Текст книги "Времена не выбирают (СИ)"

Автор книги: Игорь Черемис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Глава 17
«Сюда дорог нет»

На Ильинку я приехал где-то за час до назначенного времени. Внутрь, естественно, рваться не стал, хотя видел, как приходили сотрудники этой палаты – то ли у них рабочий день начинался с восьми, то ли они привыкли появляться чуть загодя. Но точность – вежливость королей, а для меня это было единственным способом показать, что я хоть как-то управляю ситуацией. На самом деле, конечно, всё выглядело очень и очень плохо, поскольку Питовранов и его подчиненные переиграли меня по всем статьям. Впрочем, от каких-то из его подстав я смог отбиться, а какие-то просто проигнорировал. Возможно, ему от этого было неприятно.

К тому же я видел реакцию Алтайского на упоминание имени-отчества его начальника. Вернее, особой реакции не было, всё же школа у этих ребят действительно была суровой, но что-то можно было заметить. Например, он чуть поморщился, когда я догадался, кто меня приглашает – наверное, он хотел, чтобы я растерялся, начал расспрашивать. В общем, немного вышел бы из себя. А я лишь уточнил, получил подтверждение – и всё. Да, видимо, это было ему неприятно. Осталось понять, как на мою догадливость отреагирует сам Питовранов.

В здание бывшей биржи я вошел без пяти девять. И уже на входе было понятно, что эта торгово-промышленная палата – контора серьезная. Обычный вахтер, который никак не отреагировал на моё удостоверение, а отправил в окошко, над которым была лаконичная надпись: «Бюро пропусков». Я подозревал, что если я начну настаивать, из ближайшего коридора появится группа быстрого реагирования и быстро объяснит какому-то там кэгэбешнику, где его место в пищевой цепочке настоящих акул. И, главное, им за это ничего потом не будет – в этом я тоже почему-то был уверен.

Пропуск, впрочем, мне выписали быстро, за это время вахтер, кажется, кому-то позвонил, потому что сразу после турникета меня перехватил очень молодой человек в строгом костюме, который и повел меня в нужное место. Мы поднялись на второй этаж прошли по балкончику, который открывал прекрасный вид на натуральный опенспейс советского пошиба, оказались в заставленном стульями большом помещении с приподнятой сценой. А потом вошли в явный предбанник какого-то высокого начальника. Во всяком случае, посетители там уже присутствовали, как и девушка-секретарь, которая деловито долбила по клавишам кондовой пишущей машинки.

Не обращая внимания на других людей, мой провожатый сразу подошел к девушке и что-то шепнул ей на ухо. Она подняла на меня задумчивый взгляд, несколько мгновений оценивала – словно в её власти было не пустить меня дальше, – а потом всё же сняла трубку телефонного аппарата без номеронабирателя. Ответили, видимо, не сразу, но быстро. Голоса её собеседника слышно не было.

– Да, – сказала девушка. – Да, конечно, сейчас…

Она вернула трубку на место и снова глянула на меня:

– Можете проходить, Евгений Петрович ждет вас.

– Спасибо, – вежливо улыбнулся я.

Дверь на эшафот мне любезно открыл мой сопровождающий.

* * *

Вопреки моим ожиданиям, Питовранов не выглядел, как киношный злодей, и от него не исходила опасность, как от Алтайского. Обычный человек лет шестидесяти с узким лицом, волосы он зачесывал назад, и вообще Питовранов напомнил мне академика Лысенко – вернее, виденные в интернете фотографии. Впрочем, ничего удивительного; они были из одного поколения, росли в одних условиях, а внешнее сходство – измени прическу, и Питовранов будет совсем другим.

Он встретил меня почти у двери. Немного постоял, разглядывая. Возможно, ждал, что я что-нибудь скажу. Но я молчал – это был не обычный визит, а вызов, и начать нашу беседу должен был хозяин кабинета.

– Всё же пришел, Виктор, – наконец сказал он.

– Здравствуйте, Евгений Петрович, – ответил я. – Было бы неудобно не прийти. Предложение было очень однозначным, чтобы его не принять.

Он улыбнулся.

– От предложений вообще не стоит отказываться, не узнав, в чем они состоят, – заметил он. – Не хочешь чаю? Леночка замечательно его делает.

Я подумал, что хуже всё равно не будет.

