Текст книги "Времена не выбирают (СИ)"

Автор книги: Игорь Черемис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

В свете того, что я теперь точно знал, что есть такой Питовранов, разговор с Высоцким смысла не имел. Но я имел в виду, что могу воспользоваться разрешением Бобкова и пересечься с мятежным актером – если судьба позволит нам такую встречу. Правда, я не знал, с кем нужно встретиться первым. Я склонялся к Питовранову, но меня пугало то, что у меня будет одна попытка – второго подхода он мне совершить не даст.

Глава 16
«Все вокруг казалось бредом»

Когда твоим бытовым проблемам уделяет внимание высокое начальство, всё происходит не просто быстро, а очень быстро и без нареканий. Поэтому грузовик с ребятами из ХОЗУ приехал к нашему дому с самого утра, а через пару часов все наши вещи были вытащены и погружены в кузов без споров и жалоб на неудобные лестницы панельных девятиэтажек и маленький пассажирский лифт. Уезжали целой кавалькадой – Макс на своем «Москвиче» с хрупкими вещами, тесть на своем автомобиле с Татьяной и дочкой и этот ГАЗ-53 с тентом, забитым остальным нашим барахлом.

Ну а потом была суета по обратной разгрузке, уже на Хользунова, где был и грузовой лифт, да и на лестничных пролетах можно было разойтись двум компаниям, которые тащили бы с собой концертные рояли. В общем, всё прошло быстро, машина от наших хозяйственников быстро уехала вместе с грузчиками, а нам осталось самое простое – раскидать мебель и вещи, подключить ту же стиральную машину и развесить шторы на уже готовые карнизы.

Тесть и Макс помогали нам только в субботу, в воскресенье мы остались одни, так что последний день моего короткого, но насыщенного отпуска прошел как-то сумбурно. На мой взгляд, почти ничего не изменилось – похожие стены, похожие комнаты, разве что одна казалась мне пока лишней и избыточной. Но всё остальное уже стояло и даже работало – как та самая стиральная машина, – у гитар появилось собственное помещение, пока, правда, без звукоизоляции, а Анастасия Викторовна, кажется, и вовсе не заметила, что мы уже не на Фестивальной улице. К тому же парк оказался хоть и запущенным, но вполне пригодным для прогулок, а нужные магазины были прямо под рукой – так что вечером мы ещё и поужинали вполне цивильно.

И только ночью, безуспешно пытаясь заснуть, я понял, как устал. Слишком много всего случилось за эту неделю, после такого отпуска нужно брать дополнительные дни, чтобы прийти в норму. Но вряд ли доброта генерала Бобкова распространяется так далеко, поэтому я даже не буду заикаться о подобном, а просто попытаюсь побыстрее войти в рабочий режим, тем более что эта неделя была последней в уходящем году, а дел у меня оставалось слишком много.

Главным я считал заседание Политбюро, где будут рассматриваться сразу два моих рапорта. Это заседание запланировано на четверг, 28 декабря, и мне очень это не нравилось. У кремлевских старцев может оказаться слишком предпраздничное настроение, чтобы глубоко вникать в проблему борьбы с инакомыслием, а это значит, что они по-быстрому проголосуют против, чтобы ничто не отвлекало их от наступающего Нового года. Впрочем, я надеялся, что канун праздников влияет на государственных деятелей не так, как на простых людей вроде меня.

Ещё меня ждали отчеты, которые я собирался сделать ещё на прошлой неделе. В принципе, ничего сложного, но время на них выделить было нужно – и, скорее всего, придется задерживаться на работе, чтобы успеть всё полностью и в срок.

Ещё меня ждала встреча с товарищем Питоврановым – и надо было ещё понять, как организовать эту встречу так, чтобы тот меня не выгнал прямо с порога.

И ещё была моя следственная группа, которая доживала последние дни. Но в ней работали живые люди, которые хотели определенной уверенности в завтрашнем дне, и эту уверенность в них должен был вселять именно я.

