Текст книги "Времена не выбирают (СИ)"

Автор книги: Игорь Черемис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

Глава 4
«Ты не знаешь, что такое ласка»

Заявление я, разумеется, написал – тут с этим тянуть не принято, не поймут-с. Партийный билет, правда, мне сразу никто не выдал, да и секретарь партийной организации, седой полковник, не прыгал от радости, увидев меня на пороге выделенной ему комнаты. Он вообще, кажется, никогда ничему не радовался, но я с ним не сталкивался, «мой» Орехов – тоже, хотя и слышал, что он раньше служил в Первого Главном управлении, но заработал какую-то болячку и получил должность освобожденного секретаря. Через выборы – а как ещё?

Рекомендации Бобков обещал предоставить чуть позже, так что теперь мне оставалось ждать ближайшего собрания. За результат я не волновался – скорее всего, эти рекомендации признают годными, а мою кандидатуру взвесят и исчислят и тоже согласятся, что я достоин стать членом КПСС. Впрочем, сейчас не война, я не могу просто заявить «считайте меня коммунистом». Меня ждет год кандидатского стажа – этот срок может быть сокращен, если я проявлю хоть какую-то активность в партийных делах, но в целом никто никуда обычно не спешил. Я тоже гнать лошадей не собирался – как пойдет, так и пойдет.

В остальном работа шла своим чередом. Валентин действительно оказался в больнице, но я не знал, что у него была за болячка, поэтому не мог оценить серьезность ситуации. Дело Якобсона подхватил Трофимов и совместными усилиями мы с ним вытолкнули его в суд к четвергу – с небольшой, но некритичной задержкой по сравнению с тем, что я обещал Бобкову. Генерал ругаться не стал, зато сдержанно похвалил.

Другие дела тоже спокойно разрабатывались, в тот же четверг прошел суд над Алексеевой, которая отделалась условным наказанием. Причем судья постановил, что ответственным за поведение подсудимой будет трудовой коллектив её института, приславший длинное ходатайство с положительной характеристикой, так что мой будущий разговор с директором этого заведения должен был пройти чуть проще. Но я не торопил события, собираясь испортить ему настроение поближе к Новому году.

Из расслабленного состояния, вызванного обилием сделанных дел, меня вырвал всё тот же Бобков, и сделал он это в пятницу вечером, в своем кабинете.

– Вот, ознакомься, – ко мне по столу отправилась тощая папочка.

Обычное «Дело №», но у этого дела был номер, название и несколько серьезных печатей на обложке. Я не сразу вник в смысл рукописных букв, хотя фамилию Якира выхватил.

Я бросил взгляд на генерала, открыл папку и углубился в чтение. А прочитав, захлопнул папку, откинулся на стуле и тяжело вздохнул.

– Осознал?

Бобков говорил не с осуждением, скорее, наверное, с легкой иронией. Впрочем, виноватым я себя не чувствовал.

– Осознал, – подтвердил я. – Не знаю, чего на него нашло. Надо разбираться.

– Вот и разберись, – кивнул он. – Прямо с утра бери машину и поезжай туда. Я рязанских предупредил, что от нас человек будет, так что они тебя встретят и всё покажут. Ну а ты сделай так, чтобы это, – он положил ладонь на папку, – как можно быстрее было сдано в архив.

* * *

Я тяжело посмотрел на Якира, и он отвел взгляд.

– Ну что же вы, Петр Ионович, не выполняете своих обещаний? – сказал я с легкой укоризной. – Приходится снова заниматься вашим делом, а я такое, знаете ли, очень не люблю. Умерла – значит, умерла. А вы взяли и откопали стюардессу… Вот кто вас надоумил это сделать?

Якир вскинулся.

– Какую стюардессу? – по его виду было понятно, что это сейчас интересует его больше всего на свете.

Но я не стал рассказывать ему анекдот, который, похоже, ещё не придумали.

– Неважно, Петр Ионович, это совершенно не важно, – я покачал головой. – Так кто посоветовал вам подать жалобу?

