавшей меня инвалидом девочки в частности. Поэтому я взялся за дело настоящим образом – закинул начальству идею иноагентов, из-за чего в итоге был замечен самим Андроповым и не только им, и это помогло мне сделать за «моего» Орехова впечатляющую карьеру.

Я быстренько, всего за полгода, получил майорскую звезду на погоны, а по дороге успел побыть заместителем начальника управления Сумской области – это была, конечно, ссылка, но почетная и недолгая. А после возвращения в Москву меня назначили руководителем следственной группы, которая вела дело Петра Якира – одного из самых видных диссидентов, ненавидеть которого у меня толком не получалось. Но остальных я топил по полной программе – впрочем, они и сами давали железные поводы, чтобы отъехать на несколько лет в места не столь отдаленные. Моё руководство группой оказалось успешным, и фактически я был обеспечен работой на много лет вперед. Тот же Андропов не будет распускать следственную группу, на постоянной основе несущую золотые яйца завершенных громких дел, которыми очень хорошо иллюстрировать достижения вверенного его заботам хозяйства.

Кроме того, у Орехова обнаружился хороший музыкальный слух и голос, а я ещё в старом теле экспериментировал с игрой на гитаре, так что постепенно вбрасывал в это время хиты из будущего. Правда, делал я это, можно сказать, аккуратно – играл знакомым и близким, снабжал песнями друга Орехова Саву, которого благодаря этому удалось пристроить в популярный украинский ансамбль «Смеричка». Ну а в процессе этого вбрасывания с познакомился с Юрием Кузнецовым – бывшим лидером распавшейся московской команды «Сокол» и приятелем ребят из «Оловянных солдатиков». Ну а эти «Солдатики» действительно подвизались на «Союзмультфильме» ради возможности в промежутках между записью музыки для мультиков играть и свои песни. Они самостоятельно выкупили у Савы оставленную мною «Я готов целовать песок», ну а потом я уже сам отдал им «В моей душе осадок зла» и того самого «Гуляку» от «Альфы». Я не знал, куда они собирались пристроить песню «Воскресенья», а вот история с «Гулякой» развивалась на моих глазах и опять же удивляла меня тем, что неповоротливая советская бюрократическая машина иногда оказывалась способна на настоящие чудеса.

* * *

В конце сентября в нашей с Татьяной квартире на Фестивальной улице появился третий жилец, которую звали Анастасия Викторовна. Врач, который объявил мне новость о рождении дочери в приемном покое института акушерства и гинекологии в Хамовниках, уточнил, что ребенок появился чуть раньше срока, но добавил, что такое встречается сплошь и рядом – мальчишки обычно задерживаются, а девчонки, наоборот, торопятся. Но рост и вес были в нужных пределах каких-то показателей, со шкалой Апгара тоже всё оказалось в порядке, так что за это я не переживал. Не переживал я и за отцовство – на детских фотографиях Виктора Орехова, которые прилежно хранились в его памяти, он был точно таким же, как маленькая Наська. Потом она, конечно, станет чуть больше похожей на мать, как это обычно и бывает, но пока что маленькая девочка была наглядным ДНК-тестом на отцовство. Назвать дочь Анастасией захотела Татьяна, а я не возражал.

В роддоме Татьяна провела пять дней, потом я с помощью Макса и его автомобиля забрал её с ребенком в свою квартиру, и у нас начались веселые дни и ночи. Анастасия Викторовна в целом оказалась хорошим ребенком с точки зрения молодых родителей. Но при этом она всё равно оставалась ребенком, так что были и постоянная суета, и регулярные побудки ночью. Родители Татьяны звали нас на время переехать к ним, но мы оба отказались – я не хотел жить у хороших, но всё же чужих людей на правах примака, а мотивы супруги были мне неизвестны. Уточнять же я не стал – смысла не было; я был уверен, что она просто хочет доказать, что и сама со всем справится. Впрочем, ребенок действительно стал для неё буквально всем, отодвинув меня куда-то на задний план. Но я с подобным уже сталкивался, поэтому особо не возражал – хотя не исключал, что через пару лет это может стать проблемой, которую придется решать нам вдвоем. Ещё была почти постоянная стирка – «Вятка» теперь была подключена всегда и запускалась, как только набирался нужный объем пеленок. В ванной из-за этого было сложно развернуться, но я приспособился бриться и умываться на кухне, а купали ребенка мы вдвоем, так что как-то справлялись.