– Не откажусь, – я вернул улыбку. – Чай с утра – это хорошее дело.

– Вот и замечательно!

Питовранов выглянул в приемную, о чем-то там поговорил – не только с Леночкой, но, кажется, и с посетителями, и вернулся обратно.

– А что же ты стоишь, как столб? Садись.

Он указал на один из стульев у отдельного небольшого круглого стола с резными ножками. Это был не обычный ширпотреб, а что-то явно из дореволюционных времен – или же очень искусная подделка под старину. И стулья были ему под стать – что-то похожее, наверное, разыскивали Остап Бендер и Киса Воробьянинов в двух фильмах по известному роману.

Именно на этот столик Леночка и поставила небольшой электрический самовар, заварочный чайник, пару стаканов в позолоченных подстаканниках и корзинки с пряниками и сушками. Потом она ловко налила нам чай и испарилась – как и положено хорошему секретарю.

Питовранов отпил из своего стакана, откусил немного от пряника, проследил за аналогичными моими манипуляциями и добродушно сказал:

– Я слышал, что ты учился в Высшей школе, когда я ею руководил, но, к моему стыду, совершенно тебя не помню.

– Было бы странно, если бы начальник школы помнил бы всех курсантов, – осторожно ответил я.

Чай действительно был вкусным, пряники и сушки – свежими, и я начал надеяться, что этот визит закончится не слишком плохо.

– Нет, в этом нет ничего странного, обычно я старался запоминать тех, кем руковожу, – Питовранов вяло улыбнулся. – Но у меня есть оправдание – это было не самое простое время в моей жизни, а само назначение – ссылкой, в которую меня отправили, чтобы не мешался под ногами.

Оправдание, честно говоря, было так себе, но я его принял. Я хорошо знал, что такое «не самые простые времена».

– Времена не выбирают, Евгений Петрович, – я позволил себе ещё одну улыбку.

– Хорошее выражение, – он одобрительно кивнул. – Откуда оно?

– Не знаю, – я сделал честные глаза. – Просто слышал стих в одной компании, но даже целиком текст не запомнил, только первую строфу.

– Прочитай, если не сложно, – попросил генерал.

Я не стал ломаться.

– Времена не выбирают, в них живут и умирают. Большей пошлости на свете нет, чем клянчить и пенять. Будто можно те на эти, как на рынке, поменять.

Выражение про времена часто использовалось в моем будущем – в самых разных контекстах. Правда, я подозревал, что многие были даже не в курсе, кто автор этого стихотворения, а дальше первых двух строчек вообще мало кто продирался. Я же знал произведение малоизвестного поэта Александра Кушнера наизусть, но целиком вбрасывать его не хотел – кажется, в той ветке истории, которую я знал, он опубликует его лишь к концу семидесятых. Пусть так и остается, мне не хотелось воровать эти стихи и тем более присваивать их себе – всё же это не песни про траву у дома или про то, как трудно жить без пистолета.

– Хорошие стихи, а кто автор?

– Тоже не знаю, пытался выяснить, но не преуспел. Но точно не один из наших подопечных, у них всё не настолько точное.

– Это да… – задумчиво согласился Питовранов. – Но время действительно было непростым.

– А когда было иначе? – спросил я. – В начале этого года меня отправили в командировку в Сумы, это на Украине. Управление КГБ по Сумской области возглавлял полковник Чепак. Он рассказывал, что его туда назначили в пятьдесят четвертом, предложив нехитрую альтернативу – уголовное дело и последующая тюрьма или же работа там, куда пошлют. Он провел в Сумах шестнадцать лет, в одном и том же звании, без возможности ухода со службы и без надежды на повышение. Насколько я понимаю, у вас альтернативы в виде уголовного дела не было, и вы просто согласились работать в школе, чтобы не уходить из Комитета?

Питовранов несколько минут молчал, а потом тихо сказал:

– Я помню Трофима Павловича, но по работе после войны. В какой-то момент потерял его из виду, а потом так и не стал узнавать, что с ним. Жив, значит, этот диверсант?

Я мысленно ухмыльнулся – повадки Чепака, видимо, были заметны не только мне.

– Жив, в этом году получил генеральские погоны, его перевели в центральное управление по Украинской ССР… кажется, во второй главк, но не уверен.

