Текст книги "Времена не выбирают (СИ)"

Автор книги: Игорь Черемис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Глава 19
«У дороги старый крест»

К назначенному времени мы с Бобков приехали на генеральской «Волге», нас впустили через Спасские ворота, так что по самому Кремлю мы особо и не катались – пара поворотов и нужный подъезд.

– Вот тут был кабинет Сталина, – Бобков чуть притормозил на втором этаже. – Но сейчас он пустует.

«Ждет хозяина», мрачно подумал я.

Нужная нам приемная зала заседаний Политбюро находилась на третьем этаже за дверью, которая ничем не выделялась в ряду других дверей рядом. Мне показалось, что киношники будущего изобрели машину времени и побывали на одном из заседаний высшего органа власти Советского Союза, так что декорации строили со знанием реальности. Это была небольшая комнатка, часть которой занимал массивный стол помощника со скромными письменными приборами и перекидным календарем, которые, кажется, были во всех присутственных местах страны. На оставшемся пространстве вдоль стен расставили стулья – обычные, самого казенного вида и немного потрепанные тяжелой жизнью. Многие из них уже были заняты – мы оказались не единственными приглашенными.

Один, кажется, был министром чего-то – вроде бы я видел его на фотографиях в газетах или по телевизору. Рядом с ним сидели два настоящих мужика из народа, одеждой немного похожие на своего начальника. В том, что это его подчиненные, сомнений не было – видимо, их вопрос считался сложным и требовал присутствия сразу трех экспертов. Или же экспертов было двое, а министра привлекли, чтобы эти эксперты не хулиганили в святом месте.

Ещё было два генерала от авиации с синими петлицами и погонами; их почему-то сопровождал всего один майор – как живая иллюстрация к ненаписанной сказке «Как один майор двух генералов прокормил».

Остальные участники будущего шабаша были неопределенной принадлежности – все в пиджаках разных, но похожих оттенков, при галстуках и с неуверенность во взглядах. Даже Бобков на их фоне смотрелся представительно в своем генеральском мундире. Я же был в цивильном, так что, пожалуй, хорошо сливался с толпой – если бы не мой возраст. По моим прикидкам, самому младшему, тому самому майору при генералах, было лет сорок, не меньше.

Мы поздоровались, заняли пару свободных стульев и начали ждать.

Время в этом ожидании тянулось неимоверно долго. О том, что заседание уже началось, мы догадались лишь по тому, что за стол для помощника прошел немолодой мужчина с большими залысинами. На остальных присутствовавших он посмотрел мельком – видимо, чтобы знать, кто здесь, а кого нет, – здороваться не стал, а тут же открыл огромный гроссбух, в котором начал увлеченно что-то записывать. Я заметил, что гроссбух был прошит и наверняка имел пронумерованные страницы и обладал печатью секретного отдела. В общем, всё было, как у взрослых.

Быстрее всех отстрелялись двое невзрачных мужчин, которые пришли по разным вопросам, а я наконец увидел порядок вызова посетителей – у помощника звонил телефон, он поднимал трубку, говорил «Да» и называл нужную фамилию. Этот человек вставал, зачем-то приглаживал волосы рукой – и отправлялся на заседание. Первого мужчину пытали минуты три, второго – около минуты. Затем они с просветлевшими лицами выходили в коридор и исчезали из моей жизни.

Ждать пришлось долго. Ушли оба генерала с майором, ушел министр – он на заседание так и не попал, но его подопечные туда нырнули минут на десять, подтвердив мою теорию, что этот высокопоставленный товарищ нужен был лишь для присмотра. Постепенно уходили и остальные.

Судя по поведению наших коллег по несчастью, можно было размять ноги в коридоре – если не отходить от приемной слишком далеко. Но ни я, ни Бобков этой опцией не воспользовались. Мне казалось, что так я покажу, что нервничаю перед вызовом, а чем руководствовался мой начальник – бог весть. Между собой мы не говорили, как и остальные обитатели этой комнаты.

Час «Икс» настал без четверти семь.

