Текст книги "Времена не выбирают (СИ)"

Автор книги: Игорь Черемис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Глава 13
«От сухих деревьев тени»

Кончей-Заспой в Киеве был район, выполнявший примерно те же функции, которые в Москве играла Рублевка и её окрестности. Огромный сосновый лес вокруг двух заповедных озер, отсутствие транзитных дорог, но при этом – удобный подъезд и от города недалеко. Не удивительно, что вся партийно-хозяйственная номенклатура Киева облюбовала это местечко для своих загородных дач, некоторые из которых впору было бы называть особняками, но сейчас такой откровенности стеснялись.

Чепак придумал очередную тайную операцию, в которой мне пришлось принимать непосредственное участие. Официально в гости к Семичастному ехали они с супругой, а я играл роль водителя – то есть таскал сумки и загружал их в багажник генеральской черной «Волги», открывал двери самому Чепаку и его жене. Ну и рулил по улицам Киева тоже я – правда, делал это не слишком быстро и следуя указаниям бывшего начальника. И после приезда я проделал все те же действия – то есть достал сумки и шел впереди, словно разведывая дорогу.

– Садись сюда, Виктор, – Чепак указал мне на один из «гамбсовских» стульев в обширной столовой, рядом с собой.

Его супруга уже скрылась где-то внутри дома.

– Всё секретничаете, Трофим Павлович, – добродушно сказал я, занимая предложенное место.

– Так надо, – он не отпирался. – Одно дело, если к Володе приеду я, его старый знакомый с сороковых годов. Мы же тогда работали вместе в Киеве – он комсомолом заведовал, а я – отделом в управлении МГБ по УССР, приходилось сотрудничать. И семьями мы дружили. Моя Мария с его Тоней близки были… не подруги, всё же разница в возрасте существенная, но хорошо общались. Так что этот визит никому не интересен, я сюда уже приезжал раза три или четыре после перевода. Но совсем другое дело, если к Володе приезжает неизвестно кто, кого опознают, как сотрудника КГБ из Москвы.

– А опознают?

Я с легкой тоской посмотрел на накрытый стол – поесть мне сегодня толком не удалось, а все эти блюда выглядели очень соблазнительно. Чепак заметил мой взгляд.

– Ты ешь, не стесняйся, никто не заругает, – улыбнулся он. – Опознают, Виктор, обязательно опознают. Глаза и уши тут кругом есть, мозги тоже имеются, сложат два и два – и будет на твоей улице праздник. Или наоборот, как повезет. Так что не сомневайся – береженого бог бережет, не зря народ так говорит. Мы и побереглись. Просто два старых друга встречаются снова, вспоминают былое, думают думы… Ешь, чтобы потом не отвлекаться. Володя скоро подойдет.

Я последовал этому совету, а сам подумал, что Чепак вовсе не зря продолжает холить и лелеять свою паранойю. Обставлено действительно всё было безукоризненно, а меня и вовсе спрятали так, что никто и искать не будет, потому что я нахожусь на виду у всех. Но кому нужен какой-то водитель? Правильно, никому.

Впрочем, и майор КГБ из центрального аппарата тоже, по идее, мало кому нужен – кроме собственного начальства, разумеется. А вот поди ж ты – кому-то я всё-таки потребовался.

– Трофим Павлович, а помните, я вас ещё просил узнать про отца диссидента Виктора Красина? – сказал я. – Удалось чего-нибудь накопать?

Чепак хмыкнул.

– Та задачка была без решения, если честно… тоже не стал тебе ничего говорить, потому что всё вилами на воде писано, – ответил он. – Сам посуди – того отца взяли до войны, потом через Киев дважды фронт катился, сначала – на восток, потом – на запад. Оба раза жгли архивы, и наши жгли, и не наши. Что-то удалось вывезти, но где те бумаги сейчас хранятся и в каком виде – отдельное расследование нужно проводить. Так что сам понимаешь, нельзя просто спуститься в подвал, открыть папку и прочитать то, что тебе потребовалось.