Якир-младший отбывал свой не слишком большой срок в большой колонии-поселении, но что-то его подтолкнуло написать жалобу в суд на свой не слишком строгий приговор. Что любопытно – благодаря некоторым свойствам советской бюрократии до Комитета эта информация могла и не дойти; жалобу рассмотрели бы на уровне области, и даже как-то пересмотрели бы приговор – например, в сторону уменьшения срока. Но та же бюрократия на этот раз оказалась на нашей стороне. Суд в установленном порядке оповестил областное управление КГБ, поскольку осужденный проходил по нашему ведомству, а там на пути никчемной бумаги – мало ли зеков пишут жалобы – оказался очень дотошный сотрудник, глаза которого зацепились за фамилию следователя. Ну и в итоге я погрузился в черную двадцать четвертую «Волгу», которой управлял водитель в звании сержанта, и уже через несколько часов оказался в нужном месте вместе со всеми необходимыми бумагами, подписанными Бобковым и даже Цвигуном. Судя по всему, беспокоить этой малостью самого Андропова Бобков посчитал излишним – или же слишком верил в то, что я всё исправлю.

Мой путь ненадолго прервался у здания Рязанского областного управления нашей Конторы. Я переговорил со своими коллегами, которые по указанию из Москвы успели накопать много интересного. Правда, среди их добычи не оказалось самого главного – фамилии того, кто подтолкнул моего подопечного к таким безрассудным действиям. Но определенные зацепки были, и, представляя себе обстановку в диссидентской среде, я мог строить различные теории.

Уже в колонии мне весьма оперативно организовали свидание с Якиром в кабинете, где местные сидельцы обычно встречались с родственниками. Увидев меня, Якир спал с лица – видимо, не ожидал моего появления и хорошо представил, чем это свидание может закончиться. Но мне до его переживаний дела не было, а его молчание меня только раздражало. В конце концов, мне ещё обратно в Москву пилить, а потом ещё и отчет составлять по результатам поездки.

– Ну так что, Петр Ионович, будете отвечать? – поторопил я. – Или вы по-прежнему никого не сдаете, даже если эти «никто» вас старательно закапывают поглубже?

– Никто меня не закапывает… – пробурчал он. – Жена приезжала, посоветовались с ней… к семье хочется, чекист, очень!

– Разумное желание, – кивнул я. – Всем хочется. Мне тоже. Но вместо этого я вынужден находиться в колонии под Рязанью, а это хоть и рядом с Москвой, но всё равно – не ближний свет. Называйте фамилию, Петр Ионович. Вы хотя бы последствия своих действий просчитали? Или целиком и полностью положились на советы неведомого доброжелателя?

Он поморщился. Я видел, что ему очень не хочется отвечать на мой вопрос, но мне нужны были его слова, чтобы отразить их в протоколе и в рапорте. Это даст мне определенные козыри в общении с начальством.

Дело в том, что позавчера Якир действительно виделся с женой – первое свидание в заключении, ничего необычного. Она привезла ему немного гостинцев, теплые вещи, которые не передала раньше. Кроме того, им позволили остаться наедине – режим тут был много мягче, чем в «Лефортово» или в какой-нибудь другой колонии. Ну а сразу после свидания Якир попросил бумагу и ручку и написал ту самую жалобу.

Наши с Якиром договоренности никаких жалоб не предусматривали. Письменных соглашений мы, конечно, не заключали, но я ясно донес до него простую мысль: если он спокойно отсидит назначенный судом срок, а после возвращения в Москву перестанет активно участвовать в диссидентских делах, то мы закроем глаза на остальные его проступки, которых набиралось воз и маленькая тележка. Мне казалось, что у Якира сформировалось понимание этих нехитрых требований, так что мысленно я его уже вычеркнул из списков любых антисоветских организаций, на которые мы можем наткнуться в будущем. Но оказалось, что мне лишь казалось. Жена привезла Якиру какое-то послание, которое он счел более веским, чем любые договоры, заключенные со мной.

– А что с последствиями?

Якир ожидаемо ухватился за возможность не называть ту фамилию, которую я хотел от него услышать. Я мысленно пожал плечами – мне хотелось бы завершить эту эпопею побыстрее, но можно и так, окольными путями.

– Это очень просто, Петр Ионович, – я улыбнулся. – Даже если бы ваша хитрость удалась, и местный судья счел ваши доводы вескими, менять приговор только по вашему желанию он не может, просто не имеет таких полномочий. То есть в любом случае ваше дело вернулось бы в Москву, а вы… есть варианты, в том числе и тот, в котором вы на какое-то время оказываетесь на свободе. Но именно что – на какое-то время. Очень недолгое время, надо заметить, ровно до того момента, как о вашем фокусе становится известно нам, в Комитете. После этого вы превращаетесь в обвиняемого по другим эпизодам вашей бурной биографии, возвращаетесь в «Лефортово» – ну а дальше… дальше никаких договоренностей уже не будет. И вас осудят по полной программе. Есть за что. Нравятся вам такие последствия, Петр Ионович?

Я немного лукавил, но Якир вряд ли был великим знатоком тонкостей советского процессуального права.