– Товарищи Бобков и Орехов, – сказал помощник, в очередной раз сняв трубку, и посмотрел прямо на нас.

Мы встали, Бобков тоже провел ладонью по прическе, чуть стушевался – и этим уберег меня от подобного жеста. Мы переглянулись и двинулись куцей колонной – генерал впереди, а я – после него.

* * *

Зал заседаний Политбюро был много больше приемной; наверное, здесь в тесноте, но не в обиде, можно было разместить сотню человек. Посреди зала стоял огромный стол, крытый зеленым сукном, за которым сидели хорошо знакомые и по телевидению, и по газетам, и по размещенным там и сям в качестве наглядной агитации портретам руководители государства. Наверное, они их расположение было подчинено какому-то принципу, но я его сходу уловить не смог и вообще думал немного о другом. В дальнем конце перпендикулярно ему был приставлен ещё один стол, много меньше – за ним сидел сам Брежнев, слегка скрытый от соратников массивным чернильным прибором, часами и явным пультом, который, наверное, чем-то управлял. Ещё там можно было разглядеть обычный звонок – такие любят ставить на стойках отелей в западных фильмах, – и какие-то бумаги. В принципе, бумаги лежали перед каждым членом Политбюро – вместе с небольшим блокнотом с белой обложкой и несколькими карандашами.

Судя по всему, кандидатов в члены Политбюро за общий стол не пускали – Андропов сидел на стуле, ряд которых располагался вдоль окон. Рядом с ним я увидел белорусского Машерова, ну и Устинова не узнать было невозможно; был ещё какой-то не то татарин, не то среднеазиат – скорее всего, Рашидов из Узбекистана. Ещё двоих я по фамилиям, наверное, знал, но для этого мне нужно было напрягать память – и свою, и «моего» Орехова.

Там же сидели ещё несколько личностей, которые явно не были ни членами Политбюро, ни кандидатами в члены, но их я точно не знал. [1]

С другой стороны зала стояло два стола, за которым сидели стенографы – перед каждым две стопки листов, уже заполненных и чистых. Всё правильно, решения Политбюро – в жизнь, а чтобы этот лозунг выполнялся, эти решения должны быть задокументированы самым тщательным образом.

– Товарищи, подходите ближе, вот сюда, – Брежнев указал на место между столом для заседаний и стенографами.

Стульев там не было, но посетителям этой залы никто комфорта не обещал. Мы с Бобковым молча повиновались.

– Мы с товарищами начали рассматривать составленные вами записки, но возникли вопросы, – продолжил Брежнев, который, похоже, исполнял функцию председателя этого собрания. – Юрий Владимирович рекомендовал обратиться к непосредственному автору. Это вы?

Он в упор посмотрел на Бобкова.

– Никак нет, товарищ Брежнев, – тот даже вытянулся по стойке «смирно». – Автор записок – майор Орехов, мой подчиненный.

И короткий жест в мою сторону.

Взгляд Брежнева переместился на меня. Разглядеть его глаза под бровями было действительно трудно, как и описывали многочисленные мемуаристы, но всё же безобразным этот человек не выглядел. В принципе, он даже больным не выглядел. Я вспомнил, что недавно вся страна праздновала 66-летие этого деятеля – ну да, обычные болячки, наверное, есть, может, и инсульт уже случился, но врачи смогли купировать последствия. По речи никаких проблем у Брежнева не наблюдалось тоже.

– Готов ответить на вопросы, – включился я, тоже встав по уставной стойке.

Конечно, я был без формы, и в моем исполнении «смирно» смотрелось не так эффектно, как у Бобкова, но я надеялся на фору в виде возраста.

Раздались звуки выдвигаемых стульев – тот ряд членов Политбюро, который сидел спиной, поворачивался, чтобы видеть, что происходит. Впрочем, и первый вопрос прозвучал оттуда – его задал, разумеется, Суслов.

– Товарищ Орехов, – он говорил словно бы через губу. – Где вы взяли эти ваших иностранных агентов?

«Коротко, буквально несколько фраз».