Похоже, Питовранов был не в курсе, что с Чепаком после Сум я общался ещё два раза. И, наверное, даже не был в курсе, что в последний раз в этой беседе участвовал и Семичастный. Я мысленно облегченно вздохнул и пожелал, чтобы так оставалось и дальше.

– Рад за него, – голос Питовранова прозвучал так, словно на самом деле судьба Чепака ему была совершенно безразлична. – А ты, Виктор, как видишь свою дальнейшую работу в Комитете?

* * *

Вопрос был не то что неожиданным, просто я не думал, что Питовранов так быстро перейдет к сути того, зачем ему вообще потребовалась эта встреча. Впрочем, и терять мне было особенно нечего, поэтому я прямо спросил:

– Евгений Петрович, для чего вам понадобилось испытывать меня?

Слово «испытывать» проявилось как-то само – и я понял, что всё, что со мной происходило, действительно было эдаким испытанием. Питовранов со своими приятелями устроили мне своеобразную полосу препятствий, а сами стояли рядом с секундомерами и, возможно, делали ставки, как быстро я дойду до финиша. Наверное, их даже удовлетворила моя скорость и реакция – иначе я уже давно написал бы рапорт на увольнение, а не получил бы вызов в этот кабинет в здании бывшей биржи на Ильинке.

Питовранов не стал отпираться – вопреки той байке, которую рассказывал Семичастный.

– Чтобы посмотреть на твои способности, – спокойно ответил он. – Сотрудники с нужными качествами лучше всего проявляются в стрессовых ситуациях.

– И я, значит, подхожу?

– Да.

– Для чего подхожу?

– А вот об этом я и хотел с тобой поговорить, – он зловеще улыбнулся. – Так как ты видишь свою дальнейшую работу в Комитете?

Я пожал плечами.

– Пока в подробностях я её вижу только до Нового года… может, чуть дальше. Передам дела по группе, подготовлю отчеты, доложусь Филиппу Денисовичу. А потом, думаю, он что-нибудь придумает.

Питовранов ухмыльнулся.

– Да, Филипп придумает, он всегда был слишком добр ко всем, даже мне помог сюда устроиться, – сказал он. – И тебя куда-нибудь устроит, я же правильно понял, что ты не собираешься переходить в тот отдел, который создали под Семена?

Он говорил так, словно никакого касательства к созданию этого отдела не имел. Но его выдавало то, что он – скорее всего, по привычке – называл бывших подчиненных по именам. Это означало, что Питовранов был условно бывшим генералом, что он имел какое-то влияние на Андропова, который единственный и мог принимать такие решения. Ну а я в этих комитетских играх был некой пешкой, которой может посчастливиться дойти до последней линии, а может и не повезти. Пока что я стоял в шаге от превращения в ферзя – и в таком же шаге от бесславной гибели.

«Сегодня мы играем в шахматы», мрачно подумал я.

– Нет, не собираюсь, – ответил я. – Туда пойдут опытные сотрудники, задачи отдела будут определять во Втором Главном управлении, и я просто не вижу своего места в этой структуре. Меня поставили руководить этой группой, когда она работала в московском управлении… я и так шагнул за пределы своей компетенции, когда её перевели в центральный аппарат. Но, надеюсь, я справился с поставленными задачами. Даже несмотря на ваше противодействие. Вы же понимали, Евгений Петрович, что своими проверками мешали нам работать и помогали диссидентам?

Он рассмеялся – но как-то без души.

– Как ты там сказал – времена не выбирают? – ответил он. – Нам тоже не довелось выбирать, в какие времена жить и работать. Но мы справились, и если нам на смену придут те, кто готов работать только в тепличных условиях, ничего хорошего из этого не получится.

Мне почему-то стало весело.

– Знаете, есть такой афоризм про трудные времени. Трудные времена рождают сильных людей, сильные люди создают хорошие времена, хорошие времена рождают слабых людей, а слабые люди создают тяжелые времена. Я правильно понимаю, что вы задались целью наладить непрерывную поставку сильных людей, которые будут также непрерывно создавать хорошие времена?

– Забавный афоризм, Виктор, ты меня второй раз сегодня удивляешь, – Питовранов чуть покачал головой. – Но нет, ты неверно понял мою цель. Сильные люди мне нужны не для того, чтобы они что-то там где-то создавали. Они нужны, чтобы мне было с кем работать.