Мне стало стыдно. Про войну и уничтоженные архивы я и сам должен был догадаться – но упустил из виду. Для меня из будущего это было очень давно, а «мой» Орехов отвечал только на прямые вопросы, которые я не задал.

Наверное, кстати, именно поэтому наши следователи в сороковые и не смогли установить, кто был отцом фигуранта и по какому обвинению его репрессировали.

– Скорее всего, – согласился со мной Чепак. – Думаю, они хорошо представляли себе состояние архивов. Да и не было этих архивов вовсе, только начинали тогда заново всё собирать. Но не по прежним делам, разумеется, кому они тогда были нужны? Это тебе вот они зачем-то понадобились.

Я чуть не признался, что эти дела мне понадобились исключительно из праздного любопытства, и что я вовсе не думал, что это будет так сложно.

– Выходит, я мог просто отправить запрос в управление КГБ по Украине и спокойно ждать ответ? – спросил я. – Если никаких тайных смыслов в пропусках в деле фигуранта не имелось, наверное, так и стоило поступить…

– Мог, – кивнул Чепак. – Прислали бы отписку – в связи с утратой запрошенные сведения найти не представляется возможным. Я проверил, документов и дел действительно нет. Но остались люди, которые знают и помнят, так что и про этого твоего диссидента тоже кое-кто вспомнил. Правда, нет в нем ничего интересного.

Отец Красина и в самом деле оказался вполне обычным человеком. Звали его Николай Давыдович Шаров, служил в ЧК-ОГПУ-НКВД много лет, начинал в Ленинграде, потом через Минск оказался в Киеве, где с 1935 года возглавлял управление по Киевской области в чине старшего майора госбезопасности – то есть комдива по тогдашней табели о рангах. В январе тридцать восьмого Шарова отправили на аналогичную должность в Сталинградскую область, где и взяли в сентябре, а потом и в расход пустили. В общем, ничего выдающегося по тогдашним меркам, один из многих.

Правда, официально семьи у него не было, но гражданская жена имелась, как и двое детей, одного из которых звали Виктором; они были вместе ещё с Ленинграда, и именно оттуда тянулись слухи, что эти дети для Шарова не родные.

– Но мне кажется, что это лишь слухи, – закончил Чепак. – Сам я этого старшего майора не застал, никогда о нем не слышал… А если он и прикрывал кого-то – сейчас уже не узнать, кого.

– Мать Красина ещё жива, – напомнил я. – Можно спросить прямо.

– А ты спроси, если не поленишься, – усмехнулся он. – Но что-то мне подсказывает, что она тебе ничего не скажет. Если в тридцатые её не прижали, то сейчас тем более… нечем. Кстати, до всех эти событий с переводом Шарова у неё и её детей фамилия была Красинские. А в какой момент они стали Красиными – не знаю. Но уверен, что к документам сейчас тоже не подкопаешься. В общем, вряд ли тебе это понадобится…

Я грустно кивнул. Да, ещё одна тайна стала вовсе не тайной – если только в отдельных эпизодах, которые ни на что не влияют. Но мне это действительно без надобности, поскольку к делу самого Красина эта информация отношения не имеет, ворошить события 35-летней давности смысла не имеет, да и вообще – теперь это не моя забота, а начальника нового отдела, полковника Алтайского. Фамилия эта явно тоже не своя, а с какой-то историей, но кто её мне расскажет?

– О чем речь ведете?

Голос Семичастного я узнал сразу, встал, принял стойку «смирно», повернулся и четко сказал:

– Здравствуйте, товарищ генерал-полковник!

– Вольно, Виктор, – Семичастный чуть улыбнулся. – Возвращайся за стол и заканчивай демонстрировать нам свою строевую подготовку. Трофим Павлович вон, аж позеленел от зависти.

У Чепака и правду чуть поменялся цвет лица – но не от зависти, а от местной водки «Горлица».

– Не буду я ему завидовать, ещё чего, – буркнул мой бывший начальник.

– И не надо, Трофим, не надо, – добродушно посоветовал Семичастный. – Ладно, времени мало, а дел, как обычно, много. Виктор, я немного в курсе твоей ситуации, но мне нужны подробности.