– В США нечто подобное действует уже тридцать пять лет, – сказал я. – Под действие их закона попадают те, кто ничего преступного не совершал, но работает в интересах иностранного государства.

– Опять американцев догоняем… – проворчал человек с дальнего конца стола, в котором я с удивлением узнал Шелепина.

– Да, раньше было проще – назвали кого надо врагом народа и шлепнули… – начал было отвечать ему строгий человек в очках с тонкой оправой.

– Геннадий Иванович, Александр Николаевич, – мягко прервал его Брежнев. – Михаил Андреевич, нужны дополнительные уточнения?

– Нужны, – упрямо сказал Суслов. – Как это может быть – человек ничего преступного не совершил, но работает в интересах иностранного государство? Это же натуральная измена!

Я мысленно вздохнул. Видимо, надо было в моем рапорте рассматривать этот вопрос очень подробно, с примерами, но тогда я не понимал – то, что очевидно для меня, вовсе не так очевидно для людей из 1972 года. Особенно для тех людей, которые не в курсе особенностей законодательства США и существования так называемых «агентов влияния».

– Михаил Андреевич, всё очень просто. Например, человек поддерживает политику другой страны, считает, что та страна права, а его родина ошибается. Ему за это никто не платит, он не является внедренным шпионом. Он просто заблуждается, а такой статьи в нашем Уголовном кодексе нет. На первый раз, возможно, хватит обычной беседы – умный поймет, как поступать не следует. Но если он продолжает заблуждаться, в Америке он получает статус «иностранного агента» и ограничение некоторых действий. Нечто подобное я и предлагаю внедрить у нас. Многие диссиденты не совершили ничего противоправного, но при этом их деятельность лежит в русле интересов других государств.

Повисло молчание, но Брежнев, судя по всему, был опытным председателем заседаний Политбюро.

– Михаил Андреевич, товарищ Орехов ответил на ваш вопрос?

Тот заметно поморщился.

– Ответил, – всё-таки выдал он. – Но я всё равно считаю, что эта норма излишняя. Товарищ Орехов, как вы предлагает ограничивать ваших «иностранных агентов» и в каких действиях?

Это было в рапорте, но я посчитал, что ссылаться на свои труды сейчас лучше не стоит.

– Самое простое – заставить их отчитываться о расходах.

Присутствующие пару мгновения обдумывали мою реплику, а потом как-то враз загомонили. Было ощущение, что они мой рапорт даже не читали, а всего лишь слышали пересказ от своих помощников, которые скрыли все острые углы.

– Это же дополнительная нагрузка на наши правоохранительные органы! -сказал тот товарищ в очках, который хотел поругаться с Шелепиным и которого Брежнев назвал Геннадием Ивановичем.

«Воронов», всплыла в голове фамилия председателя Совета министров РСФСР.

Я посчитал его реплику вопросом к себе.

– Вовсе нет, дополнительная нагрузка не такая и большая, – сказал я. – Тех, кого можно подвести под звание иноагента, по всей стране вряд ли больше тысячи человек. По ним наши органы – и Комитет, и милиция – работают в любом случае. А так они сами будут поставлять нам материал на себя.

Я заметил, что Андропов, который сидел прямо напротив нас с Бобковым, одобрительно кивнул.

– Товарищ Орехов, уточните, что значит – сами будут поставлять материал на себя, – Брежнев успел опередить Суслова, который как раз начал набирать воздух для длинной реплики.

– Всё просто, товарищ Брежнев. Если обязать таких людей отчитываться о расходах, то есть несколько способов привлечь их к ответственности. Например, если их расходы будут превышать доходы, тогда им придется ответить на возникшие вопросы. Но не только. Они могут не подавать декларацию – в знак протеста или ещё по какой причине. Если причина неуважительная, то это тоже повод побеседовать с фигурантом. Ну и третье. Если органы доподлинно узнают, что у него есть дополнительные доходы, о которых он никому не говорил, и он их тратил. В этом случае – однозначно задержание и суд.