А спустя два дня после появления в квартире Анастасии Викторовны меня сумел вызвонить взволнованный Сава, который и сообщил, что меня ищут очень встревоженные москвичи во главе с Юрием Кузнецовым. Наверное, я мог бы уйти в глухую несознанку, передав через приятеля, что, например, уехал в дальние края и меня долго не будет, но решил не плодить сущностей. Москва всё же очень маленький город, и мы с тем же Юрием могли где-то и пересечься случайно. Поэтому я перезвонил и, отчаявшись понять что-либо в путаных объяснениях генеральского сына на тему авторских прав, потребовал встречу.

Встречались мы во всем том же бомбоубежище на «Соколе», причем они пришли всей толпой – и также всей толпой пытались мне объяснить, в чем проблема. Но мне удалось прорваться через эту разноголосицу, и в итоге оказалось, что беда не стоит даже выеденного яйца – ребята просто хотели знать, претендую ли я на авторство «Гуляки». Речь, конечно, шла не о стихах Есенина, а о музыке; я великодушно заверил их, что с моей стороны никаких претензий быть не может, и они могут оформлять песню, как их душам будет угодно. Кажется, это вызвало нешуточное облегчение. Ну а потом мне поведали предысторию – тоже путано, но она и оказалась не слишком длинной.

Дело было в том, что на «Союзмультфильме» работали над продолжением «Бременских музыкантов» – популярного мультфильма трехлетней давности, который восхитил буквально всех. В связи с этим на студию частенько захаживал композитор Геннадий Гладков, и ему случилось проходить мимо комнатки, которую занимали «Солдатики», ровно в тот момент, когда ребята решили снова порепетировать «Гуляку». Послушав немного, Гладков пришел в необычайное возбуждение, куда-то убежал, а буквально через пару часов вернулся с идеей сделать целый цикл песен на основе стихотворений Есенина, причем в качестве композитора предложил себя. «Солдатики» поначалу не восхитились, но Гладков сделал им предложение, от которого они не смогли отказаться – он твердо пообещал, что исполнять этот цикл будет именно эта группа, а заодно посулил выступление по телевидению. Это было очень щедро по меркам начала семидесятых и полуофициальной рок-группы, так что ребята согласились. Ну а дальше и начались те самые чудеса, которые привели «Солдатиков» в студию «Останкино» и в «Музыкальный киоск» к Элеоноре Беляевой.

Стихи подобрали быстро – в этом ещё и поэт Юрий Энтин поучаствовал, да и Василий Ливанов, который был вдохновителем мультиков про «Бременских музыкантов», в стороне не остался. Конечно, у Ливанова ещё не было того авторитета, который у него появился после роли Шерлока Холмса, но телевизионное начальство его знало хорошо и, в целом, уважало – правда, делая поправку на некоторое неодобрение бытового алкоголизма актера. Впрочем, в этом времени на спиртное смотрели много проще, чем я помнил из будущего, поэтому до каких-то наказаний дело не доходило – Ливанов находился в обойме, был вхож в высокие кабинеты и мог серьезно помочь в продвижении задумки Гладкова.

Собственно, так и вышло. Когда программа из восьми песен была готова, Гладков притащил знакомых духовиков – труба, тромбон и саксофон, а в репетициях начала участвовать настоящая пианистка из консерватории имени Чайковского. Так что где-то в конце октября это дело показали высокому начальству, которое одобрительно кивнуло головой – наверное, их не слишком сильно восхитила мысль давать телевизионный эфир каким-то волосатикам от рока, но песни на стихи Есенина исполняли уже не «Оловянные солдатики» – вместо них появился тот самый «ансамбль киностудии „Союзмультфильм“».