– Не особо, – он криво усмехнулся. – Хочешь сказать, что я на крючке, и мне никуда не деться?

– Я это вам уже говорил, неужто позабыли? – деланно удивился я, хотя вполне допускал, что эту часть наших разговоров Якир просто выбросил из головы.

Человеческая память вещь загадочная – мне ли этого не знать?

– Пожалуй, говорил, – всё же согласился Якир. – Так что тебе надо, чекист?

Он снова тянул время, но делал это так топорно, что мне стало неприятно.

– Кто посоветовал вам обжаловать приговор?

Некоторое время он молчал, а потом всё же выдавил:

– Ты же знаешь, что я не стукач.

– А вы знаете, что мы это можем узнать достаточно легко, – парировал я. – Но выяснение личности этого доброжелателя потребует времени. Недели, месяцы, годы… это я для примера, думаю, мы управимся быстрее. Но ходатайство о том, чтобы пересмотр вашего дела проходил в Москве, думаю, местный суд удовлетворит, им тоже не нужны лишние хлопоты. То есть мы вернемся в исходную позицию, какой она была при нашей первой встрече в «Лефортово», но у вас не будет никаких козырей. Вы не сможете ничем меня заинтересовать настолько, чтобы я хоть как-то поучаствовал в вашей судьбе. Фамилия?

И снова пауза. Но я уже видел – Якир сломался, и сейчас я эту фамилию услышу.

– Боннер… – выдавил он.

– Ох… – я откинулся на спинку неудобного стула. – Теперь мне интересно, что они вам предложили, чтобы вы кинулись в этот омут с головой.

– Ничего не предложили, начальник… – пробурчал Якир. – Что они могут предложить?

– Не знаю, поэтому и спрашиваю, – заметил я.

– Ну да, спрашивает он… она передала записку, в которой было сказано, что писать в жалобе, чтобы её точно приняли. Ссылки на статьи кодексов, цитаты из решений судов… доказательств нет, извиняй, чекист, ту записку я порвал и в парашу отправил. Но все доводы выглядели… хм…

Он запнулся и замолчал, подыскивая нужное слово.

– Вескими? – помог я.

Якир кивнул.

– Вот вроде взрослый человек, опыт тюремный огромный, образование высшее… – я осуждающе покачал головой. – И повелись на такую гнилую разводку.

Он вскинул подбородок, недобро зыркнув на меня глазами.

– Что ты имеешь в виду?

* * *

Поначалу я собирался выложить Якиру весь расклад с сакральной жертвой, которой его собирались сделать неведомые доброжелатели, принявшие, как выяснилось, облик супруги академика Сахарова. Но уже во время беседы, частично познакомив его с существующими вариантами его судьбы, я передумал. Та самая теория сейчас не была проработана достаточно подробно, а в коварство товарищей по борьбе мало кто был готов поверить. При этом сами «сакральные жертвы» существовали как бы не с начала времен – поздние исследователи делали такой жертвой, например, Иисуса Христа, хотя там были очевидные отличия от канона. Во всяком случае, Иисус стал жертвой по собственному выбору, пусть и с божественным благословением. Ну а потом эти жертвы не создавались, а использовались, если появлялся подходящий повод. Может, конечно, и создавались, но Махатма Ганди был фактически канонизирован при жизни, и его смерть уже ничего к этой канонизации не добавила.

Были ли жертвы знакомых мне протестов в России будущего сакральными? Очень сложный вопрос, ответ на который предполагается лишь в стиле «да, но…». Точно это неизвестно. Имеющиеся данные позволяют предположить умысел, но он, возможно, заключался лишь в создании необходимых условий появления жертвы – и подготовки толпы, способной правильно отреагировать на эту жертву. Я склонялся к тому, что умысел был, но сама жертва в нем была даже не на первом плане.

То же самое и в случае с Якиром. Он просто попал под лошадь, то есть оказался в нужном месте и в нужное время, но в целом диссидентам – не всем, а тем, за кем стояла незримая тень западных разведок – было безразлично, кого превращать в знамя. Позавчера они дружной толпой раскручивали Синявского и Даниэля, вчера носились с генералом Григоренко, сегодня им кинули вкусную косточку в виде Якира, а завтра… а завтра они найдут новое приложение для своих усилий по дискредитации советского государства в целом и КГБ в частности.

Правда, эта логическая цепочка означала, что госпожа Боннер всё же была агентом какой-нибудь Ми-6 или ЦРУ – и хорошо, если только агентом влияния. Но её не хотели трогать мои начальники, и я очень надеялся, что они это делают не потому, что являются её коллегами.