* * *

Своих подчиненных я собрал в понедельник ближе к полудню. Мы разместились в той комнатке, которую мне когда-то выделили в управлении по Москве и области, да так обратно и не забрали. Бюрократические колеса крутились туго не только на гражданке, но и в Комитете, так что частично эти следователи и оперативники ещё числились именно тут, а своё рабочее место в здании на Лубянке имели только двое – я и Трофимов. Но Денисов с Алидиным входили в положение и не выгоняли нас на мороз в буквально смысле этого слова; я был уверен, что наша успешная деятельность как-то помогает и им выглядеть лучше в глазах начальства, но как именно – уже не был в курсе.

Было, конечно, тесновато для почти десятка человек. Три стула и два стола были оккупированы полностью, кто-то подпирал стены, и только я, словно король, сидел на своем законном месте, хотя назвать этот побитый жизнью стул троном ни у кого не повернулся бы язык. Это было наше третье собрание и первое – в самом полном составе.

– Товарищи, добрый день, – начал я. – Сегодня председатель Комитета Юрий Владимирович Андропов подписал приказ о формировании нового отдела во Втором Главном управлении. Этот отдел будет формироваться на базе нашей следственной группы.

Легкий гул. Они уже, конечно, были в курсе – всё же новые отделы появляются в КГБ не каждый день, и с ними, как с непосредственными участниками этого события, беседовали компетентные люди. О результатах этих бесед мне никто не докладывал, но я подозревал, что кто-то – тот же Трофимов – с радостью перейдет на новое место. Для него это означало продолжение знакомой работы по диссидентам и не только, скорое новое звание и – чем черт не шутит – возможная должность заместителя начальника отдела. Остальные тоже могли прикинуть выгоды от перехода и согласиться; кто-то, наверное, отказался по каким-то своим причинам, но вряд ли таких было много.

– Такое решение означает, что руководство оценило то, что мы делали на протяжении последних шести месяцев, – продолжил я. – Но это, надеюсь, вы замечали и раньше.

Ну да, премии вообще сложно не заметить. Впрочем, я был уверен, что у моих подчиненных уже и годовые отчеты готовы с указанием вклада, которые они внесли в нашу общую борьбу с антисоветчиной. Что-то там наверняка будет преувеличением, но я выстроил работу так, что этих преувеличений много быть не могло, так что надеялся, что мне не придется отправлять этих неплохих людей переделывать их писанину, в которой они возомнят себя Мюнхгаузенами.

– Насчет работы в новом отделе… Это будет только ваше решение Насколько я знаю, предложение будет сделано всем присутствующим, а дальше вам предстоит думать самим, насколько этот переход отвечает вашим планам и вашим стремлениям. Я не буду вас ни отговаривать, ни, наоборот, уговаривать. Вы все взрослые люди и сами способны понять, что такое хорошо, а что такое плохо…

В дверях началось какое-то движение, я прервался, посмотрел повнимательнее – и у меня по спине пробежал невольный холодок. Там стоял тот самый полковник – правда, не в форме с погонами, а в обычном цивильном костюме. И он мне аплодировал, беззвучно прикладывать одну ладонь к другой. Заметив, что я его увидел, полковник прекратил паясничать и очень торжественно сказал:

– Очень хорошая фраза, Виктор Алексеевич. Вы не против, если я её как-нибудь использую в беседах?

– Здравствуйте, – кивнул я, вдруг осознав, что не знаю ни имени, ни отчества этого полковника. – Можете использовать по своему усмотрению, она всё равно не моя, а народная. И частично Владимира Владимировича.

Я мысленно скрестил пальцы, и Алтайский не подвел.

– Какого Владимира Владимировича? – он немного растерялся.

Я пожалел, что дело происходило не в далеком будущем, которое ещё не случилось, а тот Владимир Владимирович ещё только учился на юридическом факультете госуниверситета в Ленинграде и знакомился с неким доцентом того самого университета.

– Маяковского, разумеется, – добродушно объяснил я. – Поэма «Что такое хорошо и что такое плохо», она сейчас есть в школьной программе. Рекомендую. Кроха сын к отцу пришел, и спросила кроха… Но это не обязательно. Коллеги, знакомьтесь – полковник Алтайский, он будет начальником того отдела, который создают на базе нашей следственной группы. Хорошо, что вы зашли, товарищ полковник, мы как раз об этом отделе говорили. Может, у кого-то будут вопросы – и вы сразу на них ответите?