Было ещё одно удачное для ребят стечение обстоятельств. Ещё летом Сергей Урусевский закончил работу над фильмом «Пой песню, поэт…», который был альманахом из своеобразных протоклипов о жизни Сергея Есенина в исполнении молодого актера Сергея Никоненко со стихами поэта. Для проката фильм не годился категорически – все киношные начальники понимали, что массово загнать зрителей на такой авангард не получится даже под угрозой расстрела, – и на «Мосфильме» уже сломали голову, куда можно пристроить это изделие, чтобы хоть как-то вернуть потраченные деньги. [2]

Гладков откуда-то был в курсе злоключений той картины, а потому предложил Лапину целый фонтан идей. Концерт в «Музыкальном киоске» был лишь страницей в его обширном плане – также композитор предлагал показать в прайм-тайм фильм Урусевского, а потом обсудить его в «Кинопанораме» – Рязанова в ней ещё не было, а Алексей Каплер умер несколько месяцев назад, но среди меняющихся ведущих были, например, Олег Ефремов и Юрий Яковлев. Ещё он забросил удочку в редакцию «Клуба кинопутешественников», и те с энтузиазмом начали готовить поездку в Константиново даже до утверждения темы. [3]

В общем, получался эдакий цикл, посвященный Есенину – не хватало только биографического сериала, но про него Гладков ничего не говорил, видимо, зная, что Безрукова пока нет даже в проекте. Про детали переговоров с Лапиным и другими начальниками музыканты из «Оловянных солдатиков», понятное дело, ничего не знали, но я предполагал, что проект этот пробивался с трудом. Наверняка многие из тех начальников помнили неофициальный запрет на Есенина при Сталине, и могли на всякий случай дуть на воду, обжегшись на молоке. [4]

Но в итоге голос разума всё же победил бюрократическую осторожность, в середине ноября на ЦТ показали фильм – в субботу вечером, прямо перед программой «Время». Потом был тематический выпуск «Кинопанорамы», в которую пригласили озадаченного Урусевского, восторженного Никоненко и не верящего своему счастью Шпаликова. Через неделю зрители «Клуба путешественников» увидели, в каком состоянии пребывает родовое имение Есениных в Рязанской области – на мой взгляд, всё было очень прилично, там уже создали музейный комплекс, в который не зарастала народная тропа. [5]

Ну а сегодня дошла очередь и до музыки. Гладков, конечно, немного схитрил, но именно что немного – он стал одним из соавторов музыки к «Гуляке». Впрочем, Харитонов рассказывал, что композитор действительно доработал мои аккорды, добавил всяких украшательств и записал всё в виде нот – в общем, проделал ту работу, на которую «Солдатики» категорически не были способны. И, в принципе, с ребятами он поступил честно – то есть не выкинул их из проекта на какой-то стадии. Хотя – я был в этом уверен – тот же Лапин вполне мог проталкивать более близких ему музыкантов с Гостелерадио.

* * *

Получилось и по советским, и по любым другим меркам очень качественный продукт. Конечно, стихи из «Москвы кабацкой» пришлось безжалостно резать, чтобы убрать из них всё, что сейчас недопустимо – во всяком случае, тот Есенин, которого продвигали на телевидении, не мог читать стихи проституткам и жарить спирт с бандитами. Но это стихотворение Гладков с Энтиным тоже выбрали – и у них получился почти то же самое, что в свое время сделали музыканты из «Монгол Шуудан». Пара лирических стихов, пара кабацких – в общем, там был эдакий срез творчества Есенина, вполне релевантный, на мой непросвещенный взгляд.

Но хитом всё же был «Гуляка». Он ещё до эфира ушел в народ – наверное, кто-то слил запись, – и звучал буквально везде, где имелись магнитофоны. Он избавился от разухабистости, которой его наполнил Сарычев, но сохранил ритмику, подходящую для танцпола, а дополнительные инструменты сейчас были даже привычны. В общем, результат мне понравился, хотя Татьяна и высказала пару критических замечаний – она считала, что получилось слишком громко. Но тут я с ней спорить не стал, поскольку речь шла о спящем ребенке – и убрал громкость на минимум.