– Вы умный человек, Петр Ионович, так что, думаю, сами сможете ответить на этот вопрос, – я улыбнулся. – Ну а если не получится – обращайтесь, помогу. Пока просто поверьте.

– Верить вам…

– Кому-то надо, – я развел руками. – Итак, что вы собираетесь делать? Настаивать на рассмотрении вашей жалобы? Или мы с вами пишем новое заявление – ну, знаете, что-то типа «прошу вернуть мою жалобу без рассмотрения»?

Якир задумался, и мне пришлось его поторопить.

– Петр Ионович, время, – я выразительно постучал по своим наручным часам. – Давайте всё же быстрее. Я знаю, что вы можете.

– Ладно, чекист, твоя взяла…

– Да ничья не взяла, – я постарался сделать так, чтобы Якир не заметил, как меня охватило чувство облегчения. – Разум возобладал, вот так – и никак иначе. Я же говорил, что КГБ совсем иной, не такой, как тот НКВД, который вы помните. И у себя на кухне вы можете ругать советскую власть последними словами. Даже если кто-то из ваших собеседников по старой памяти донесет, ничего вам не будет – может, вызовут и пожурят, а, может, даже и вызывать не будут. Потому что это всё детские игрушки, вреда от них никакого, хотя и пользы нет, разве что пар выпускать у таких, как вы, вечно недовольных. Но когда вы начинаете играть во взрослые игры, то цацкаться с вами никто не будет, а бить в ответ, напротив, будут по-взрослому, потому что интересы страны важнее судьбы отдельно взятого недовольного гражданина.

– Не должны интересы страны быть выше интересов отдельного человека! – как-то слишком горячо заявил Якир. – Из-за этого у нас и все беды…

– Господи, Петр Ионович… – я демонстративно посмотрел в окно, на слегка присыпанный снежком плац колонии. – Помните песню – жила бы страна родная, и нету других забот? Если страна живет и процветает, то и людям в ней хорошо. Если страна находится на последнем издыхании, то, боюсь, вам очень не понравится, чем это оборачивается для обычного человека. А работать против страны в пользу других государств… это и есть предательство, никак иначе это называть нельзя. Даже если вы прикрываете эту работу громкими словами о защите прав и свобод и всего подобного. [1]

– Я не работал на иностранные разведки! – всё же он очень легко заводился.

– За деньги – нет, – согласился я. – А по велению души – к сожалению, да. Именно поэтому вы сейчас находитесь здесь, а не в своей квартире на «Автозаводской». И, кстати, именно поэтому вы находитесь здесь, а не в других, более отдаленных местах, где сидеть не столь комфортно. И именно поэтому вы отправились сюда всего на год, а не на более долгий срок. Петр Ионович, мы же с вами это всё обсуждали, зачем вы снова пережевываете эту кашу? Не заставляйте меня думать, что вы так ничего и не поняли из того, что я вам говорил…

Якир хотел что-то сказать, но запнулся. Ну да, иногда мозги работают с легкой задержкой. А в случае с экзальтированным человеком, психика которого была основательно потрепана сталинскими лагерями, это случается не иногда, а чаще всего. Поэтому я терпеливо ждал, когда он сформулирует свои мысли.

– Помню я всё, помню, – наконец буркнул он. – И сегодняшние твои слова услышал… Всё же все вы там чекисты, от той породы родство ведете. Давай бумагу, буду жалобу забирать. Досижу я свой срок спокойно, за это можешь теперь не волноваться.

– А я и так не волновался, Петр Ионович, – я позволил себе легкую улыбку. – Просто я не люблю, когда планы приходится резко менять. А вы меня вынудили сделать именно это. Но я рад, что вы поняли, о чем я вам говорил и говорю… и о чем буду говорить при каждом удобном случае. Что ж, начнем. Для начала подпишите протокол…

* * *

Отзыв жалобы занял ещё пару часов – много времени ушло на ожидание приема у начальника колонии, пожилого полковника, который, кажется, ненавидел Комитет всеми фибрами души. Но в итоге на дело Якира был поставлен соответствующий штамп, и его отнесли в архив, а я отправился в обратный путь, отягощенный протоколом допроса, в котором фигурировала фамилия Елены Георгиевны Боннер, и мыслями о том, как на это отреагирует тот же Бобков.