Он сел рядом со мной, налил и себе стакан водки, они с Чепаком чокнулись – и принялись за закуску. А я начал рассказывать.

* * *

Ещё в Москве я решил не скрывать от Семичастного – да и от Чепака, поскольку он сегодня постоянно крутился рядом, – ничего. Поэтому я заново, как в разговоре с Валентином, изложил хронологию событий, добавив к ним ещё и создание нового отдела во Втором Главном управлении под руководством того полковника, которого я подозревал в угрозах закатать моего приятеля в асфальт. Упомянул я и встречу с Высоцким, хотя честно признался, что не уверен, является ли она «копанием» под меня или же это обычное совпадение.

Некоторое время после моего рассказа Семичастный молчал. Потом они с Чепаком снова выпили, он закусил и повернулся ко мне.

– Алтайского я помню, но смутно, – сказал он. – В шестьдесят третьем или четвертом подписывал приказ об очередном звании, зацепился глаз за необычную фамилию. Но больше ничего, с ним связанного, не было. Обычный сотрудник, никак не выделялся. Стаж имел… если ничего не путаю, он тогда подполковником стал.

Судя по словам Валентина, у этого Алтайского и была такая работа – не выделяться.

– Но сведения о его работе в Четвертом управлении интересные… – продолжил Семичастный. – Я тогда особо не погружался, эту камарилью ещё Саша разогнал, но с последствиями и мне пришлось бороться. Наплодили управлений под себя, на каждую мелочь – свой отдел, ещё немного – и до мышей бы дотрахались. Кто, говоришь, у него был начальником?

Я не говорил, но ответил:

– Генерал Питовранов.

Они с Чепаком быстро переглянулись, и Семичастный откинулся на спинку стула.

– Известная личность… с ним тоже Саша разбирался, при мне он какое-то время без должности был, а потом его в Высшую школу КГБ пристроили. Кажется, ты при нем учился?

– Да, – кивнул я. – Но я его почти не видел, он редко перед слушателями появлялся.

– Похоже на него. Не любил быть на виду, но любил быть при начальстве. Да, кажется, у меня в кабинете он появлялся чаще, чем на своем рабочем месте, – улыбнулся Семичастный. – Трофим, это может быть он?

Чепак пожал плечами.

– Не подскажу, я его и не знал толком, только по рассказам. Это же он ту фразочку про хрен и мужа любовницы запустил?

Семичастный снова улыбнулся и кивнул.

– Он, его стиль, – сказал он и обратился ко мне: – Фраза звучит так: даже если муж поймал вас за хрен на своей жене, отрицайте все, от страха хрен станет маленьким, вы вырветесь и убежите. И это не анекдот, не байка, а принцип жизни. В 1951 году Питовранова, он тогда был заместителем министра госбезопасности, арестовали и год держали во внутренней тюрьме на Лубянке. Ни в чем не признался, ничего не подписал, ни одной фамилии не назвал. И его выпустили. Мало того – он потом руководил Первым Главным управлением, выполнял разные поручения руководства. И Четвертое управление в Комитете как раз под него создали, он тогда из зарубежной командировки вернулся. Что ещё… могу сказать, что именно он создавал то направление, по которому ты сейчас работаешь в Пятом управлении. В общем, человек талантливый, очень работоспособный… но его принципы допускают всякое по отношению к коллегам.

– Что это значит? – уточнил я.

– Твой знакомый тебя не обманул. В конце пятидесятых и начале шестидесятых были случаи, когда перспективные офицеры подавали в отставку. Мне об этом и Саша говорил, и я сам пару раз столкнулся. Думаю, случаев было больше, потому что не все из них доходили до уровня председателя Комитета. Но с теми двумя я говорил обстоятельно, и они признались, что им создали обстановку, в которой нормальный рабочий процесс невозможен. Угрозы, саботаж, бытовые неурядицы. Я тогда инициировал негласное расследование, и все ниточки вели как раз к Питовранову. Пришлось беседовать уже с ним. Но ты же помнишь – ни в чем не признавайся. Он всё отрицал, даже когда я ему выкладывал весь расклад на блюдечке. Говорил, что это ошибка, оговор, выворачивал всё так, что я уже сам начинал сомневаться… Но после того разговора странных увольнений больше не было. А теперь вот снова…

– А что случилось с теми, кто уволился? – поинтересовался я.

