Текст книги "Времена не выбирают (СИ)"

Автор книги: Игорь Черемис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Глава 10
«От свечки огарок остался»

Утром во вторник я все же добрался до улицы Фрунзе, которой в будущем вернули историческое название Знаменка. Пока же она вела к Министерству обороны, так что имя советского военачальника тут было уместно. Но меня интересовали не военные, а ученые, на этой же улице располагался институт научной информации по общественным наукам Академии наук СССР. На мой взгляд, это было какое-то очередное бессмысленное учреждение, в котором просиживали штаны и платья сотни людей трудоспособного возраста. Но я уже ознакомился с его историей и знал, что создан он был в самом начале советской власти, в 1918-м, распространенным в те годы методом – национализацией нескольких больших библиотек и объединением их в одно большое хранилище. Пару лет назад та библиотека получила статус института и что-то, наверное, исследовала – в дополнение к хранению книг. И как раз пару лет назад сотрудником этого богоугодного заведения стала Людмила Алексеева, которую очень ценило её руководство.

Моё удостоверение вполне сошло за пропуск, и вскоре я оказался в небольшой приемной. Женщина-секретарь поначалу заявила, что директор жутко занят, но обязательно примет меня примерно через полгода, на что я снова достал свою бордовую книжечку – и Лев Петрович Делюсин внезапно оказался совершенно свободен.

Вернее, не совсем. Когда я вошел в его обширный кабинет, он с кем-то ругался по телефону, доказывая собеседнику, что тот ничего не понимает в Китае. В принципе, я был с ним согласен – в настоящее время в Китае ничего не понимали даже сами китайцы. Поэтому я не стал скромничать, а прошел к столу и сел на скрипучий стул. Лев Петрович недовольно посмотрел на меня, но отвлекаться от ругани не стал и ещё добрых пять минут костерил собеседника на все лады вполне интеллигентными словами. Я даже заслушался.

Но наконец трубка была резко брошена на аппарат, Делюсин откинулся на спинку своего могучего кресла и чуть надменно спросил:

– С кем имею честь?

– Виктор Орехов, Комитет государственной безопасности.

Я снова показал заветную книжицу, и он молча кивнул.

– Да, Татьяна кого попало не пустила бы. И чем обязан вашему визиту?

В присутствии этого товарища я снова вспомнил свои студенческие годы во время первой жизни, когда боязнь преподавателей доходила до высшей точки. Потом, конечно, я понял, что всякие доценты и профессора – обычные люди со своими слабостями и пороками, но то юношеское преклонение перед авторитетами всё ещё оставалось со мной. У Орехова подобного опыта не было, но он прошел армию и Высшую школу КГБ, так что тоже умел подчиняться властным товарищам.

Я стряхнул морок и ответил:

– Мне нужно побеседовать с вами о вашем сотруднике Людмиле Алексеевой.

Делюсин наморщил лоб, даже потер пальцами виски – но через минуту сдался.

– Не припомню такую. Она точно работает у нас?

– Точнее не бывает, – я выложил на стол характеристику с подписью самого Делюсина.

Эту характеристику мне скопировали из уголовного дела Алексеевой, и я захватил её с собой просто на всякий случай – решил подстраховаться. Директор несколько минут читал полуслепой синий оттиск, потом положил лист на стол, снова наморщил лоб…

– Что-то припоминаю… – задумчиво произнес он. – Отдел хранения научных фондов. Простите, но я плохо знаком с его спецификой, руки так и не дошли. Я сюда был назначен в 1970-м, знакомые попросили закрыть направление, хотя общественные науки – не моё, совсем не моё, разве что в приложении к Китаю. Я выручил, но у меня были и другие обязательства – отдел в Институте востоковедения, подготовка докторской диссертации… это, знаете ли, оставляет мало времени на текущие дела в этом институте. К тому же мне уже сообщили, что академик Виноградов Владимир Алексеевич должен в январе сменить меня на этом посту. В общем, я не знаком с Алексеевой Людмилой Михайловной, ни разу с ней не общался…

– А характеристика?

