Текст книги "Времена не выбирают (СИ)"

Автор книги: Игорь Черемис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Глава 6
«Мертвый клоун тихо едет»

Мысль про то, что я ошибся и Высоцкий приехал сюда к другому человеку, посетила меня внезапно, и я едва не сбился с нужного настроя. Пришлось оперативно брать себя в руки и добавлять в голос уверенности. Впрочем, даже если этот кто-то другой и существовал, я всегда мог сказать, что просто подошел поздороваться с бывшим любовником моей жены, без намерения провоцировать какие-то беспорядки. В общем, я быстро признал ситуацию рабочей и ждал ответа.

Высоцкий чуть вздрогнул, когда я открыл дверь – правда, чтобы это увидеть, мне пришлось наклониться очень низко. Впрочем, мне могло и показаться – зима, сумерки. Но я почему-то уверился – он не ожидал, что я сам подойду к нему.

– Тебя… Виктор, – чуть запнувшись, сказал он. – Поговорить надо.

Высоцкого я не видел с того самого визита в театр на Таганке в конце августа, после которого имел не самую приятную беседу с Андроповым и Бобковым. Тогда всё закончилось относительно хорошо, но начальники снова озвучили, что мне запрещено что-то делать с этим театром и его артистами. К счастью, этот запрет не распространялся на Татьяну, которая оставалась моей женой и матерью моей дочери – но Татьяна в настоящее время была актрисой Таганки чисто формально, поскольку находилась в декретном отпуске. Она должна вернуться в труппу только ближе к маю, когда Юрий Любимов начнет продумывать репертуар на следующий сезон, и я втайне надеялся, что супруга выберет какой-нибудь театр поспокойнее. То есть любой, в котором не работает артист Владимир Высоцкий.

Для Высоцкого та история закончилась, можно сказать, хорошо – из театра его не уволили, с ролей не сняли, он даже спокойно отыграл премьеру, и в кино снимался столько, сколько ему вздумается. Я про него слышал, разумеется – агент «Мишка», с которым мы встречались пару раз, рассказывал мне свежие слухи о барде. С алкоголем Высоцкий пока завязал – наверное, снова зашился французскими препаратами, которыми его снабжала Марина Влади, – и вёл себя, в принципе, нормально. Правда, никто не мог сказать, сколько продлится этот период затишья и когда грянет буря; я ставил на зиму и Новый год – правда, не знал, кому предложить ставку.

– Давай поговорим, – согласился я. – Можем прямо здесь.

– Здесь неудобно… –он чуть поморщился. – В «Интурист»?

– Там кормят плохо и дорого, – я улыбнулся. – Я бы тебя домой пригласил, но это далеко, и есть обстоятельства, которые выше нас.

– Да, – кивнул он. – Выше… Как Татьяна?

– Жива, здорова, чего, наверное, и тебе желает, – небрежно ответил я. – Дочка тоже – жива и здорова, а чего она желает – пока не знаю, за этим приходи года через три. Но поесть точно любит. Спасибо, что спросил.

Высоцкий считал иронию в последней фразе и засопел. Но всё же нашел в себе силы выдавить:

– Хорошо, что всё хорошо. Вам помощь не нужна? Если что – обращайся, всем, чем смогу…

– У нас всё есть, мы живем хорошо, – механически ответил я, вспомнив страшную сцену из фильма «Щит и меч».

Он, кажется, цитату не узнал, но нахмурился, понимая, что я опять иронизирую. [2]

– И всё же…

– Владимир, давай начистоту, – я повернулся к нему и отметил, что он невольно отвел взгляд. – Татьяна к тебе уже никогда не вернется. И тебе она с ребенком не нужна. Поэтому всю свою лирику про две красивые машины можешь спустить в унитаз. Трос порвался, вас больше ничего не удерживает вместе. Скажу больше, Владимир. Ты это хорошо понимаешь, но почему-то не хочешь принять. Ваш брак с Влади и связанные с ним договоренности меня не касаются, но твоя фиксация на Татьяне – это уже моё дело, и эта фиксация меня просто бесит. А когда меня что-то бесит, я могу и вразнос пойти, несмотря на данные обещания. Ты помнишь нашу последнюю встречу?

Он помнил, а потому хмуро кивнул.