– А как органы узнают? – с любопытство спросил человек восточного вида.

«Кунаев».

– Так по ним работа будет продолжаться, товарищ Кунаев, – ответил я. – Значит, рано или поздно – узнают. Но когда у иноагента и потенциального предателя есть три возможности ошибиться, то вырастут шансы на то, что это произойдет раньше.

Снова тишина – кажется, члены Политбюро и примкнувшие к ним прикидывали открывающиеся перспективы. Или примеряли эту норму на себя. Но Андропов не выглядел злым или раздраженным – меня почему-то это примиряло с происходящим.

– Товарищи, есть ещё вопросы к товарищу Орехову? – снова Брежнев, причем очень строгим тоном.

Ну да, они тут уже три часа загорают, всем уже домой хочется, а тут вопросы какому-то майору Орехову.

Но больше вопросов не возникло. Даже Суслов чуть развернулся на своем стуле в сторону от меня. Наверное, понимал, что я немного влез в его епархию, и злился, что не смог меня поймать на противоречиях.

– Хорошо, тогда следующий вопрос, авторы записки – те же, – продолжил Брежнев. – Все ознакомились? Товарищ Андропов, у вас есть, что добавить или перейдем сразу к вопросам?

– Нет, давайте к вопросам, – сказал тот.

– Хорошо. Товарищи? – Брежнев обвел взглядом соратников.

Суслов снова развернулся ко мне, но не до конца – он смотрел мимо, на дверь, ведущую куда-то дальше по анфиладе комнат Сенатского дворца.

– Товарищ Орехов, – он произнес мою фамилию так, словно выплюнул нечто очень неприятное. – Кто вас надоумил требовать реабилитации Сталина?

* * *

Вопрос, конечно, был из серии «вы перестали пить шампанское по утрам». Судя по лицам остальных присутствующих, они были согласны с такой трактовкой моего рапорта – разве что Андропов выглядел немного расстроенным и Брежнев всего лишь спокойно смотрел на меня, ожидая ответа. Ещё Шелепин как-то равнодушно смотрел в сторону, кажется, на Бобкова.

«Коротко, буквально несколько фраз».

Я вспомнил наш разговор с Андропов на кухне моей квартиры. Это было, по ощущениям, тысячу лет назад, но свои слова, произнесенные тогда, я помнил очень хорошо.

– Товарищ Суслов, вы можете называть это реабилитацией, – твердо сказал я. – Но история – вещь непрерывная. Невозможно убрать из неё какие-то эпизоды и считать, что всё хорошо. Если мы сами не дадим оценку событиям нашей истории, найдутся те, кто сделает это за нас. Уже находятся. Ими как раз и занимается Пятое управление КГБ СССР.

Я замолчал. Члены Политбюро и остальные тоже молчали. Но долго это молчание не продлилось – видимо, здесь умели ценить время, а паузы лишь затягивали заседания, которые и без того часто съедали всё рабочее время этих людей.

– Партия осудила культ личности, – чуть сварливо напомнил Воронов.

Именно так возражал мне Андропов.

– Осудила, товарищ Воронов, – согласился я. – Но ничего не предложила взамен. И этим сейчас пользуются наши противники. Они говорят: я тоже против Сталина, а потому вы не должны вводить войска в Чехословакию. Они говорят: я тоже против Сталина, а потому вот моё интервью западным газетам о том, как в СССР нарушаются права человека. Они говорят: я тоже против Сталина, и поэтому выйду на Красную площадь с плакатом, что все коммунисты – кровожадные палачи. Этим пользуются диссиденты, пользуются американцы. Нужно выбить у них эту почву из-под ног. Самим разобраться, что было хорошего, а что было плохого. Но ничего вычеркивать из истории нельзя. Оставить эту эпоху историкам, пусть изучают, книги пишут. Но чтобы в тех же книгах было указано, что одновременно, например, с репрессиями, были и другие вещи, которые плохими никто не назовет. Нужен честный разговор с людьми…

– Товарищ Орехов, достаточно, – перебил меня Брежнев. – Товарищи, ещё вопросы есть? Или мы можем продолжить повестку?