* * *

Я ещё разок аккуратно отпил чай и поставил стакан на стол, нарочно промахнувшись мимо ажурной салфетки. Питовранов чуть поморщился, заметив такое надругательство над ценным предметом мебели, но ничего не сказал. Я тоже молчал. Я просто не знал, что говорить.

Конечно, сложно было ожидать, что все сотрудники органов государственной безопасности на протяжении всей её истории будут бессребрениками, которым только и удовольствия, что ловить врагов народа и обеспечивать покой добропорядочных граждан. Я и сам таким не был – ни в прошлой жизни, ни в этой. Если бы, к примеру, меня перестала устраивать зарплата, я бы, скорее всего, начал бы искать иное приложение своих сил и талантов. Если бы служба начала отнимать слишком много времени, я бы тоже долго не раздумывал – невозможно работать от зари до зари, а потом выходить ещё и в ночную смену и не сойти через какое-то время с ума. Но в целом я свои обязанности знал, понимал, что нужно делать, и был готов это делать.

Но были в наших Конторах и те, кто шел сюда ради другого. Я помнил несколько случаев натуральных чисток – без расстрелов, конечно, какие расстрелы при техническом президенте. Но если какой-нибудь сотрудник регулярно путал свою шерсть с государственной, то коллеги ему указывали на это самым строгим образом. Совсем от паршивых овец избавиться, правда, было невозможно – такое чувство, что они постоянно где-то самозарождались и размножались делением, – но какой-то контроль их численности существовал всегда. В том числе и сейчас, в 1972 году.

Но Питовранов был из другой когорты сотрудников. Вряд ли он попал в Комитет, который тогда назывался совсем иначе, по собственной воле – скорее, это был какой-то очередной призыв, партийный или комсомольский, в тридцатые так частенько пополняли кадры правоохранительных органов. Разумеется, про отбор тех, кто склонен именно к такому виду деятельности, речи не шло – это как с обучением плаванию методом бросания на глубину, кто выплыл – тот молодец. Питовранов, раз уж он выплыл и занимал немалые посты в системе, явно был молодцом. Но вот его методы… похоже, безопасность государства интересовала его в последнюю очередь.

– Евгений Петрович, простите, но я так и не понял, зачем вам был нужен этот многолетний конкурс «Алло мы ищем таланты», – признался я, честно глядя ему в глаза.

Он тоже не отводил взгляда, но некоторое время молчал, словно ожидал, что меня осенит, и ничего объяснять не потребуется.

– Это, наверное, действительно не так очевидно, как кажется мне, – наконец сказал он. – Я пришел в НКВД в 1938-м… ты знаешь, что было в том году?

– Да, – кивнул я.

И тут же мысленно стукнул себя по затылку – всё же знание это не было общим для начала семидесятых, это в моем будущем были исследования, в которых хронология репрессий восстанавливалась чуть ли не по дням и минутам. Впрочем, я всегда мог сослаться на свои беседы с Молотовым и Маленковым – а там пусть этот Питовранов проверяет, о чем на самом деле я с ними разговаривал.

– Хорошо, – Питовранов не стал углубляться. – События тогда развивались быстро, соображать надо было ещё быстрее, но я справился. У меня был хороший учитель, Примильский Моисей Абрамович, начальник того отдела, в который меня назначили заместителем. Моё назначение было понятно нам обоим, мне это объяснили сразу, а он и так был мудрым. Поэтому те полгода, что мы проработали с ним вместе, он учил меня настоящим образом, и когда весной тридцать девятого его забрали, работа отдела не остановилась ни на минуту. Благодаря Моисею Абрамовичу я и понял, как именно надо строить свою жизнь в нашем деле.

«Забрали». Питовранов сказал это слово безо всякого выражения, никак его не выделил, но оно означало арест и, скорее всего, последующий расстрел. Ну а «понятно нам обоим» – значит, и Питовранов, и неведомый мне Примильский знали, что произойдет. Возможно, они не знали, когда именно, сколько времени им отведено для совместной службы. Но в том, что исход будет тем самым, с арестом и расстрелом, не сомневались. И не делали ничего. Вернее, делали – один передавал свой опыт работы, а другой этот опыт активно впитывал. А потом один отправился под арест, а другой занял его место, словно так и должно быть.