Я молча смотрел на него, ожидая ответа, и он сказал:

– А если душа требует?

Я чуть растерялся, услышав интонации Жеглова – всё же верны были мнения, что он там играл не героя братьев Вайнеров, а самого себя.

– У вас с душой кто главный? – усмехнулся я. – Разберись уже в самом себе, Владимир, чтобы не устраивать публичных сцен, это просто некрасиво. Но я ещё раз повторяю – если не выбросишь Татьяну из головы, случится беда. С тобой, со мной, с ней. С ребенком, в конце концов. Но я точно тебе скажу, что буду защищать Татьяну и Настю любыми средствами. И помни, что я не являюсь поклонником твоего таланта. На меня твои песни не действуют так, как на этого сержанта. Мне на них всё равно – есть они, нет их. Есть – и славно. Нет – ещё лучше. Ты бы эту энергию, что тратишь на переживания о Татьяне, лучше бы потратил на что-то полезное. Ноты, что ли, выучи? Не знаю, сам думай, это твоя жизнь. Только к нам не лезь. Договорились?

И опять молчание.

– Н-ну? – поторопил я.

Высоцкий чуть встряхнул головой.

– Извини, – вдруг сказал он. – У нас как-то разговор не туда пошел… Я не о том хотел спросить. Может, всё же в «Интурист»?

Я посмотрел на вечернюю Москву.

– Знаешь, не стоит. Сейчас такое время, что в этих «Интуристах» публика… не очень приятная. Поэтому давай отсюда уедем, чтобы твоя машина не светилась красным цветом перед коллегами, встанем где-нибудь и поговорим. Или на сухую не хочешь?

– Я не пью, – упрямо сказал он. – Об этом и хотел поговорить…

Я мысленно перебрал возможные причины этого разговора, не нашел ни одной, плюнул и сказал:

– Поговорим, отчего не поговорить. Только поехали отсюда, а то мало ли что…

* * *

Для разговора Высоцкий припарковался на Мясницкой, ближе к бульварам. Народ полноводной рекой тек во все стороны – и к Чистым прудам, и к Лубянке, только не в Комитет, а в другие места. Обычный рабочий день закончился уже несколько часов назад, но и сейчас не у всех было принято срываться с места сразу же по звонку, как делал знакомый мне «погромист» Марк Морозов. Впрочем, и длительных переработок начальство, как правило, не допускало, выдерживая золотую середину, когда сотрудники сами, а не из-под палки, хотят остаться на полчасика, чтобы доделать что-то, что не хочется откладывать на завтра. В общем, эдакая идиллия почти построенного социализма, где от каждого берут по способностям и каждому воздают по труду.

Высоцкий некоторое время смотрел на этот людской поток, и я его не торопил.

– Знаешь, я долго думал над твоим предсказанием, – наконец сказал он. – Ну, с двумя вариантами моей жизни…

– Я помню, что говорил, – оборвал я его. – Честно говоря, меня всё ещё не интересует, что ты выбрал. Это твоя жизнь, она принадлежит тебе, и только ты можешь решать, как ей распорядиться.

– А я помню, что тебе мой выбор безразличен, – Высоцкий криво усмехнулся, почти повторив гримасу Жеглова. – Но я хотел спросить – что бы ты выбрал на моем месте?

Я улыбнулся.

– К счастью, я не на твоем месте, – сказал я. – И мне этот выбор делать не нужно. К тому же я очень плохо тебя знаю… только внешнее, пожалуй, а то, что внутри тебя – для меня загадка.

– И Татьяну не спросил?

– У нас с ней были другие заботы, – напомнил я. – Я вообще только сейчас вернулся к тому разговору и действительно попытался решить, что мог выбрать я. Но, в принципе, ты, думаю, и сам должен понять, что я выбрал – семья, относительно спокойная жизнь с поправкой на место работы. Я почти не пью, пытаюсь бросить курить… ты знаешь, что никотин плохо действует на сосуды? На артерии, на вены. Они истончаются, теряют защиту, на них нарастают бляшки… в какой-то момент одна из этих бляшек отрывается – и здравствуй, тромб в сердце или в легком. Или один из сосудов просто рвется, в самый неподходящий момент. Такая смерть, конечно, довольно легкая, вот только наступает она в очень молодом возрасте. Сорок, пятьдесят, шестьдесят лет – ещё жить и жить, но поди ж ты, тромб. Понимаешь?