Ребята спели припев и завершили «Гуляку» энергичным проигрышем и мощным аккордом на духовых, а я окончательно убрал звук и встал. Харитонов говорил, что после исполнения планировалось обсуждение творчества Есенина, но беседа Беляевой с музыкантами и Гладковым меня не интересовала. Вместо этого я собирался попить чаю и чего-нибудь перекусить, но тут зазвонил телефон.

Звонили нам часто, так что сразу после рождения дочери я купил новый аппарат, у которого был чуть более глухой звонок, а заодно приклеил в нужное место кусок обычного ластика. Так что теперь телефон не требовал немедленно бежать в прихожую, а лишь слегка уговаривал – но сон у двухмесячного ребенка необычайно чуток к посторонним шумам. Поэтому я всё же поторопился, снял трубку и услышал знакомый голос, который, как всегда, был добродушен и немного ласков.

– Виктор, – сказал генерал-майор Бобков. – Добрый вечер.

– Добрый, Филипп Денисович, – ответил я. – Что-то случилось.

– Пока нет, – я почувствовал, что он улыбнулся. – Но завтра с утра зайди ко мне, часиков в десять. Нужно обсудить Якобсона. У тебя не было других планов?

Никаких планов у меня, разумеется, не было, да мне и не хотелось проверять, насколько ли сильно Бобков хочет поговорить об этом диссиденте, чтобы заставлять меня от чего-то отказываться.

[1] названия глав – строки из песен группы «Оловянные солдатики». Слушать на свой страх и риск, считайте, что я страдал за вас за всех.

[2] Урусевский больше известен как оператор – именно он снимал, например, «Сорок первого» Григория Чухрая и «Летят журавли» Михаила Калатозова. «Пой песню, поэт…» – вторая его режиссерская работа, снял он этот фильм по сценарию Геннадия Шпаликова («Я шагаю по Москве»). Есть версия, что задержка с выходом картины стала одной из причин самоубийства Шпаликова в 1974-м; впрочем, даты не особо бьются (премьера «Пой песню, поэт» состоялась в октябре 1973-го). Но критики от этого фильма были не восторге, ругали его страшно, а в кино ленту посмотрели всего 2,2 млн зрителей. Но любопытно, что именно после этой работы Никоненко всерьез увлекся Есениным – он очень любит поэта и его творчество до сих пор и сам создал музей в квартире неподалеку от Арбата.

[3] Программа первоначально называлась «Клуб кинопутешествий», в начале 1970-х она превратилась в «Клуб кинопутешественников», а уже при Сенкевиче (он пришел в 1973-м) стала «Клубом путешественников».

[4] Сергей Безруков, сыгравший Есенина в сериале 2005 года, родился 18 октября 1973 года. Кстати, одним из кандидатов на роль Есенина в фильме «Пой песню, поэт» был его отец Виталий Безруков.

[5] Музей-усадьба в Константиново создана в 1965 году. Формального запрета Есенина в СССР никогда не было, его, в принципе, издавали и при Сталине, но в те годы, как сказали бы сейчас, Есенина не раскручивали так, как, например, Маяковского. Запрет (если он был) сняли где-то в 1950-е, но и о снятии никто никого не оповещал. Есенин возвращался к читателям постепенно. Никоненко рассказывал, что его назвали как раз в честь поэта (он 1941 года рождения); возможно, это семейная легенда.

Глава 2
«За всех не наплачешься вволю»

Почти все диссидентские дела, которые вела моя группа, благополучно походили к финалу. В октябре мне даже выписали двести рублей премии за всё хорошее, приурочив её к отбытию Петра Якира в колонию-поселение в Рязанской области. Не могу сказать, что я не порадовался полученным деньгам, они лишними не были; мой «золотой запас» с появлением Татьяны и особенно после рождения дочери начал таять как-то слишком быстро. Нам, конечно, не грозило остаться совсем на мели, а несколько сотен немецких марок я давно с помощью всё того же Валентина превратил в обычные советские рубли и даже положил на книжку – это суммы как раз хватало на первый взнос за трехкомнатную квартиру в кооперативе. Но всё равно… Мне показалось, что мои старания как-то недооценили.