Мне почему-то стало жутко.

– Насколько я понимаю, Моисею Абрамовичу его знания не пригодились, – осторожно заметил я.

Питовранов рассмеялся.

– Ты подумал, что он мне рассказал какие-то тайные секреты? – спросил он с улыбкой. – Не было у него никаких секретов. Обычный человек. Родился ещё в прошлом веке в черте оседлости, потом стандартная биография – «Бунд», Гражданская, ВЧК. Он даже в коммунистическую партию вступил только в двадцать седьмом, когда не вступить было нельзя, учитывая десятилетие революции и работу в ОГПУ. Он и дослужился только до старшего лейтенанта госбезопасности… это майор по нынешнему. Меня сразу взяли с этим званием. Но сметка у него была, этого не отнять, многое видел, многое замечал, многое помнил. Вот это он мне всё и рассказывал. А я уже сделал свои выводы. Знаешь, почему меня выпустили в пятьдесят втором? Год продержали во внутренней тюрьме, допрашивали, требовали признаться, а потом всё равно выпустили? [1]

– Вы ни в чем не признались? – предположил я.

Биография Питовранова всё ещё оставалась для меня загадкой, но тот анекдот Семичастного, кажется, слишком въелся в мою память.

– Не поэтому, – он снова улыбнулся и покачал головой. – Признание, по сути, не нужно… сомневаюсь, что Лаврентий признался в работе на английскую разведку. Уж тебе ли это не знать? Ты же не ждал признания от мелкого Якира? Вот и со мной так было. Была бы нужда – поставили бы к стенке рядом с Абакумовым. Но я создал обстоятельства, в которых я живой гораздо более ценен, чем мертвый. И потом, когда эта угроза миновала, я не переставал работать над этими обстоятельствами. И когда Семичастный рекомендовал, – он изобразил кавычки, – мне уйти на пенсию – в пятьдесят лет! – нашлись те, для кого мой опыт был важен.

Он не стал продолжать мысль, но и так было понятно, что он и после отставки продолжал работать над созданием «обстоятельств», которые давали бы ему некую гарантию от любых неожиданностей. Правда, я не понимал, как я могу быть частью этих обстоятельств.

– Евгений Петрович, что вам от меня нужно?

Мне надоело это хождение вокруг да около, экскурсы в историю были любопытны, но я не видел, куда можно применить полученные знания в реалиях этого времени. К тому же мне было нужно на службу, я, конечно, предупредил Бобкова, что задержусь по делам, но меру тоже надо знать. В общем, мне пришлось спрашивать прямо и ждать такого же прямого ответа. Но Питовранов явно был более скользким типом, чем я думал. Он снова ответил вопросом, который к теме беседы вроде бы не относился.

– Виктор, а чего ты ждешь от заседания Политбюро, которое пройдет завтра?

– Евгений Петрович, мы начинали с того, что я жду от службы в Комитете, – напомнил я. – Сейчас заговорили про Политбюро. Я не умею предсказывать будущее. Поэтому, думаю, моя служба будет идти своим чередом, а что решат в Политбюро – то мы и выполним.

Питовранов посмотрел на меня, как на глупого гусенка, который вдруг заявил, что является прекрасным лебедем.

– Виктор, – наставительно начал он. – Когда я знакомился с твоими характеристиками, я ожидал, что ты не будешь настолько фаталистом. Тебе знакомо это слово?

– Конечно.

– Хорошо, – он кивнул. – Нельзя настолько вяло плыть по течению. И если бы ты задумалмя немного, то спокойно ответил на оба вопроса.

– То есть ответы на эти вопросы существуют, и вы их знаете? Откуда? – я сделал вид, что очень удивлен.

– Потому что я умею предсказывать будущее, – очень серьезно сказал он.

Мне стоило больших трудов никак не проявить свой скептицизм. Это признание было сродни признанию в способности гадать на кофейной гуще или чем-то подобном. Я был уверен, что в 1972 году будущее знал один человек – я сам, да и то очень условно, поскольку известное мне будущее уже подверглось коррекции. Например, в моей линии истории Политбюро на завтрашнем заседании точно не рассматривало предложения майора КГБ Орехова. Да и сам Орехов не должен сейчас быть майором, его срок по выслуге наступит только через пару лет, и в той линии будущего ему дали капитанские звезды, с которыми он и совершил своё предательство. И что может знать какой-то отставной генерал, пусть их тоже бывших не бывает?