Я оглядел очень взрослых следователей и оперативников, которые безуспешно пытались скрывать улыбки, повисшие у них на лицах после нашей с Алтайским дискуссии о поэзии.

Тот тоже заметил, какую реакцию вызвало его незнание творчества видного революционного поэта, и поступил, как мне показалось, единственным правильным образом – принял участие в этом развлечении.

– Надеюсь, говорили не только о плохом, но и о хорошем? – поинтересовался он.

– Что вы, товарищ полковник, – я решил не юродствовать, а потому руками махать не стал. – Исключительно о хорошем. Вернее, пока я лишь изложил факты, без оценки – создан отдел, будет работать во Втором главном управлении. Честно говоря, я и сам пока не до конца в курсе всей ситуации, Филипп Денисович лишь ознакомил меня с приказом и попросил довести его до сведения подчиненных.

Алтайский кивнул – как мне показалось, одобрительно.

– Ситуация понятна, – сказал он совершенно серьезным голосом. – Что ж, товарищи офицеры, позвольте представиться. Алтайский Семен Васильевич, как вы слышали – полковник, службу в госбезопасности несу с 1936 года, был направлен по комсомольскому набору. Служил много где, последние двенадцать лет – во Втором главном управлении. О том, чего я ожидаю от сотрудников отдела, будем говорить с теми, кто выразит заинтересованность в переходе… прошу не обижаться, вы должны понимать, где работаете. Никаких санкций за отказ, разумеется, не будет.

«Но и поощрений тоже», мысленно добавил я.

После такого вступления ожидать вала вопросов не стоило, но один вопрос всё прозвучал. Один из оперативников, уже пожилой майор, всю жизнь прослуживший в управлении по Москве, поинтересовался, где будут кабинеты отдела. Мне этот интерес понравился, хотя ответ, как мне казалось, на него очевиден. Так и было.

– Для начала под новый отдел выделяют три комнаты в нашем крыле здания на Лубянке, – Алтайский не стал скрывать и играть в секретность – тем более что не было в этом ничего секретного для людей, уже обложенных различными подписками и допусками. – Один займу я и, наверное, мой заместитель, ещё один отойдет следственной группе, а в третьем разместим оперативный состав. Но это предварительные наметки, которые могут и поменяться в зависимости от обстоятельств.

Я мысленно усмехнулся. Всё Пятое управление сейчас – это Бобков, три его заместителя, один из которых числится первым, семь отделов, секретариат и пара технических служб. При этом первый заместитель – им был некий Сергей Матвеевич Серегин, которого я по будущему не знал, – кажется, вообще не принимал участия в текущей работе, и своего кабинета у него не было. Мне говорили, что последние пару лет он прочно сидел на больничном и на службе появлялся лишь для того, чтобы написать заявление на очередной или внеочередной отпуск. Два обычных зама делили один кабинет на двоих – правда, у них был предбанник, где сидел помощник, тоже общий. Ну а отделы и службы – это одна-две комнаты, разбросанные на том этаже, где находился и кабинет Бобкова, в которых все сидели буквально на головах друг у друга. Мой отнорок, который я занимал единолично, выделялся на общем фоне, но мне он достался лишь потому, что никто из сотрудников «Пятки» не мог на него претендовать. Кажется, туда предполагалось запихнуть как раз Серегина, но он достался мне, поскольку я как бы стоял особняком, в непосредственном подчинении Бобкова. В общем, на нашем фоне три кабинета на новый отдел, которые от щедрот выделили во Втором Главном, выглядели как некая барская роскошь – так, наверное, кутили купцы первой гильдии в царские времена.

Мне стало чуть понятнее, почему наша контрразведка постоянно порождала агентов всяких ЦРУ и инициативников. Когда у тебя по первому же запросу появляется буквально всё, хочется большего – и народ начинает искать это большее за границей, призывно мигающей неоновыми огнями рекламы. И никакой фильм вроде «ТАСС уполномочен заявить» не сможет изменить ситуацию, даже если нагнать в него звезд из «Адъютанта его превосходительства», «Семнадцати мгновений весны» и «Д’Артаньяна и трех мушкетеров». [1]

После ответа Алтайского повисла неловкая пауза, и я поспешил вмешаться – отпустил пока ещё своих подчиненных, напомнив, что на этой неделе очень жду от них все нужные отчеты, которые желательно сдать не позже среды-четверга, чтобы успеть исправить самые вопиющие ляпы. Суета, вызванная уходом небольшой толпы, улеглась быстро, и мы остались с Алтайским наедине.