– А что характеристика? – беззаботно откликнулся он. – Коллеги убедили меня, что если нашего сотрудника посадят, это будет очень нехорошо для репутации института. И, знаете, я с ними согласен – это крайне нехорошо для репутации.

Делюсин выглядел максимум на пятьдесят лет – хороший возраст, чтобы защитить докторскую по выбранному направлению и начать создавать собственную научную школу. В будущем его фамилия мне не попадалась, но, наверное, с девяностых он был востребован в качестве крупного специалиста по Китаю. Сейчас же… сейчас там полным ходом идет культурная революция, контакты СССР и КНР минимальные, так что китаистика немного в загоне. Впрочем, докторские диссертации никто защищать не запрещает.

А я понял, что зря сюда пришел. Для Делюсина какая-то диссидентка Алексеева, неприметная серая мышка из незначительного отдела – это ничто, незначительнее пыли под ногами какого-то майора. А с учетом того, что он дорабатывает в этом институте последние дни – ему даже неинтересно будет с ней возиться, хотя, возможно, он и отдаст пару распоряжений, которые преемник спустит в унитаз, как только обоснуется в этом же кабинете.

– Так чем вызван ваш визит? – чуть раздраженно спросил он. – Кажется, суд прошел, она осталась на свободе, если я правильно понял и ничего не путаю.

Я и сам почувствовал раздражение, но заставил себя сохранить спокойствие.

– Не путаете, Лев Петрович, – сказал я. – Алексеева осталась на свободе, но лишь потому, что мы ходатайствовали о том, чтобы ей назначили условное наказание. Формально она – осужденный преступник, ей дали три года. Да, без тюремного заключения, но если она совершит какое-либо правонарушение в этот трехлетний период, то тут же окажется в тюрьме. И ваш коллектив взял её на поруки, на суде присутствовал ваш представитель… председатель профсоюзного комитета Иванов.

– А, Николай Иванович, – с каким-то облегчением выдохнул Делюсин. – Может, вы с ним и обсудите то, что хотите? Или можно позвать заместителя по научной работе, Юрий Петрович очень ответственный человек. Меня всё равно скоро здесь не будет, вряд ли я смогу исполнить какие-либо наши с вами договоренности…

Он так забавно пытался скинуть с себя эту проблему, которая никоим образом не касалась Китая, что мне стало его жалко. Но жалко лишь самую капельку – в общем, не настолько, чтобы просто встать и проследовать куда-либо ещё.

Поэтому я просто кивнул.

– Да, замечательная идея, – сказал я совершенно серьезным тоном. – Давайте позовем Николая Ивановича и Юрия Петровича, а также начальника отдела, в котором работает Людмила Михайловна. И, пожалуй, саму Людмилу Михайловну тоже, думаю, ей будет полезно послушать, о чем мы здесь будем говорить.

«Если эта курица сейчас на работе, конечно», – мысленно добавил я.

* * *

Льву Петровичу эта идея, разумеется, пришлась не по душе, но я умел быть настойчивым, а моё удостоверение страховало меня от пинка в направлении выхода. Поэтому секретарь Татьяна начала обзванивать всех заинтересовавших меня лиц, а я пытался прикинуть план будущей беседы. Но мои мысли постоянно сбивались на общее состояние науки в СССР и его влияние на рост диссидентских настроений в советском обществе.

Нет, внешне всё выглядело замечательно. Ракеты летали, танки ездили, а ядерные боеголовки взрывались, новые изобретения внедрялись к каждой праздничной дате и обеспечивали превосходство советской промышленности по всем направлениями. По количеству научно-исследовательских институтов и различных конструкторских бюро Советский Союз однозначно опережал все прочие страны мира, а число научных сотрудников стремилось в космос впереди тех самых ракет. Проблема, как обычно, была в частностях.