– Не знаю, – Семичастный картинно развел руками. – Не следил за ними. Обратно звать… не стали, посчитали это излишним.

Вернее, решили, что если человек склонился под давлением, то ему не место в органах госбезопасности, подумал я. Это было более логично, чем объяснение, которое дал бывший председатель КГБ. Во всяком случае, я бы на его месте поступил именно так.

– Я понял, – кивнул я. – Это либо генерал Питовранов снова взялся за старое, либо кто-то использует его методику. Владимир Ефимович, вы не знаете, чем он сейчас занимается? Из Высшей школы он ушел ещё до моего выпуска.

Он покачал головой.

– Мы из Комитета ушли с разницей в пару лет, – пояснил Семичастный. – Сначала он, а потом и я. И эти годы я знал, что мне придется уйти, поэтому мне было не до Евгения Петровича и его трудоустройства. Но, думаю, он не пропал. Трофим, ты не знаешь?

– Откуда? – усмехнулся Чепак. – Нам в Сумы о таких вещах не докладывали. Ты, Виктор, у своего начальника поинтересуйся нынешнего, Бобков точно знает, он под Питоврановым начинал, и потом они связь не теряли, точно тебе говорю.

Я кивнул, подтверждая, что принял информацию.

– Спасибо, Трофим Павлович, поговорю с Филиппом Денисовичем после возвращения.

– Но помни, что нет полной уверенности в том, что именно Евгений Петрович стоит за всеми этими событиями, которые с тобой произошли, – сказал Семичастный. – Это и тогда было всего лишь предположением, одной из рабочих гипотез, а уж сейчас…

Он махнул рукой.

– Но ещё помни ту байку про член и чужую жену, – улыбнулся Чепак. – Питовранов будет всё отрицать до последнего, даже если у тебя будет сто свидетелей и документы с печатями и подписями. И вообще – не верь ни единому его слову. Он очень своеобразный… товарищ.

– Кстати, Виктор, а тебе удалось поговорить с товарищами Молотовым и Маленковым? – вскинулся Семичастный. – Помнится, мы с тобой это обсуждали.

* * *

Обсуждали – это, конечно, сказано слишком сильно, но именно Семичастный рекомендовал мне обратиться к бывшим высшим партийным и советским деятелям сталинского времени. Мне удалось встретиться и с тем, и с другим, и зримым итогом этих визитов был мой второй рапорт в Политбюро – тот, который Андропов упорно называл «реабилитацией Сталина». А заодно я задавал им и вопросы про Киев – точнее, про то, как сделать этот город снова советским. Правда, я пел с чужого голоса, потому что идею про «несоветский Киев» мне подкинул как раз Семичастный, но в целом я был с ним согласен – после своего пребывания в Сумах я готов был поверить в то, что в столице Украинской ССР дела с национализмом обстоят ещё хуже. Частично это уже позже подтвердил и Чепак, который даже поделился со мной своими материалами по теме. Ну и сегодняшняя моя встреча с Дутковским была хорошей иллюстрацией того, каким именно городом станет Киев в самом скором будущем – но это я и так знал по своей прошлой жизни.

– Да, Владимир Ефимович, к товарищу Молотову ездил два раза… с первого он не стал отвечать на мои вопросы, пришлось возвращаться, – я улыбнулся. – Но они были единодушны – нужно завезти в Киев советских людей, а не советских – вывезти. И тогда столица Украины снова будет советской.

Оба моих собеседника рассмеялись.

– Трофим, как думаешь, они могли сговориться?