Наверное, я был слишком избалован теми подарками, которые на меня сыпались первые полгода моего пребывания в прошлом. И дело не в дефицитных билетах на Таганку, которыми меня премировали за идею с иноагентами. Но начальство даже мою ссылку в Сумы обставило как поощрение – я получил внеочередное звание, да и должность моя – пусть и в областном управлении – была очень высокой. А после возвращения мне и вовсе положили на плечи майорские погоны и перевели в центральный аппарат. Всего лишь за шесть месяцев я здорово скакнул по служебной лестнице, достигнув того, чего многие мои коллеги могли добиться лишь за десятилетия беспорочной службы. Пример Валентина, зависшего на десяток лет в чине майора с неясными перспективами, был очень характерным. Или заслуженный диверсант Трофим Павлович Чепак, которому генеральские звезды светили только при выходе на пенсию… В общем, я считал, что меня уже наградили не только за существующие достижения, но и за то, что я совершу в будущем. Но хотелось ещё чего-то.

Ведь дело Якира – это три месяца серьезной работы, во время которой я руководил коллективом сложившихся профессионалов, и каждый из них вполне мог послать меня далеко и надолго и отказаться выполнять причуды скороспелого майора. Но я справился, следователи и оперативники смогли уяснить смысл моих распоряжений, и мы имели одного подследственного, доведенного до приговора, и ещё нескольких, находящихся на разных этапах следствия с весьма неплохими для нас перспективами.

Людмилу Алексееву мы всё же решили отправить в суд, но просить не тюремное заключение, а условное наказание с испытательным сроком. Неофициально я передал этой женщине, что Комитет будет внимательно следить за тем, как она работает в своем институте. Меня ожидало общение с её руководством и донесение до этих деятелей позиции КГБ относительно занятости их сотрудников – и я заранее был уверен, что разговор будет нелегким и вряд ли завершится к обоюдному удовлетворению. С учеными вообще было сложно – они все были пронизаны вирусом свободомыслия, авторитетов не признавали, к Комитету относились слегка пренебрежительно, и нередко подписывали различные открытые письма лишь потому, что так захотела их левая нога. Но я надеялся, что всё обойдется.

Виктор Красин уже наговорил себе на гарантированные пять лет строгого заключения, но никак не мог заткнуть фонтан своего красноречия, и, кажется, с ним придется заканчивать уже в следующем году. Меня немного смущало, что молчал Чепак – как мы и договорились, я переслал ему все доступные мне данные, а он пообещал раскопать всю подноготную Красина. Напоминать я не хотел – был уверен, что Чепак ничего не забыл, так что, скорее всего, дело в каких-то сложностях, о которых он пока рассказывать не хочет, потому что надеется их преодолеть.

Проще всего было с Петровским. Этот историк действительно не думал отрекаться от учения Некрича, на допросах вёл себя нагловато, так что в итоге оказался в «Лефортово» в отдельной камере. В соседней камере сидел сам Некрич – тот, как оказалось, работал над новым трудом, в котором хотел раскрыть всю правду о депортации народов при Сталине. Эта правда очень близко подходила к антисоветской пропаганде, так что рукопись и все рабочие материалы были изъяты и положены в спецхран. Я её пролистал и обнаружил там то, что и ожидал – те самые откровения, которые очень активно продвигались в перестройку. Но в само дело Некрича я старался сильно не влезать, поскольку не помнил ни его, ни Петровского, и посчитал, что коллеги и сами справятся. В принципе, они и справлялись – до суда над обоими оставалось чуть больше недели, после чего наши подопечные на несколько лет перейдут на казенное довольствие. [1]