Я плохо помнил историю советской науки, она никогда не была мне интересна. Конечно, я знал про какие-то знаковые достижения – Гагарин, «Луноход», «Царь-бомба». Что-то всплывало в моей памяти и по другим направлениям – вроде освоения месторождений на Крайнем Севере, откуда совсем скоро начнут качать газ и нефть в Европу. Через несколько лет советские люди начнут прокладывать Байкало-Амурскую магистраль – очень сложное инженерно-техническое сооружение, которое позволит лучше связать восток и запад огромной страны. То есть нам действительно было, чем гордиться. Но одновременно вся наука СССР стремительным домкратом неслась в глубокую пропасть, название которой – «деньги».

Вообще государство неплохо кормило всяких академиков, профессоров и других обладателей достаточного веса в научных кругах. Но и зарплата младшего научного сотрудника уже становилась притчей во языцех – она была много меньше средней по стране и напоминала пособие по безработице. Поэтому всякие мэнээсы всеми правдами и неправдами стремились защитить диссертации и перейти на следующий уровень существования, где уже можно продуктивно мечтать о собственной машине и отдельной квартире в престижном районе.

С одной стороны, стремление похвально – как говорится, плох тот солдат, который не мечтает стать генералом. С другой – а зачем стране огромные толпы научных деятелей? Ведь не каждый мэнээс в состоянии выделить достойную проблематику и наметить пути её разрешения; более того, не каждый руководитель этого мэнээса в состоянии помочь своему ученику подняться на тот самый следующий уровень. В теории поток страждущих должны как-то ограничивать ученые советы; на практике от количества защищенных диссертаций зависело слишком многое для всех, буквально – для всего института или иного заведения. Например, доцент не мог стать профессором, если не выпустил нескольких кандидатов наук – разумная мера, которая в жизни выливалась в то, что аспиранты и их руководители старались идти методом наименьшего сопротивления. То есть брать темы попроще, выбирать институт, где работали хорошие знакомые, проводить диссертации через первый отдел – их защищали в закрытом режиме и всегда успешно.

Вся эта гонка сказывалось и на нормальном функционировании НИИ и КБ. Взять, к примеру, этого самого директора по фамилии Делюсин, который, в принципе, к институту научной информации по общественным наукам никакого касательства никогда не имел – разве что пользовался их рассылками с указанием новейших трудов по теме Китая.

Но пару лет назад кто-то из хороших знакомых намекнул, что должность директора института будет хорошо смотреться в послужном списке на защите докторской диссертации. Может, не просто намекнул, а ещё и поспособствовал, чтобы директором назначили именно Делюсина – а тот сделал этому знакомому ответную услугу. Допустим, дал хороший отзыв на статью. Или не менее хороший отзыв на диссертацию ученика этого знакомого. Или просто устроил в этот институт дочь хорошего знакомого на не менее хорошую должность… Вариантов было много, и я очень не хотел глубоко влезать в это змеиное гнездо.

Должность директора помогла, Делюсин успешно защитился, и больше его в этом институте ничего не держало. Скорее всего, это заведение вообще всегда воспринималось в качестве отстойника, где ничего не надо делать, где всё налажено, процессы идут сами собой, а сотрудники сообразительные… И история с Алексеевой не нужна ни Делюсину, ни его знакомому, они бы предпочли эту Алексееву по-тихому придушить и закопать на заднем дворе, чтобы не портила с таким трудом заработанную репутацию. Но кто-то Делюсина уговорил, что такой ценный кадр должен остаться здесь, на этом месте, где, может, платят не слишком много, зато имеется полно времени, чтобы читать Солженицына и думать о судьбах России. И сколько таких тихих местечек скрывают тысячи НИИ, разбросанных по всему Союзу? Никто же не проверяет, чем там на самом деле занимаются библиотекари, пока не выдают книги.