– Нет, Владимир Ефимович, – вмешался я. – У них не было возможности… если только Молотов после моего первого приезда не звонил Маленкову и не обсуждал с ним мои вопросы. Но я не верю в это. Когда я сказал об этом совпадении Молотову, он ответил, что учитель у них был один, а они оба были прилежными учениками.

– Или так, – задумчиво кивнул Семичастный. – Но ты понимаешь, что в сегодняшних условиях такое решение не реализуемо?

– Понимаю, – сказал я. – Я и не хотел выходить с таким предложением… даже на непосредственное начальство. Хватит и того, что я уже придумал…

– А ты ещё что-то предлагал? Ну, помимо той твоей идеи с иностранными агентами? – спросил он.

Я мысленно вздохнул и выложил всё о своем рапорте по Сталину. Чепак и Семичастный опять переглянулись – и рассмеялись.

– Да уж, Виктор, этого, думаю, никто не ожидал. А ведь нас с Сашей за меньшее… – бывший председатель КГБ покачал головой. – Поправь меня – копание под тебя началось после этого твоего рапорта?

– Я его подал в конце августа, – сказал я. – Насколько я знаю, дата заседания Политбюро по этому вопросу была назначена относительно недавно… вот, кажется, именно после назначения даты.

– Вот тебе и ответ, – вмешался Чепак. – Кому-то этот вопрос очень не понравился, и они решили тебя убрать из Комитета. А нет сотрудника – и рассматривать нечего. Как же они боятся…

– И не говори, Трофим, до сих пор, наверное, просыпаются среди ночи в холодном поту, – улыбнулся Семичастный. – Но идея твоя, Виктор, очень любопытная. Вряд ли она пройдет через Политбюро. Надо бы с Сашей… хотя нет, не буду в это лезть, слишком яркая приманка, кто-нибудь заметит.

– Почему вы думаете, что не примут? – спросил я с легкой обидой.

– У нас не любят признавать свои ошибки, – объяснил он. – А такой поворот в политике равнозначен признанию, что на двадцатом съезде была совершена ошибка. И потом, в шестьдесят первом, тоже. И потом, и потом… В общем, слишком много ошибок, кто-нибудь из ЦК может задуматься о том, что члены Политбюро не могут допускать таких ошибок. А это никому не нужно ещё больше…

Мне было изначально понятно, что некоторые члены Политбюро могут сопротивляться предложению частичной реабилитации Сталина – точнее, возвращению его в историю страны, о чем я, собственно, и писал в рапорте. Но у меня была надежда, что таких будет меньшинство, а большинство увидит – сами или с помощью Андропова – несомненные плюсы, которые несет такая реабилитация. Семичастный явно был настроен более пессимистично; правда, он никогда не был членом Президиума или Политбюро ЦК, но в сам Центральный комитет точно входил и, наверное, знал, кто управляет Советским Союзом. Знал он и то, что этот самый ЦК никогда не упустит возможности убрать Акелу, который промахнулся – а там четыреста с лишним человек, которые занимают не последние посты в советской иерархии, так что организоваться они точно смогут. В общем, наверное, он прав, подумал я с тоской – моя идея изначально была непроходимой через кремлевских старцев. Но дело уже было сделано, так что оставалось только ждать развязки.

После этого разговор свернул на обычные бытовые темы – и я видел, что Семичастный вовсе не горел желанием возвращаться к обсуждению тех вопросов, ради которых я приехал в Киев.

Но про меня он помнил.

– Виктор, ты когда обратно в Москву собираешься? – спросил он где-то через час.

Я качнул плечами.

– Завтра, скорее всего, – сказал я. – Других дел у меня тут нет, формально я в отпуске, так что посмотрю местные достопримечательности, а потом поездом отправлюсь домой.

– Понимаю. Но будет лучше, если ты уедешь прямо сегодня, – в голосе Семичастного послышались железные нотки, напомнившие мне, что он не просто так несколько лет был наследником Железного Феликса. – Я распоряжусь насчет билетов, а Трофим подвезет тебя на вокзал. Думаю, успеешь на полуночный скорый, и утром уже будешь в Москве.

– Буду очень признателен, если поможете, – выдавил я.