Сложности были лишь с Подъяпольским. Поверхностное изучение его деятельности дало любопытные детали. Он был вхож к Сахарову и Боннер, в октябре их тусовка организовалась в некий Комитет прав человека в СССР – эти ребята любили пафосные названия, не несущие никакого практического смысла – и начала искать выходы на аналогичные международные организации. С точки зрения КГБ это был лакомый кусочек, поскольку все эти защитники прав человека, как правило, финансировались ЦРУ. Где-то там же маячил Игорь Шафаревич – очень известный советский математик, у которого мозги были повернуты не только на теории групп, но и на русской идее, хорошо разбавленной антисемитизмом. У нас уже были данные, что поклонники этой идеи черпали вдохновение в том числе в небезызвестной книге некоего Адольфа Гитлера, а это уже попахивало натуральным нацизмом, что в СССР не приветствовалось. И если бы не Сахаров, обладавший серьезным иммунитетом, всё было бы очень просто – но Сахаров имелся, поэтому дело Подъяпольского усложнялось многократно. Впрочем, этот вопрос я благополучно скинул на начальство и ждал внятных указаний, но в душе понимал, что, скорее всего, и эти указания появятся лишь после Нового года.

А с Анатолием Якобсоном всё оказалось очень сложно – мы с Валентином сильно недооценили поставленную перед нами задачу.

* * *

Якобсон был словно заговорен от расстрельной статьи. Наверное, в этом была и доля моей вины – я немного ослабил внимание к этому деятелю после рождения дочери, да и вся эта история с Есениным тоже в каком-то смысле мешала сосредоточиться только на рабочих проблемах, хотя к организации телевизионного цикла я прямого отношения не имел. Так что сильно я Валентина не ругал, но за меня это делал Бобков.

Ситуация была патовой. Тот британский журналист как-то очень оперативно выехал из СССР и сейчас находился неизвестно где. Мы, конечно, через МИД обратились к англичанам, но я сомневался, что те разрешат нам его допросить, так что происхождение найденной у Якобсона валюты зависло в воздухе – у нас имелись только его показания, от которых он откажется в любой момент без каких-либо последствий. Валентин был уверен, что подследственный уже в курсе нашей неудачи с журналистом, а свой демарш произведет на процессе, да ещё и обвинит нас в применении, например, пыток, – и я был с ним согласен. Впрочем, он не сможет откреститься от найденной у него в квартире тысячи марок, но это была не та сумма, ради которой стоило городить огород. Тем более что происхождение этой тысячи мы знали со слов всё того же Якобсона, а он, очевидно, будет напирать на то, что нашел её на улице – у нас же богатая страна, пачки денег из разных стран валяются на каждом углу, и многие граждане ленятся за ними наклоняться. А Якобсон не поленился и собирался сдать находку нашей доблестной милиции. Правда, часть он продал «жучкам», что работало против него, но и тут всё было не так просто.

Конечно, можно было тех «жучков», что нашел Валентин, притащить на процесс Якобсона, даже можно было добиться от них показаний – в обмен на условный срок. Но Валентин в этом случае выглядел бы бледно перед своими информаторами, а это тоже стоило учитывать – ему ещё работать и работать, а кто будет с ним сотрудничать, если узнают о такой подставе? Мы с ним прикидывали и так, и эдак, но ничего путного в наши головы не приходило.

В итоге Якобсону оставалось только хранение подцензурной литературы, в том числе и весьма серьезной – но это возвращало нас к исходному состоянию, когда тысяча дойчемарок шла пусть и веским, но лишь дополнением к семидесятой «диссидентской» статье. Подтянуть работу на вражеские разведки нам не удавалось, хотя видит бог – мы хотели этого всем сердцем.

Собственно, поэтому дело Якобсона зависло на стадии следствия. Я понимал, что нам пора признавать поражение и передавать в суд то, что уже имелось, но колебался, хотя и недовольство Бобкова понимал. Преступник есть, обвинение готово, доказательства собраны – а мы регулярно просим о продлении сроков. Впрочем, и отношение моего начальника к Валентину играло определенную роль.

Всё это я Бобкову уже докладывал, но в понедельник спокойно изложил ещё раз в какой-то надежде, что кого-то из нас осенит, и мы найдем выходит из этого тупика.