– Будущее никто не знает, – с каменным лицом заявил я.

– Никто, – добродушно согласился Питовранов. – Кроме меня. И вот что будет, Виктор. Ничего. Повторяю – ни-че-го. Завтра ты, конечно, поедешь в Кремль, посидишь в приемной. А потом тебя отправят обратно. И только на Лубянке ты узнаешь, что твои предложения не приняты. Ни первое, ни второе. Тебя не будут ни о чем спрашивать, что-то уточнять. Все решения уже приняты. Во время заседания они будут обсуждать твою судьбу и принимать решения по твоему будущему. И вот на это решение ты ещё можешь повлиять.

Питовранов говорил убедительно, и таким голосом, что у меня, как говорил один актер из будущего, волосы стыли в жилах. Я наконец-то увидел, как он давил своих противников – наверное, он так пытался повлиять и на Семичастного, когда тот сообщал ему о том, что пора на пенсию. Но Владимир Ефимович не поддался, и я тоже не хотел склоняться перед этим человеком. Я почему-то был уверен, что он предложит мне что-то неправильное.

– И как я могу на это повлиять? – уточнил я.

Питовранов чуть торжествующе посмотрел на меня.

– Тебе, Виктор, нужно написать рапорт и уйти из Комитета, – сообщил он. – Андропов отзовет свои предложения, вопрос не будет стоять на повестке дня заседания Политбюро, и твою судьбу будешь решать только ты сам.

Это было настолько предсказуемо, что я испытал сильнейшее разочарование. Но дергаться я не стал, спокойно допил чай – он уже остыл, да и оставалось его мало, – отправил в рот остатки пряника, проглотил и спокойно сказал:

– Я понял вас, Евгений Петрович. Обещаю, я подумаю над вашими словами. Спасибо за чай, но мне нужно идти. Служба, знаете ли.

– Подумай, Виктор, – его улыбка стала похожа на волчий оскал. – Хорошо подумай…

Я не стал отвечать. Зачем? Этот человек явно привык оставлять последнее слово за собой. Я просто повернулся и вышел в приемную, где воздух был таким же тяжелым, как и в кабинете Питовранова.

[1] Как это обычно и бывает, биографии видных деятелей Большого террора, особенно из регионов, очень неполные. Про Примильского известны только основные вехи его пути, причем после революции; дата рождения, например, уже неизвестна, но предположительно – 1890-е годы, наверное, ближе к концу десятилетия. Про «Бунд» я выдумал, хотя нет ничего странного в том, что человек, которого зовут Моисей Абрамович, состоял в еврейской революционной организации; бундовцы вообще считались союзниками большевиков. В горьковском областном УНКВД Примильский работал в особом отделе (это что-то вроде канцелярии, но с широкими полномочиями), а потом – в отделе контрразведки. Был членом тройки по Горьковской области, то есть тем, кто утверждал расстрельные приговоры. Про него пишут, что дали 10 лет лагерей, но мне почему-то кажется, что это было «10 лет без права переписки» – таких всё же тогда старались без крайней нужды в живых не оставлять. Ну и ещё мне кажется, что Примильский – это ненастоящая фамилия, а какой-то псевдоним, который что-то маскировал в жизни этого человека.

[2] Если вам интересно, то по официальной версии, Питовранов из заключения написал письмо Сталину с предложением объединить разведку и контрразведку в одно управление, чтобы улучшить взаимодействие; предложение, кстати, потом реализовали, но при очередной реформе госбезопасности эти направления снова разделили. Питовранов же был арестован на должности заместителя министра государственной безопасности СССР, где курировал как раз контрразведку. По слухам (их активно распространял сам Питовранов) Сталину его предложение очень понравилось, так что нашего генерала выпустили. Потом у него был очень бурный период – он и в службе внешней разведки был, несколько лет провел в ГДР, где «делал то, что обязан был делать», по его выражению. Пример пары его операций: Питовранов выкрал (именно так) начальника западногерманской контрразведки, а ещё внедрил бывшего офицера СС, которого завербовал, в разведку ФРГ. Ещё он в Китае работал по линии КГБ, а после возвращения и стал начальником 4 управления, предтечи Пятого «идеологического» управления КГБ.