* * *

Им было скучно. Делюсин и раньше не скрывал своего раздражения от моего визита, да и вообще всем видом показывал, что происходящее не имеет к нему никакого отношения. Профсоюзный лидер Николай Иванович сидел с видом оскорбленной невинности, уставившись в окно. Заместитель директора по научной работе Юрий Петрович вальяжно развалился на стуле, которым вовсе не был предназначен для того, чтобы на нем кто-либо вальяжно разваливался. Начальник отдела, сухонький старичок, работавший в этом институте, наверное, с самого начала, то есть с двадцатых годов, которого представили Никанором Александровичем, излишне суетился и, кажется, пытался убежать.

Только Людмила Алексеева всё поняла правильно, он села в самом конце приставного стола, голову держала прямо и на меня старалась даже не коситься. Я её видел ещё во время следствия, но снова поразился, насколько эта женщина, который сейчас было ровно сорок пять лет, не похожа на себя же в почтенном возрасте, когда она стала живой иконой диссидентского движения. Конечно, красавицей её назвать было нельзя, но и на ту высохшую мумию, изображения которой я видел в будущем, она не походила. Так, обычный человек, пройдет рядом – даже внимания не обратишь. А поди ж ты, никогда не знаешь, что скрывается под невзрачной внешней оболочкой.

И я должен был донести до всех этих людей свою позицию.

– Здравствуйте, товарищи, – негромко сказал я.

На меня обратили внимание, но свой вопрос Юрий Петрович адресовал непосредственному начальнику.

– Лев, зачем ты нас пригласил? – чуть панибратски спросил он. – Меня отчет ждет, сам же знаешь, он ещё вчера был нужен.

«Ну так и делал бы его позавчера», мысленно ответил я. Но предоставил разруливать ситуацию Делюсину. Тот, в принципе, не подвел.

– Юра, товарищи, – он едва заметно поморщился. – К нам пришел товарищ из Комитета государственной безопасности. Он хочет обсудить ситуацию с нашим сотрудником, Людмилой Михайловной Алексеевой.

Все синхронно посмотрели сначала на меня, потом на Алексееву.

– Это же не относится к научной работе, – сварливо заметил Юрий Петрович.

– Юра, не начинай, – Делюсин постарался мягко улыбнуться, но получилось у него плохо. – Я пригласил тебя, как одного из руководителей института. Ты же знаешь, какая сейчас ситуация? Кто-то должен рассказать Владимиру Алексеевичу, что хотят сотрудники КГБ. Я тоже передам, но у него могут возникнуть дополнительные вопросы…

Владимир Алексеевич – это академик Виноградов, который поселится в этом кабинете со следующего месяца. Я снова глянул на Делюсина и понял, что его раздражение вызвано лишь одним обстоятельством – тем, что я не отложил свой визит и не пришел после Нового года, когда он уже не будет иметь никакого отношения к этому институту в целом и к Алексеевой в частности. Остальные, кажется, понимали, что они очень прочно засели на этой подводной лодке, поэтому были готовы внимать.

– Прошу прощения, – перебил я Делюсина. – Я понимаю, какая неопределенность сейчас царит в институте в связи со сменой директора, и именно поэтому я попросил Льва Петровича пригласить сюда своего рода коллегию из тех, кто занимает подходящие должности.

«Это хуже народа – лучшие люди города».

Собравшиеся чуть приосанились. Ну да, доброе слово и кошке приятно, а их, похоже, хвалят не так часто, ещё реже вспоминают об их значимости, только отчеты требуют и угрожают лишить премии.

– Что ж… – Юрий Петрович переглянулся с директором. – Любопытно будет вас послушать.

И уставился на меня с явным ожиданием, как на клоуна в цирке – мол, давай, смеши, я же заплатил за билет.