Мне не очень понравилось это выпроваживание – а именно этим и являлась помощь Семичастного, – но и отказываться было глупо. К тому же мне уже не хотелось ехать к Саве и проситься к нему на постой, а шансов получить номер в гостинице без поддержки со стороны Совмина или КГБ практически не было.

И уже на вокзале я всё же спросил Чепака, который вышел меня проводить – что случилось. Но тот лишь пожал плечами.

– Не бери в голову, вряд ли это из-за тебя, – легко ответил он. – Если не хочешь уезжать – скажи, устрою у себя, а завтра сам разберешься. Но я бы советовал ехать сейчас.

Я мысленно усмехнулся. От этого диверсанта прямого ответа не дождаться. Но ехать, видимо, было надо, и ехать именно сегодня.

Глава 14
«Мир катился спелой грушей»

Скорый отъезд из Киева имел и положительные стороны. Переезд в старую квартиру Татьяны мы запланировали на субботу – должна была приехать машина из нашего хозяйственного управления, обещал помочь и тесть на своем автомобиле, да и Макс сказал, что на него можно рассчитывать. Собираться я хотел в пятницу, но и дополнительный день лишним не был, тем более что в условиях развитого социализма даже простые вещи иногда отнимали уйму времени.

Например, мне пришлось обежать сразу три почтовых отделения, чтобы собрать необходимое количество коробок. В одном не продавали больше двух в одни руки, а во втором вовсе не было нужного размера, и только в последнем, уже в другом районе, мне спокойно отпустили столько, сколько я запросил. Выяснять, почему именно так, и козырять своей корочкой я не стал – не та ситуация, и конфликты мне сейчас были нужны меньше всего.

И весь день я думал о Питовранове. Семичастный и Чепак почему-то были уверены, что мои проблемы – дело рук этого отставного генерала, а я не мог им возразить, поскольку ничего про этого генерала не знал. Конечно, Семичастный пунктиром наметил его героическую биографию – кого попало на Первое Главное управление не ставят, – но всё остальное скрывалось в тумане войны. Ещё и Бобков, как оказалось, где-то рядом стоит и, наверное, смотрит, как его подчиненный справляется с внештатными ситуациями. Или не стоит и не смотрит, поскольку давно потерял связь со своим бывшим начальником, и тот не ставит его в известность о своих темных делишках.

Правда, меня немного успокаивало то, что Чепак уже при прощании честно ответил на мой вопрос – стоит ли ждать силовых акций по отношению ко мне или к моей семье. Ответ оказался отрицательным – ничего подобного никто и никогда в Комитете не делал, да и в НКВД при Сталине такое не практиковалось. Семьями «гребли», если эти семьи походили на то, что в уголовном кодексе называлось «контрреволюционной организацией»; жены и дети обычно шли довеском, их никто не сажал, а, как правило, отправляли в ссылку или в детские дома.

Мой подопечный Петр Якир после расстрела отца как раз уехал с матерью в ссылку в Астрахань, а свой первый срок получил уже там; я читал материалы того дела, но они были очень и очень расплывчатыми, и я так и не смог догадаться, что тогдашние следователи понимали под «организацией конной банды». Самого Якира я не спрашивал – он лицо заинтересованное, всё равно бы начал себя выгораживать. Ему, кстати, тогда было 14 лет, так что сидел он на малолетке, а после освобождения его даже призвали в армию – то есть никаких прав не лишили. Но судимость делала своё дело – новый арест, уже по взрослой статье, «разглашение государственной тайны», и отсидка до середины пятидесятых, когда таких, как он, начали массово освобождать.

Так что теперь я мог быть спокоен за Татьяну и за дочь – с определенными оговорками, конечно. Но вероятность того, что наши внутренние игры не заденут семью, были высокими. На всякий случай я перевел все свои сбережения на сберкнижки, которые были «на предъявителя» – если бы со мной что-то случилось, Татьяна смогла бы воспользоваться ими сразу, а не ждать, когда можно будет вступить в наследство.