– Да всё понятно, – пробасил смутно знакомый мне человек, фамилию которого я сразу вспомнить не смог. – Отпускай ребят, чего держать зря.

Вдоль стола пробежал согласный гул. Мне показалось, что Суслов хотел что-то сказать, но в итоге не стал оспаривать мнение большинства. Ещё я заметил, что в этом гуле не было голосов тех, кто сидел на стульях вдоль окон – видимо, кандидатов и приглашенных вопрос Брежнева не касался.

– Я понял, товарищи, – Брежнев кивнул и посмотрел на нас с Бобковым. – Вы свободны, можете уезжать. Скажите помощнику, он позаботится о машине.

Мы не стали ничего говорить. «Спасибо» и «до свидания» выглядели бы донельзя глупо, а другие слова к такой ситуации просто не подходили. Поэтому мы просто вышли.

С помощником разговаривал Бобков, а я находился в какой-то прострации, из которой не вышел даже после того, как генерал чуть ли не насильно завел меня в свой кабинет. Чай делал тоже он, хотя видят боги – я не отказался бы и от чего покрепче. Но день ещё явно не закончился.

* * *

– Ты очень неплохо держался, – наконец сказал Бобков.

В Кремле и в машине он молчал, ни словом не выразив своего отношения к происходящему. Но, наверное, так было правильно – ни к чему наши разговоры вести при лишних ушах. Они даже здесь, в кабинете начальника Пятого управления, могли быть, а уж там…

– Они изначально были настроены против моих предложений, – ответил я. – Если бы этот допрос продолжался чуть дольше, я бы, наверное, сорвался и всё испортил.

Бобков усмехнулся.

– И хорошо, что не сорвался, – сказал он. – Срывы вообще не к лицу сотруднику Комитета, а в таких случаях – особенно.

Мы помолчали.

– Филипп Денисович, скажите, а зачем вас пригласили? – спросил я. – Вы же просто молча простояли всё это время, вопросов вам не задавали, да и вряд ли стали бы задавать. Я не понимаю.

Он грустно улыбнулся.

– Традиция, – сказал он. – А любая традиция – это ритуалы. Так они показывали мне, что это я недосмотрел, допустил появление подобных вопросов в повестке дня.

– Последствия могут быть? – поинтересовался я.

– Когда-то были бы обязательно, – он чуть качнул плечами. – Сейчас… Сейчас нет, не будет ничего. Думаю, забудут уже через полчаса, что такое было.

– Но про меня не забудут?

Бобков снова усмехнулся.

– Не забудут, даже не надейся, – ответил он.

Но развивать эту мысль не стал, а я не стал ничего уточнять. И так всё было понятно.

На самом деле мне жутко хотелось домой, к жене и дочери. Я даже был готов немного побренчать на гитаре, чтобы вернуть покой в свои мысли. Но я знал, что мы с Бобковым сегодня привязаны к этому кабинету и не сможем никуда уйти, пока из Кремля не вернется Андропов. А когда он вернется – бабушка надвое сказала. Но судя по всему, наш вопрос был последним, так что вряд ли он задержится там надолго. Если, конечно, члены Политбюро не передерутся между собой и с кандидатами в члены из-за проблемы реабилитации Сталина.

Поэтому мы просто сидели, ни о чем не говоря и ничем не занимаясь. Бобков даже разрешил мне курить, но я всё же сбегал подымить к себе – благо недалеко.

Шаги в коридоре мы услышали уже около девяти вечера, а потом в кабине появился Андропов.

* * *

Председатель КГБ был мрачен. Он сухо кивнул нам с Бобковым, жестом отправил обратно на стулья, а потом и сам присел – снова без чинов, где-то сбоку, поближе к чайнику. И сам налил себе стакан чаю, отпил и лишь тогда сказал:

– Как вы понимаете, оба вопроса принято отложить. Официально – до Пленума в апреле, чтобы ещё раз проработать и решить, стоит ли их вообще поднимать ещё раз. Неофициально… неофициально могу сказать – приняты они не будут ни в каком виде. Со Сталиным, думаю, вы оба и сами понимаете – резко против такого подхода выступил Михаил Андреевич, Воронов тоже, да и другие… Иностранные агенты… они, думаю, пошли в общем списке.