Он выслушал, не перебивая, а потом с непонятной мне грустью спросил:

– Ну и чего вы тянете? Я понимаю, почему тянет этот приблудный, а тебе-то что за забота?

И ведь не скажешь, что Якобсон мне просто не нравится – может, и поймет, но смеяться будет.

– Честно говоря, не могу толком объяснить, Филипп Денисович, – повинился я. – Просто мне кажется неправильным пускать Якобсона по семидесятой статье, а на что-то другое материала нет. Позволите выждать ещё неделю? Вдруг озарение какое-то…

– Озарение… – пробормотал Бобков. – В нашем деле, Виктор, на озарение рассчитывать нельзя, только постоянная работа и ещё раз работа дает нам нужный результат. Озарение им… Ладно, дам вам неделю… но не больше! Чтобы в следующий понедельник дело Якобсона было передано в суд! Всё понятно?

Я хмуро кивнул.

– Так точно, обеспечим.

– И я очень прошу – без фокусов, – уже более добродушно произнес он.

– Да какие фокусы… – пробормотал я. – До понедельника успеем, в целом всё готово, остались мелочи.

– Хорошо, – согласился он. – Так и доложу на Коллегии, а то товарищи уже интересовались.

* * *

Несмотря на то, что последующие поколения считали СССР государством с авторитарным управлением, это управление осуществлялось исключительно коллегиально. Даже на небольших предприятиях имелась своеобразная «тройка» – директор, парторг и профорг, которые согласовывали вопросы между собой и лишь затем выносили принятые решения во внешний мир. В любом обкоме КПСС высшей властью был вовсе не условный первый секретарь, а обезличенное бюро, на котором всё и решалось. Впрочем, такие бюро использовались повсеместно, и самое известное из них – это Политическое бюро ЦК КПСС, Политбюро, о котором знали во всем мире. И тот же Брежнев, прежде чем продвинуть в жизнь какой-либо из своих коварных замыслов, должен был рассказать своим товарищам по этому бюро причины, по которым он вообще решился вынести такой вопрос на обсуждение.

Аналогом Политбюро в КГБ СССР была Коллегия, и власть она имела весьма близкую к абсолютной. В будущем эту коллегию упростили до одного Андропова, который хоть и был председателем Комитета, но правил им отнюдь не единолично. В коллегию входили все его заместители, начальники управлений – не только из центрального аппарата, но и из союзных республик. Рассматривались на ней самые разные вопросы, а её решения были равносильны законам – во всяком случае, для сотрудников КГБ, одним из которых являлся и я. И если бы эта коллегия приговорила, что дело Якобсона надо было отдать в суд позавчера, мне пришлось бы извернуться ужом, но выполнить это распоряжение. Пока что Бобков избавлял меня от необходимости подобных финтов, но, видимо, и его возможности подходили к концу, раз уж он отдал прямой приказ ускорить дело Якобсона. Поэтому я вызвонил Валентина, чтобы донести до него новые установки начальства на наше ближайшее будущее.

Видок у Валентина был не очень, хотя он явно не выпивал с утра, да и, кажется, с вечера тоже. Но он был очень хмурым, а под глазами обозначились мешки, который бывают после хорошего недосыпа. Я подумал, что он всю ночь не мог заснуть, о чем-то мучительно размышляя, и мне почему-то заранее не понравилась тема его размышлений.

– Что-то случилось? – сказал я вместо приветствия, жестом предлагая ему сесть.

– Случилось, – мрачно кивнул он. – Вот…

С папками ходили почти все офицеры управления, и Валентин не был исключением, так что я поначалу не обратил на эту деталь особого внимания – мало ли что он там носит. Но он достал оттуда лист бумаги и протянул мне. Я вчитался в короткий рукописный текст, и мне стало понятно его волнение – это был рапорт об освобождении от работы в группе. В моей следственной группе, в которой именно Валентин отвечал за дело диссидента Анатолия Якобсона, ради которого генерал-майор Бобков вызвонил меня в воскресенье.