А я понял, что разговаривать с этими людьми – всё равно что метать бисер перед свиньями. Не потому, что они свиньи, а потому, что у них есть другие, более важные, по их мнению, занятия, чем перевоспитывать какую-то мелкую сошку из незначительного отдела, начальником которого назначили старого пенька, желающего только покоя и не отвлекающего остальных от их дел. Я мысленно отправил в корзину весь заранее подготовленный план беседы и начал говорить нарочито казенными фразами:

– Товарищи. Ваша коллега Алексеева Людмила Михайловна, была осуждена по статье семьдесят Уголовного кодекса РСФСР. Её приговор составил три года условно. К условному сроку её приговорили в том числе и благодаря ходатайству вашего коллектива. Поэтому если гражданка Алексеева продолжит свою деятельность, направленную на подрыв советского строя, компетентные органы сделают определенные выводы, которые вам не понравятся. От вас не требуется контролировать гражданку Алексееву денно и нощно. То, чем она занимается за рамками рабочего времени – забота других организаций. Но от вас требуется контроль гражданки Алексеевой в рабочее время. В её деле есть материалы, которые показывают, что она использовала возможности вашего института для своей противоправной деятельности. Это бесконтрольное размножение подцензурной литературы, использование пишущей машинки для перепечатки антисоветской литературы. Со стороны это выглядит так, словно она предоставлена сама себе и может делать всё, что угодно, а никаких должностных обязанностей у неё не существует. И я пришел к вам рассказать об этом, чтобы напомнить о том, что в Уголовном кодексе есть статья 172 «Халатность», которая звучит так: «Ненадлежащее выполнение должностным лицом своих обязанностей, причинившее существенный вред государственным или общественным интересам». Наказание в зависимости от тяжести последствий – до трех лет лишения свободы. В этот раз мы не стали рассматривать всю цепочку, которая позволила гражданке Алексеевой делать то, за что её осудили. Но в следующий раз, Никанор Александрович, вам придется очень внятно объяснить, каким образом ваша подчиненная получила возможность бесконтрольно использовать фотокопировальные машины. Вам понятно?

Следователь, который вёл дело Алексеевой, предлагал привлечь ещё и её коллег по институту, чтобы представить это как «группу лиц по предварительному сговору». Я тогда уговорил его не тратить время на попытку раздуть состав преступления, поскольку был уверен, что никакой группы лиц нет, а если обычная безалаберность и разгильдяйство. В принципе, эта встреча лишь подтвердила мои предположения. Директору не до работы какого-то отдела, начальник отдела каждый день мужественно высиживает до семнадцати ноль-ноль и тут же убегает домой, на любимый диван, а Алексеева пользуется доверенной ей техникой не для научных изысканий, а совсем для других целей. И никакого контроля, хотя те же машинки ЭРА должны учитывать местным первым отделом, который тоже слишком расслабился в местных тепличных условиях. Насколько я знал, здешнему начальнику этого отдела уже накрутили хвост и пообещали заслать из ужасной Москвы в более благоприятные для жизни города Советского Союза, если он не вытащит голову из задницы. Ну а мне надо было донести ту же самую мысль до руководства этой богадельни.

Никанор Александрович промычал что-то нечленораздельное.

– Извините, не разобрал, – я посмотрел прямо в его глаза – и увидел там страх. – Вам всё понятно, Никанор Александрович?

Да, это был тот самый страх, который иногда испытывали обычные люди при виде бордовой книжечки с буквами «КГБ» на лицевой обложке. Этот Никанор Александрович явно пережил и двадцатые с ОГПУ, и тридцатые с НКВД, и сороковые с МГБ. И он явно знал, чего именно и когда именно надо бояться. Я мысленно пообещал себе, что ознакомлюсь с его биографией, хотя понимал, что, скорее всего, забуду о его существовании сразу, как только выйду из дверей этого института.

– Д-да, – его голос сбился, и это заметили все остальные.

Они, конечно, были ещё молоды, чтобы помнить те времена, которые застал Никанор Александрович. Но, наверное, было у администраторов этого уровня нечто, что заставляло их вздрагивать, когда из глубин истории всплывала тень Сталина. А я, кажется, своим монологом эту тень вызвал, как демона из преисподней. И мне даже не было стыдно.