– Поговорим, Виктор Алексеевич? – спросил он, подходя к моему столу.

Я выдержал его взгляд и улыбнулся:

– Отчего бы и нет, Семен Васильевич? Присаживайтесь на любое удобное место.

* * *

Я знал, что этот разговор состоится, с того самого момента, как Бобков объявил мне о создании нового отдела, а я догадался, кто будет его начальником. Но при этом я совершенно не был готов. У меня не было ни плана, ни даже хоть каких-то заготовок – абсолютная пустота в голове. К тому же я не очень представлял, о чем именно мы можем беседовать с этим Алтайским? О способах закатывания людей в асфальт? О том, как сделать жизнь коллеги чуть более невыносимой, причем в ущерб нашему общему делу – чтобы и вероятный противник заодно порадовался? Одно я знал точно – Алтайский был последним человеком, у которого я попросил бы помощь, чтобы встретиться с Питоврановым. У меня было больше надежды на Бобкова, который вроде бы работал с отставным генералом в разогнанном когда-то Четвертом управлении. В общем, никаких вопросов к Алтайскому у меня не было.

Впрочем, одна тема для беседы у нас была – передача дел следственной группы. Что может быть естественней? Я рассказываю о том, в каком состоянии находится наша борьба с диссидентским движением, он кивает, после чего отправляет мои записки в архив и начинает вести работу правильным – на его взгляд – образом. Наверное, ещё потребуется какие-то краткие характеристики на тех сотрудников, которые решат продолжить работу в новом отделе – в дополнение к стандартным письменным характеристикам, которые мне ещё предстояло написать за оставшиеся дни. Но всё это можно было сделать и в январе, когда приказ Андропова вступит в силу, кабинеты для отдела будут выделены, а штатное расписание в первом приближении заполнено живыми людьми. То есть, ничего срочно.

Но Алтайский явно целенаправленно искал меня на Лубянке, а там ему указали верное направление, так как я, разумеется, оповестил наш административный отдел, куда направляюсь и по какой надобности. И теперь я смотрел, как он спокойно берет один из хорошо убитых стульев, подтаскивает его к моему столу и садится чуть сбоку – так, чтобы мне приходилось неудобно поворачивать голову, если я хочу смотреть на собеседника. Старая школа, сейчас такому не учат. Я чуть сдвинул свой стул, чтобы этого преимущества у Алтайского не было, и даже вроде бы сделал это не слишком заметно.

А потом принялся ждать, внимательно глядя полковнику прямо в глаза. Он честно выдержал минутную паузу, но я не поддался и промолчал

– Вас не удивило решение руководства о создании отдела вместо вашей группы? – всё же сделал он первый ход.

– Удивляться приказам командования меня отучили ещё в армейской учебке, – улыбнулся я.

Конечно, отучали не меня, а «моего» Орехова, но я и сам видел в этой жизни некоторое дерьмо, так что выучка у меня была как бы не лучше, чем у бывших пограничников и выпускников Высшей школы КГБ образца 1966 года. Но Алтайскому об этих подробностях моей биографии знать было вовсе не обязательно.

Ему мой ответ явно понравился, и он одобрительно кивнул.

– Я тоже так отношусь к этой ситуации, – сказал полковник. – Отучили удивляться. В тридцатые и вовсе удивление не приветствовалось, да и в войну тоже.

– Воевали? -поинтересовался я.

Он покачал головой.

– В тылу работал, на тех производствах, где делали оружие для действующей армии. На фронт просился, не отпустили. Но это дело прошлое. Мне всё же интересно, как вы относитесь к тому, что у вас забирают такое перспективное направление?

Мне жутко хотелось послать его далеко и надолго, а потом вернуться на Лубянку и попросить Бобкова быть свидетелем во время передачи дел группы в новый отдел. Но я лишь вежливо улыбнулся.