Да, на свою смерть я тоже закладывался. И пусть брежневский «застой» считался травоядным временем, но стреляли и сейчас, причем достаточно активно, поднимали головы доморощенные террористы из национальных меньшинств, да и обычные преступники никуда не делись. Так что замаскировать убийство действующего сотрудника КГБ под обычное ограбление было возможно; милиционеры со «Ждановской» в 1980-м просто оказались слишком тупыми для того, чтобы даже подумать о такой возможности.

Но все эти мысли и переживания не мешали мне собирать вещи – и пятницу мы встретили в разгромленной квартире, заставленной коробками, узлами и свертками. Оставалось несколько мелочей, а также гитары, которые я оставил напоследок. И утро я начал с музыкальных инструментов. Я как раз примеривался к «торнаде», когда зазвонил телефон. Из большой комнаты донесся недовольный хнык Анастасии Викторовны, и я уже по приобретенной за эти месяцы привычке одним прыжком оказался в коридоре и схватил трубку.

– Алло, Орехов слушает.

– Добрый день, Виктор, – раздался голос Бобкова. – Я помню, что отпустил тебя… ты ещё не переехал?

Вопрос был странный, он должен был точно знать, на какой день я заказывал машину, поскольку сам подписывал мою заявку, а потом сам же договаривался с начальником ХОЗУ.

– Нет, Филипп Денисович, – спокойно ответил я. – В субботу собирались, как раз машина приедет. Вещи заканчиваю собирать, во всей квартире только кровать осталась и вот телефон на полке в прихожей.

Про гитары я решил не упоминать.

– Да, я помню, что в субботу, – сказал Бобков как-то рассеянно. – Виктор, не хотелось бы тебя отрывать, но раз ты уже заканчиваешь… Ты не можешь приехать в управление?

– Когда?

– Сейчас, чего тянуть, – он чуть повеселел. – Сделаем всё быстро, и поедешь дальше отдыхать.

Я был готов поклясться, что он как-то неловко хихикнул, чего я за ним раньше не замечал.

Наверное, я мог бы отказаться. Сослаться на то, что жене и дочери нужна помощь в нашей разгромленной квартире, что немного устал – а я действительно вымотался, в том числе и из-за поездки в Киев. Но это было неправильно.

– Так точно, Филипп Денисович, скоро буду, – сказал я.

– Спасибо, Виктор. Надеюсь, новости тебя порадуют.

Он, кажется, снова хихикнул – но сразу же положил трубку, так что я просто остался в недоумении.

* * *

В отпуск я ушел без должной подготовки – просто написал заявление, оформил его в отделе кадров и всё, со следующего дня уже не вышел на службу. Следственную группу, которая пока ещё не была отделом во Втором Главном управлении, а находилась в моём ведении, я никак о своем отсутствии не оповещал, да и Бобков этого не требовал. Мне, конечно, было слегка неуютно от этой ситуации, но я надеялся, что за четыре рабочих дня небо на землю не упадет и ничего плохого не случится. В конце концов, мои подчиненные были взрослыми людьми и опытными сотрудниками, так что они могли немного обойтись и без моего контроля. К тому же и чего-то сверхъестественного от них не требовалось – все планы были давно утверждены и обговорены, а конец года вообще традиционно отводился под написание различных отчетов. Ну а писать нам было что.

Но в канцелярию я заглянул, подписал то, что требовало моей визы, и отдал обратно. В свой кабинет не пошел – там ничего интересного не было. И отправился в приемную Бобкова, который внезапно оказался занят. Впрочем, меня это не удивило – было бы странно, если бы начальник управления целый час нетерпеливо ждал, пока его подчиненный доберется с Речного вокзала до Лубянки.

Но ждать пришлось недолго. Из кабинета Бобкова вышел незнакомый полковник – я его никогда видел, но почему-то уверился, что это и есть тот самый Алтайский, который теперь будет руководить моими бывшими подчиненными. На вид ему было далеко за пятьдесят – одутловатое лицо, грузное тело. Но при этом в нем чувствовалась скрытая сила, и я понимал, что угрозам такого человека стоит верить. Впрочем, уверенности в том, что это именно Алтайский, у меня не было, а он никак не показал, что знает меня, просто мазнул взглядом, проходя мимо, и вышел вон. А меня помощник пригласил к Бобкову.