То, что Суслов будет возражать против моей версии реабилитации Сталина, большой неожиданностью для меня не стало. Да, когда-то он предлагал нечто подобное, но тогда Политбюро выбрало другой путь, и вся страна шла этим путем уже пятнадцать лет. Под этот путь были выстроены все процессы – начиная от методичек для лекторов общества «Знание» до инструкций чиновников из Госкино. Изменение сейчас идеологической доктрины означает уйму работы – нужно поменять все установки, донести новую политику партии до каждого члена КПСС, объяснять, уговаривать, убеждать. И всё это будет обязанностью именно Суслова и его подчиненных на всех уровнях государственного и партийного управления.

Проблема была в том, что идеологический сектор в СССР эту задачу мог и не потянуть, идеологи привыкли ничего не делать, а просто сыпать к месту и не к месту цитатами Ленина, они слишком далеко ушли от агитаторов первых лет советской власти. И ушли не в ту сторону, которая нужна стране, нуждающейся в развитии. Именно поэтому на идеологические направления во всех областях и республиках людей выбирали по двум критериям – хорошо подвешенный язык и собачья верность. Впрочем, большего от них и не требовалось. Осечка вышла только с Горбачевым, но и тот в бытность идеологом на Ставрополье, наверное, умел часами говорить на отвлеченные темы, пересыпанные цитатами из решений актуального съезда. В принципе, он и в начале своего правления многих купил именно тем, что умел болтать без бумажки – получалось красиво, хотя и бессмысленно. Ну а неправильные ударения придавали ему шарм парня из народа, которым он, кстати, никогда не был.

Так что на Суслова я и не рассчитывал, но очень надеялся, что из членов и кандидатов в члены Политбюро наберется хотя бы с десяток разумных политиков, которые оценят красоту решения сразу двух проблем и проголосуют «за». Но, видимо, Суслов имел некий авторитет, причем довольно высокий, так что большинство согласилось с его мнением и оценкой моих предложений. Ну а замыливать вопросы в Стране Советов умели очень хорошо – сейчас отложат до Пленума ЦК, потом до морковкиного заговенья, а потом и вовсе постановят достать, когда рак на горе свистнет. А на коварные вопросы скрытых врагов всегда можно отвечать, что вопрос прорабатывается, пусть никто толком не знает, сколько эта проработка займет времени. У самураев из Политбюро нет цели, им не нужно непременно принять что-то, у них есть только путь постоянной проработки вопроса.

– Есть ещё, что вам обоим стоит знать, – продолжил Андропов. – Как выразился товарищ Суслов, есть мнение, что такому диссиденту, каким показал себя автор этих предложений, не должно быть места в Комитете государственной безопасности.

* * *

Я сначала подумал, что ослышался, но потом понял, что это именно то, о чем говорил Питовранов. В этот момент я почувствовал, что внутри меня обрывается некая натянутая нить, и мне вдруг стало всё равно, что будет дальше. Кажется, я в один момент превратился именно в того, кого Семичастный когда-то назвал сбитым летчиком. Он имел в виду, конечно, себя и Шелепина, но в целом ситуации у нас были похожими – относительно быстрый взлет, громадьё планов и внезапно выросшая на пути стена, столкновения с которой не пережили ни их, ни мои амбиции. Самое любопытно, что в обоих случаях этой стеной оказывалось Политбюро, которое в 1967-м урезонило слишком активных «комсомольцев», а теперь срезало на взлете чересчур инициативного офицера из КГБ. Я припомнил, что сторонники Шелепина считались как раз сталинистами – так что у нас с ними было много общего. Хотя я, разумеется, сталинистом не был. Да и они, пожалуй, тоже.