Я не стал их добивать, свернул разговор, попрощался и ушел на свежий морозный воздух. Даже Алексеевой кивнул на прощанье, хотя она, кажется, не заметила этого, погруженная в свои мысли – у меня вообще сложилось ощущение, что она только сейчас осознала, как необратимо изменилась её жизнь.

Правда, чтобы успокоиться, мне пришлось со Знаменки идти до Лубянки пешком – не самое приятное занятие в декабрьской Москве 1972 года. А уже в управлении я узнал, что меня разыскивает Бобков. Тот самый Бобков, который точно знал о моих планах на это утро и о том, когда я собирался вернуться на работу.

Глава 11
«Лишь каменья да надежды»

Я всё же забежал к себе – скинул верхнюю одежду и выпил чаю, чтобы хоть немного прийти в себя после длинной прогулки по морозу. А потом взял папку, в которую положил пару листов текучки – не секретной, но ДСП, на всякий случай, вдруг будет возможность обсудить и эти дела. Впрочем, в этой возможности я сомневался. Бобков не стал бы разыскивать меня по пустякам.

А потом я полчаса сидел в приемной кабинета своего начальника, который вопреки своему обыкновению почему-то решил меня помурыжить. Но я старался не нервничать, да и поводы пока толком не находились. К тому же Бобков мог искать меня часа два назад, когда у него выдались свободные минуты для общения с одним из подчиненных, а именно сейчас на него свалилось несколько посетителей, которых он не мог просто отослать. Наверное, так и было – потому что вскоре из дверей вышла небольшая кучка сотрудников в штатском, некоторые, кажется, были даже не из нашего управления, они что-то продолжали обсуждать между собой. А за ними из кабинета выкатился и сам Бобков.

– А, Виктор! – он натянуто улыбнулся. – А мы тут с ног сбились, тебя потеряли, искали всем Комитетом.

– Филипп Денисович, я же предупреждал, что поеду в институт к нашей подследственной, – обиженно парировал я.

И посмотрел на его помощника, который просто кивнул, не отрывая взгляд от каких-то документов. Бобков тоже посмотрел на него, и тоже кивнул.

– Да знаю я, знаю, запамятовал просто. Ты проходи, проходи.

И посторонился, давая мне проход.

А я грустно подумал, что это опять какие-то игры, в которые играют взрослые люди. Бобков точно не забыл, что меня нет на рабочем месте, но, видимо, надеялся, что я либо не поеду курощать руководство института, в котором работает Алексеева, либо вернусь пораньше. Значит, новости, которые он хотел мне сообщить, были срочные и, наверное, не слишком приятные.

Я прошел в кабинет, занял место за приставным столом, посмотрел на девственно чистую столешницу начальника – ни единой бумажки, только письменные приборы, перекидной календарь без записей и статуэтка какого-то воина, которого я за эти месяцы так и не опознал, а спрашивать не стал. Ничего, что могло пролить свет на причину срочного вызова.

Бобков немного задержался в приемной, он о чем-то поговорил с помощником, но тихо, слов я не разобрал. Но почему-то был уверен, что этот разговор касался меня напрямую. Наконец он вернулся, уселся в своё кресло, немного поерзал, устраиваясь поудобнее – и посмотрел прямо на меня.

– Как съездил, Виктор?

Вряд ли он искал меня ради отчета о поездке в институт. Но я окончательно уверился, что новости меня ждут плохие, поэтому поддержал игру.

– Плохо, Филипп Денисович, – сказал я. – Плохо съездил.

– Вот как? – он сделал вид, что ему безумно интересно. – Расскажи-ка.