– Здравствуй, Виктор, – улыбающийся начальник даже вышел из-за своего стола и встретил меня посреди кабинета. – Ещё раз извини, что оторвал тебя от приятных хлопот, но, надеюсь, после нашей беседы они станут ещё более приятными.

«Горком передумал забирать у меня квартиру?»

– Ничего нельзя исключать, Филипп Денисович, – я тоже улыбнулся. – И мне не в тягость, к тому же мы основной объем уже упаковали.

– Тогда садись, – он повернулся ко мне спиной и поспешил на своё место.

Я занял стул у приставного стола и приготовился внимать.

Возможно, Бобков ждал каких-то вопросов от меня – он некоторое время буравил меня взглядом, в которых плясали какие-то чертики. Это было необычно, хотелось действительно что-то сказать, но я держался. И он сдался первым.

– Виктор, мы тут обсудили тебя с товарищами, и подумали… – начал Бобков. Я продолжал молчать: – В общем, что ты думаешь о небольшой премии? Например, за успешное завершение дела Якира?

Задав вопрос о премии, Бобков очень хитро посмотрел на меня. Я мысленно усмехнулся. О премии я думал только хорошее, нам периодически подкидывали добавки к жалованию, так что уже привык к тому, что зарплата получается весьма большой. Но обычно нас просто ставили перед фактом – мол, подойдите в бухгалтерию, распишитесь в приказе. А такое вступление могло означать что угодно, в том числе и совсем не премию. Поэтому я решил и сейчас поступать правильно.

– О премии я думаю положительно, – снова улыбнулся я. – Но за Якира нас уже награждали, в конце октября. Двести рублей дали. Вполне достаточно, даже много.

Это была неприкрытая ложь. Я считал, что двести рублей за закрытие дела Якира – это своеобразное напоминание о том, кто я такой и где нахожусь. Тень, знай своё место. Правда, до этого на меня буквально пролился дождь всяких поощрений и прочих благ, и я был уже не каким-то старшим лейтенантом, а целым майором – два звания я пробежал, разумеется, не в темпе Гагарина, но тоже очень и очень быстро. Поэтому я тогда задавил в корне своё недовольство, получил в кассе положенные деньги и давно их потратил.

Бобков продолжал смотреть на меня с хитринкой в глазах. Кажется, он наслаждался тем, что я теряюсь в догадках, что происходит.

– А мне показалось, что ты тогда остался недоволен, – сказал он, устав играть в гляделки. – А у меня опыт большой. Признайся, наверняка же ждал следующего звания?

Я вздохнул, уже не скрываясь.

– Филипп Денисович, я начинал этот год старшим лейтенантом, который занимался текучкой в пятом отделе управления по Москве и области, – напомнил я. – Сейчас я майор, работаю в центральном аппарате, под вашим непосредственным руководством, то есть надо мной нет, к примеру, начальника отдела. Я руковожу следственной группой, которая довела до суда дело одного из самых заметных диссидентов. Если я встречу новый, 1973 год с погонами подполковника, я начну думать, что меня собираются к следующему дню чекиста сделать фельдмаршалом. Но это фантастика. Поэтому я не хочу спрашивать о новых звездах, а спрошу совсем о другом. Что случилось, Филипп Денисович? Я вас знаю не очень долго, но раньше вы так себя не вели…

Он всё же рассмеялся.

– Виктор-Виктор… – сказал он. – Всё ты верно понимаешь. Новое звание тебе дадут после выслуги… или если ты займешь подполковничью должность и проработаешь на ней определенный срок… успешно проработаешь, хочу заметить. Об этом мы с Юрием Владимировичем говорили, и оба сошлись на том, что ты и так слишком быстро поднимаешься. Среди сотрудников даже слух прошел… Поэтому только работа и ещё раз работа. А там видно будет.