Мне вдруг стало интересно, как голосовал Андропов, но потом я понял, что это неважно, даже если кандидату в члены Политбюро вдруг дали голос и возможность высказаться. Решение в любом случае было принято единогласно, в лучших традициях советского демократического централизма.

– Юрий Владимирович, они же понимают, что это не решает проблемы – с диссидентами, с молодежью, которая всё пристальнее смотрит на запад, с националистами всех мастей? – спросил я с затаенной надеждой.

Он поправил очки и внимательно посмотрел на меня.

– Это неважно, Виктор, – сказал он. – Неважно, кто и что понимает. Важно, какие решения были приняты к исполнению. Эти решения точно будут воплощены в жизнь.

Я немного поколебался, но всё же встал.

– Разрешите идти?

Андропов и Бобков посмотрели на меня с легким недоумением.

– Ты куда собрался? – спросил Андропов.

– К себе, Юрий Владимирович, – сказал я. – Напишу рапорт. Или на Политбюро было мнение, что меня нужно обязательно уволить по статье? Ещё и жену нужно предупредить, что новую квартиру всё же придется освобождать…

– Виктор, квартира останется за тобой в любом случае, – сказал Бобков. – Об этом не беспокойся.

– И о рапорте не беспокойся, успеется ещё. Садись, – Андропов пристукнул ладонью по столу, словно отдавая команду собаке.

Но я видел, что он немного нервничает. Возможно, чувствовал какую-то вину за то, что всё сложилось именно так. Я вернулся на место.

Андропов долго, минуты две, смотрел на меня, потом всё же вздохнул.

– Я не стал доказывать, что ты очень ценный сотрудник, – произнес он. – Это бессмысленно и даже, пожалуй, вредно. Для некоторых членов Политбюро ты – простой раздражитель, поэтому они и считают, что тебя нужно убрать из Комитета. Просто на всякий случай, чтобы в следующий раз ты через меня не подкинул идею, к примеру, возродить монархию. Конечно, мы не можем игнорировать «мнение», – это слово он выделил особо, – одного из членов Политбюро, тем более что оно отражено в решениях заседания Политбюро. Но срок исполнения там проставлен большой… в течение года, если быть точным… поэтому пороть горячку сейчас нет смысла. Но у меня есть к тебе одно предложение…

Он выразительно посмотрел на Бобкова, тот сразу подобрался и как-то суетно сказал:

– Юрий Владимирович, совсем забыл, что надо в канцелярию заглянуть. Я сейчас…

Андропов кивнул – и уже через считанные мгновения мы остались с ним вдвоем.

– Филипп всё же понимающий человек, – заметил он. – Мне не хотелось просить его уйти из собственного кабинета, а забирать тебя к себе – только время терять, там всего разговора на пару слов. Виктор, ты уже говорил с Евгением Петровичем. Как он тебе?

– Опасный человек, – я не стал отказываться давать характеристику Питовранову, к тому же я уже понял, что за предложение хочет мне сделать Андропов. – И ведет свою игру. Честно говоря, он мне немного задолжал, но, думаю, после сегодняшнего дня все эти долги обнулились. Он действительно умеет предсказывать будущее.

Андропов чуть улыбнулся.

– Да, иногда у него случаются озарения, – сказал он. – Ты сможешь с ним сработаться?

– Это приказ? – я посмотрел председателю прямо в глаза.

– Считай, что да, приказ.

– Тогда, наверное, смогу.

– Это хорошо, – мне показалось, что эти слова Андропов произнес с неким непонятным мне облегчением. – Поступим так. До конца года ты работаешь, как обычно. Что у тебя там запланировано?

– Отчеты о проделанной работе, передача дел в новый отдел… – начал перечислять я.