– Если какая-то задача перерастает форму организации, которая ею занимается, то необходимы реформы, – безразличным тоном ответил я. – Главное, чтобы эти реформы не повредили делу. Кстати, в московском управлении есть группа, которая занимается финансовыми делами диссидентского движения. Группа небольшая, но, как мне думается, в рамках вашего отдела она могла бы принести много пользы.

Я уже подумывал о том, как бы включить ту свою старую группу в свою же следственную бригаду. Всё же три человека на уровне Москвы никогда не смогли бы сделать свою работу на достойном уровне. Ну а если моё предложение придется Алтайскому по душе, это будет серьезный прорыв в карьере Макса. Ну а гнобить моего приятеля ему, надеюсь, незачем – вряд ли этот полковник – скрытый злодей, который просто хочет парализовать работу всего КГБ.

– Я учту ваше предложение, – кажется, Алтайский снова остался доволен. – Скажите, Виктор Алексеевич, а вы сами думали о переходе в этот отдел?

Макса, может, он гнобить и не будет, а вот меня – будет. И, наверное, с большим удовольствием. Поэтому я ещё в отпуске решил, что мне туда дорога заказана, и сегодня уже сказал об этом Бобкову. Я ещё внимательнее пригляделся к лицу собеседника – знает ли он об этом? Дело было утром, новости могли ещё не распространиться, но бог знает, какие у них отношения с моим начальником. Может, он именно потому и искал этой встречи, что узнал – птичка что-то почувствовала и в силки лететь отказывается. Но по лицу Алтайского ничего понять было нельзя – его действительно очень качественно отучили удивляться. Интересно, как он с женой сошелся с таким каменным выражением на лице? Хотя нет, это как раз совершенно не интересно.

– Думал, Семен Васильевич, – кивнул я.

И замолчал.

«Мой» Орехов, насколько я понял, читался коллегами, как открытая книга, а от скорого разоблачения после предательства его, видимо, спасло то, что его поначалу никто не подозревал, ведь этот Орехов был личностью в меру ничтожной во всех отношениях. Я иногда думал, куда делся Макс, который мог бы быстро заметить изменения в приятеле, но так ничего и не сообразил; одним из вариантов было увольнение того со службы после какого-то происшествия на Олимпиаде в Мюнхене, которого по каким-то причинам в этой версии истории не случилось. Сейчас Макс спокойно капитанил в нашем с ним старом кабинете, тянул и повседневные дела, и ту группу, которую я сватал Алтайскому, и вроде со всем справлялся. А за Мюнхен он и вовсе получил благодарность с занесением в личное дело – не бог весть что, но двух скороспелых майоров за один год Комитет точно не осилил бы.

Мы играли в гляделки, наверное, с минуту или больше. И снова первым сдался Алтайский, на лице которого я, кажется, всё же разглядел тень человека, который легко может пообещать закатать другого человека в асфальт. Впрочем, я не был уверен, что не увидел там то, что подсознательно хотел увидеть.

– Я понял вас, Виктор Алексеевич, – с легким недовольством сказал он. – Что ж, тогда мне лишь остается передать вам одну просьбу от своего давнего приятеля…

– Евгения Петровича? – надеюсь, мне удалось сохранить спокойное выражение лица.

Алтайский внимательно посмотрел на меня и медленно кивнул.

– Да, его просьбу. Он просит вас подойти в его кабинет в торгово-промышленной палате во вторник, к девяти утра. Пропуск на ваше имя будет подготовлен. Всего хорошего.

Не дожидаясь ответного прощания, Алтайский встал, в одно почти неуловимое движение вернул стул на место и вышел из кабинета. А я ещё минут пять сидел, приходя в себя. Проблема с Питоврановым решилась, но меня это почему-то не радовало. Если уж его подчиненный, которого, как я понял, держали за недалекого исполнителя, нагонял такой ужас, то что же ждет меня в старом здании биржи на Ильинке?

[1] Главные роли в сериале «ТАСС уполномочен заявить» играли Юрий Соломин, Вячеслав Тихонов, Ирина Алферова и Борис Клюев (Констанция и Рошфор соответственно). Сам фильм вышел в 1984-м, в конце июля – советским зрителям его показали вместо Олимпиады-84 в Лос-Анджелесе.