Я охотно рассказал – про свои впечатления от директора института, досиживающего последние деньки, и от его сотрудников. О том, что Алексеева работает под началом человека, которому вообще нет дела до того, чем занимаются его подчиненные. Рассказал и о том, что с таким подходом к организации работы в научно-исследовательских институтах число диссидентов будет лишь множиться, как на фотокопировальном устройстве ЭРА, поскольку все эти Алексеевы и иже с ними будут использовать государственное имущество и рабочее время для борьбы с СССР.

– Ты предлагаешь внедрить регламент пользования такой техникой? – недоуменно спросил Бобков, когда я закончил рассказ.

– Он же существует, даже у нас приходится подписи собирать, чтобы копию снять с безобидного листка, – напомнил я. – Проблема в том, что такие люди, как Алексеева, не слишком утруждают себя соблюдением регламента, а её начальнику недосуг следить за тем, чем заняты его подчиненные. Ему, если я правильно понял, уже за семьдесят, он там работает полвека. Он хочет одного – покоя и умиротворенности, чтобы всё как-нибудь само, без его участия. Вот и делегирует активно полномочия, чем и пользуется Алексеева. Может ещё кто-то.

– То есть его надо поменять на кого-то более молодого?

– Не знаю, Филипп Денисович, – я пожал плечами. – Сомневаюсь, что решение кадрового вопроса в НИИ входит в нашу компетенцию… а если мы всё же начнем этим заниматься, то получим обвинения в возврате к сталинизму. Тогда как раз органы могли решать, кого и куда назначать.

Мы помолчали. Бобков явно был недоволен тем, куда повернул разговор.

– Но что ты предлагаешь в таком случае? – наконец спросил он.

– Я уже предлагал, – мягко произнес я. – Иностранные агенты. Алексеева не первый год крутится рядом с диссидентами, активничает, пытается пробиться в их среде, завоевать авторитет. Что-то у неё получается, причем как раз за счет того, что она пользуется возможностями, которые имеет по месту работы. Если бы мы могли через суд признать её иностранным агентом – заметьте, без уголовных дел, просто по факту попадания в наши рапорты, – то её начальству в институте пришлось бы принимать определенные меры. Она бы уже не могла так свободно пользоваться копировальной техникой, например. И к печатной машинке её бы и на километр не подпустили бы. А заодно контролировали бы её рабочий день. И всё, что ей бы оставалось – по вечерам переписывать антисоветчину от руки, а это долго и муторно.

«Во всяком случае, пока не изобрели компьютеры», – подумал я. Но вслух озвучивать это не стал.

Бобков задумчиво кивнул.

– Да, ты верно говоришь, – сказал он. – Будем надеяться, что Политбюро примет это предложение. Нам и в самом деле будет проще работать. Но я пригласил тебя по другому поводу.

И снова замолчал.

Я внимательно смотрел на его стол и видел, что правая рука Бобкова чуть подрагивает. Он нервничал, но это я мог бы сказать и так, не глядя на эту дергающуюся ладонь.

Бобков глубоко вздохнул и тихо сказал:

– Принято решение о формировании на базе вашей следственной группы отдела во Втором Главном управлении.

* * *

Судя по тону Бобкова, это была не новость – это был приказ, облаченный в форму новости. Решение уже принято, согласовано, а меня просто ставят в известность. В общем, как обычно и бывает в таких случаях.

Я помолчал секунду, обдумывая услышанное. На первый взгляд всё выглядело плохо. На второй – ещё хуже. Именно из недр Второго Главного прозвучал первый звоночек – в ВГУ работал человек, который угрожал Валентину. А теперь туда посылают меня.

– Почему там? – поинтересовался я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, почти безразлично, хотя внутри всё сжалось в тугой комок.

Бобков пожал плечами, движение получилось тяжелым и небрежным. Было видно, что он действительно не знает ответа.

– Не знаю, – ответил он наконец, и в голосе его проскользнула едва уловимая нота раздражения. – Посчитали, что это направление ближе к контрразведывательной деятельности. Логика в этом есть, если подумать.