Пару месяцев назад ситуация выглядела бы для меня кристально ясной. Каким-то мозговым центрам диссидентского движения показалось, что Якир получил слишком маленький срок. В принципе, это была та самая тактика комариных укусов, которой пробавлялся КГБ чуть ли не до самой перестройки. После серьезного залета с Синявским и Даниэлем, которые отъехали за решетку на семь и пять лет соответственно, власти начали вести себя осторожнее. Дело в том, что этих антисоветчиков быстро подняли в качестве знамени все их коллеги по ремеслу, в том числе и за рубежом, а западный обыватель очень зримо мог представить, что в СССР неугодных писателей сажают буквально за книжки на такие серьезные сроки – убийцы меньше получают. Разбираться, в чем именно обвиняли эту сладкую парочку, никто, разумеется, не стал – да власти капстран и не допустили бы подобного разбирательства. Всё должно быть просто, понятно и доступно самым отсталым слоям населения.

После этого диссиденты либо оказывались в психиатрических клиниках, либо уезжали в ссылку, а показывать звериную сущность Советского Союза на примере человека, которого с полгода всего лишь обследовали врачи, было очень трудно, да и ссылка не тянула на полноценный ГУЛАГ. Поэтому на Западе не взлетели ни Бродский, ни Григоренко – даром, что генерала обследовали гораздо дольше шести месяцев. То есть их, конечно, знали – но знали в узкой прослойке увлеченных антисоветчиков. Большинство же считало, что Бродский пишет хорошие стихи, а его отношения с советской властью проходят по отдельному списку. Ну а Григоренко попросту был никем – как и многие диссиденты не первого ряда.

Вот Якир был хорошей кандидатурой в мученики – как же, он сидел ещё при Сталине, и раз снова оказался за решеткой, то нынешние власти СССР продолжают действовать сталинскими методами. Вот только реальность оказалась не такой радужной. Моя группа провела серьезную работу, чтобы доказать вину Якира, у нас было и его признание – пусть не совсем чистосердечное, но с его подписью. Да и срок ему перепал невеликий – ну что такое год под Рязанью против десяти лет без права переписки в страшной Siberia? Вот и кураторы диссидентского движения, видимо, решили немного усугубить ситуацию – посчитали, прикинули шансы на то или иное развитие событий и подтолкнули Якира к действиям.

Но сейчас вся эта история с Якиром выглядела не как удар по советскому государству, хотя и это могло быть дополнительной целью неведомых доброжелателей. Но я склонялся к мысли, что это в основном был удар по мне лично. Он был тороплив и суетлив, затеян впопыхах, но всё равно имел определенный шанс на успех при определенных обстоятельствах. Примерно так в начале недели была создана ситуация с Валентином – тоже вроде бы ничего страшного или серьезного, если не считать угрозы закатать того в асфальт, но пришлось тратить время и силы, терять темп, что мне очень не нравилось. Пока что я отбился – и там, и там, но понимал, что лишь чудом. Но, скорее всего, будут и следующие попытки, пусть я и не понимал, на что они направлены. Это с равным успехом мог быть саботаж моей деятельности на должности руководителя следственной группы, а могло быть и простое выведение меня из равновесия с неясными целями. Или сразу оба варианта.

Я понятия не имел, кто мог так действовать против меня. Иностранные разведки? Возможно, если Боннер работает на них. Правда, неясно, каким боком тут Валентин, но я не знаю, как широка в СССР сеть английских шпионов. Или кто-то условно свой, кто посчитал, что я наступил ему на любимую мозоль – тридцать седьмой год давно прошел, но методы сведения счетов остались прежними, как бы я ни уверял Якира, что сталинское время давно закончилось.

Сахаров, правда, вряд ли в этом участвовал, этот академик всё же привык жить своим умом, хотя и слишком доверял в суждениях своей второй супруге. Но мои оппоненты хорошо знали советские законы – это, конечно, очень расплывчатая зацепка, но найти дырку, которая давала шанс Якиру на освобождение, надо ещё суметь, да ещё и в условиях дефицита времени. Впрочем, возможно, это была своего рода домашняя заготовка, просто пущенная в ход чуть раньше срока, хотя уже после Нового года тот же Якир десять раз подумает, стоит ли затевать эпопею с досрочным выходом из колонии, если сидеть ему оставалось меньше полугода.

Я почему-то склонялся к тому, что копает против меня Второе Главное управление. Вряд ли в лице его начальника, но один из его заместителей вполне мог заняться и моим вопросом – оставалось понять, где и как я перешел этому человеку или этим людям дорогу и в чем именно.

[1] «Песня о тревожной молодости» (музыка Пахмутовой, слова Ошанина) впервые прозвучала в подзабытом фильме 1958 года «По ту сторону».