– Понятно, текучка, – нетерпеливо перебил он. – В общем, до конца года делаешь всё это, а с нового года ты получишь предписание под грифом «особой важности», его смысл такой – ты будешь ходить на работу в торгово-промышленную палату. Евгений Петрович уверен, что ты сможешь принести немалую пользу под его руководством. Если бы не это… – он выразительно мотнул головой, намекая на Политбюро, – я бы ещё сто раз подумал. Но теперь думать не надо, к тому же тебе это будет по профилю… дело в том, что он создал отдельную службу, которой вроде бы нет и которая есть. Помнишь, я рассказывал о сотруднике американской разведки, который хочет воспитать внутри нашей страны людей, которые захватят Кремль? Эту информацию добыли для меня сотрудники этой службы. И я предлагаю тебе работать там.

«А если я откажусь, то меня расстреляют в подвале на Лубянке, чтобы сохранить секретность „Фирмы“», мрачно подумал я.

Про эту «Фирму» после развала СССР ходили настоящие легенды – мол, была такая контора, чуть ли не личная разведка Андропова. Правда, я с этой темой познакомился много позже, уже после того, как отошел от дел из-за травмы, читал об этом на всяких форумах, где, кажется, ни разу не называлась фамилия руководителя «Фирмы». Сам я, кстати, в её существование не верил абсолютно, но, как оказалось, она действительно существовала – и какую-то пользу, судя по всему, приносила. Хотя, немного зная Питовранова, я почему-то был уверен, что большую часть пользы он забирал себе, а Андропову перепадал скромный ручеек. Но это были их дела, влезать в которые я не собирался. Я не покривил душой, назвав Питовранова опасным человеком – он таким и был. Пожалуй, он был намного опаснее, например, того же Андропова.

Правда, мне предлагалось войти в эту клетку со львом и попытаться там выжить. Но Питовранов наверняка играл по определенным правилам, а я был протеже его «крыши», так что шансов уцелеть именно в «Фирме» у меня было много. Если я не буду лезть на рожон, всем будет хорошо. У меня будет неплохая и в чем-то знакомая работа, приносящая солидную зарплату, моя семья останется в той трешке на Хользунова, которая мне очень понравилась, и Татьяна может делать в своей актерской профессии всё, что ей заблагорассудится, поскольку за ней будет очень крепкий тыл. Конечно, я не смогу изменить СССР, потому что Питовранов точно будет не рад, если я опять полезу наверх с разного рода предложениями. Но в рамках своих должностных обязанностей я, возможно, смогу принести немного пользы стране.

Да, это был компромисс со своей совестью, но я был готов на него – готов с той самой минуты, когда впервые увидел Татьяну. Будь я одиноким волком, я бы мог бросить вызов тому же Питовранову. Но сейчас последствия могли задеть тех, кто мне дорог. А на это я уже не был готов.

– Меня знают многие диссиденты, – напомнил я. – Вряд ли они быстро забудут офицера КГБ, который отправлял их за решетку.

– Это уже заботы Евгения Петровича, – жестко сказал Андропов. – И да, вот тебе ещё приказ – не беспокойся о том, чего изменить не можешь.

– Так точно, – ответил я и, усмехнувшись, добавил: – Где бы ещё взять силы изменить то, что я могу изменить, и мудрость, чтобы отделить одно от другого.

– Если сам не справишься – обратись к старшим товарищам, – Андропов был серьезен. – Кстати, твое заявление в партию рассмотрено в ускоренном порядке. Зайди завтра в партком и забери билет.

Пришлось подскакивать и вставать по стойке.

– Служу Советскому Союзу!

Андропов всё же улыбнулся и махнул рукой – мол, проваливай уже. Я не стал его разочаровывать.

[1] Пишут, что обычными участниками заседаний были главный редактор «Правды» (видимо, на тот случай, если потребуется про что-то срочно написать в ближайший номер), а также представители структур ЦК – например, заведующий идеологическим отделом или первый заместитель оргпартотдела. Могли прийти и секретари ЦК – частично они и так были членами Политбюро, но далеко не все, всего их было человек 10–12. Отмечу, что пост секретаря ЦК считался более престижным, чем, например, должность председателя КГБ (это всего лишь комитет при Совете министров), поэтому Андропов в 1982-м легко перешел из Комитета в секретариат и занял место секретаря по идеологии, которое освободилось после смерти Суслова.