Он горьковато усмехнулся, и я понял, что это отголосок его собственной обиды – ведь этим решением у Бобкова забирают очень хорошую игрушку. Наверное, что-то ему дали взамен, но было ли это «что-то» хотя бы примерно равноценным? Судя по всему, нет.

– И кто будет начальником?

Я уже понял, что начальником отдела поставят не меня. Если бы отдел создавали в Пятом – то были варианты, но во Втором главном таких вариантов не было. Я не вышел ни рожей, ни званием, ни опытом работы. Майор не может быть начальником отдела в центральном аппарате Комитета, особенно в одном из главных управлений. И даже если мне вдруг дадут ещё одну звезду на погоны – я всё равно не дотягиваю. К тому же другие подполковники, не такие скороспелые, будут обижены, а обиженный подполковник госбезопасности – это потенциальный предатель и тайный вредитель. В общем – нет, не быть мне начальником. Возможно, даже заместителем в этот отдел не поставят и вообще вернут обратно в московское управление.

– Полковник Алтайский. Знаешь такого?

– Нет, не знаю. Откуда он?

– Замначальника 10-го отдела во Втором Главном. Засиделся, больше десяти лет на этом месте работает, двенадцать даже. Вот и двинули его…

Фамилию эту я слышал впервые, но был уверен, что это именно тот самый полковник, который легко бросается угрозами, связанными с асфальтом. И мне сразу же стало очень и очень грустно. Это было продолжение той долбежки, о которой предупреждал Валентин, просто на более высоком уровне. Наверняка мои неведомые доброжелатели понимали, что этот перевод я не приму ни при каких обстоятельствах.

Вообще структура управлений Комитета была серьезно охраняемой тайной, и насколько я помнил, даже в демократической России так и не удалось до конца восстановить полный список всех отделов КГБ СССР. К тому же эти отделы часто меняли названия и номера, переходили из одного управления в другое. Конечно, что-то было общим знанием – например, вражеские разведки были хорошо осведомлены, что Пятое управление занимается диссидентами, но подробности о внутреннем делении обязанностей уже могли и не знать. Наверное, кто-то знал, что первые три отдела Второго Главного занимаются самыми вероятными противниками – то есть США, Великобританией и Западной Германией. Наверное, на слуху был и валютный отдел – после расстрела Рокотова его склоняли на все лады в эмигрантской печати, – но его номер эти эмигранты могли и не знать.

Тайну хранили не только от чужих, но и от своих, а сотрудники моего уровня не могли просто так интересоваться у коллег, чем именно те занимаются. Впрочем, «мой» Орехов вообще был не слишком любопытен, поэтому я не сильно удивился, обнаружив в его памяти белое пятно там, где надеялся найти направление деятельности 10-го отдела ВГУ.

– Кем они занимаются?

Этот вопрос был допустим, поскольку речь шла о моем возможном будущем начальнике. Но Бобков мог и не ответить – это означало бы, что меня в этом отделе видеть не хотят.

Но он ответил.

– Ученые, артисты, которые приезжают в СССР… Ещё отслеживают инициативщиков уже с нашей стороны.

Я кивнул. В принципе, обычный отдел с широкими полномочиями, но хоть какими-то границами разрабатываемого контингента. Инициативщики – это те люди, которые по тем или иным причинам решили выйти на западные разведки и поставлять им сведения. Ловить их было легко – они обычно крутились вокруг посольств или приезжих иностранцев и быстро попадали на заметку, главное было отделить их от обычных фарцовщиков. Ну и второе направление тоже понятно – да, иностранные ученые и артисты иногда в СССР приезжали. Артисты чаще всего были людьми безобидными, хотя присматривать за ними всё же стоило, чтобы сами себе не навредили. А вот ученые, я был в этом уверен, после возвращения в свои страны писали не только отчеты о результатах поездки для своего научного совета, но и докладывали в соответствующие структуры своих разведок – например, о том, кто из советских ученых может быть интересен с точки зрения будущей разработки. [1]