Высоцкий задумчиво кивнул.

– Да, врачи тоже предупреждают, – сказал он. – И про водку тоже. Но у меня не получается им поверить. Это словно некий белый шум, который не может ко мне относиться. И страха нет перед этим твоим тромбом.

– Он не мой, – уточнил я. – Но я понимаю, о чем ты… тебе сколько сейчас? Тридцать четыре? – он кивнул: – Я ещё младше, мне это даже слушать не хочется, тело-то пока молодое, ничего не сбоит, ничего не ломается. А потом будет поздно беречься…

Я мысленно трижды сплюнул, хотя помнил, что в другой версии истории «мой» Орехов был жив и в далеком будущем – правда, я не знал, насколько он был при этом здоров. Впрочем, у него было две отсидки, а тюрьма, как известно, здоровья не добавляет, только отнимает. Да и образ жизни у него был… такой, не слишком правильный.

– В общем, Владимир, я тебе прогноз дал, а уж ты сам, сам, – наставительно произнес я. – Никто не сделает этот выбор за тебя, только самостоятельно.

Высоцкий чуть понурился.

– Да я понимаю. Но дело вот в чем… я где-то с сентября не пью, даже не зашивался, хотя препараты Марина привезла свежие. Просто бросил, сам, как ты и говоришь. Ванька, конечно, удивляется, да и остальные… думаю, они нарочно при мне разливают и чокаются, чтобы я, значит, осознал. Но я держусь.

– Это же круто, – я мысленно показал Высоцкому оба больших пальца. – Но с твоими друзьями что-то надо делать. Так откровенно спаивать…

– Я с Юрием Петровичем говорил, – признался он. – Но тот в отказ пошел – мол, сам создал такой тесно споенный коллектив, сам и справляйся. А как справиться? Не морды же им бить? Я боксом, конечно, занимался, но поломаешь тому же Ваньке нос, его с ролей снимут. Но это не самое плохое… Хуже, что меня накрыло, где-то через месяц. Я понял, что не тяну – ни в театре, ни в кино. Выхожу на сцену и на съемочную площадку, словно самозванец какой. И песни новые… они просто не пишутся. Заказы у меня есть, друзья подкидывают – для спектаклей, для фильмов. А я из себя ни одного аккорда, ни одного слога выдавить не могу.

Честно говоря, делая тогда в «Интуристе» свой прогноз – вернее, излагая то, что произошло с Высоцким в знакомой мне истории, – я подспудно опасался именно такого варианта развития событий. То есть я боялся, что он испугается той судьбы, которая неизбежно приведет к его смерти – если я правильно помнил, дело было в артериях сердца, – завяжет с алкоголем, а это приведет к упадку творческой потенции. И, как оказалось, я был недалек от истины. Весь талант Высоцкого покоился на его способности переключаться с помощью выпивки. Выпил стакан – написал песню, выпил стакан – сыграл Пугачева или Гамлета, выпил стакан – полюбил Влади или кого ещё, например Татьяну Иваненко. То-то он так про неё спросил – между прочим, словно эта рана давно зажила, но он был обязан хоть что-то сказать про бывшую любовницу. А ведь всего лишь полгода прошло со дня их разрыва, ещё летом он искал её, собирался вернуть…

М-да, с таким подходом никакого Жеглова и «Места встречи» в советском кино уже не случится. С одной стороны – и бог бы с ними, с «Местом» и Жегловым, с другой – а что делать с фразой «вор должен сидеть в тюрьме»? Она нашему народу нужна как воздух, как и восклицание про рожу Шарапова.

Проблема была в том, что если я прямо сейчас скажу, что пошутил, если тут же отвезу Высоцкого в «Интурист» и волью ему в горло две бутылки водки, ничего хорошего из этого может и не выйти. Три месяца воздержания, срыв – тут никакие французские препараты не справятся, и он может умереть прямо в ресторане, у меня на руках. После чего меня сожрут сначала Андропов с Бобковым, потом – Юрий Любимов, следом прилетит карательная психиатрия в виде Марины Влади, а напоследок – я был в этом уверен – мне дома достанется от Татьяны, которая обязательно узнает, кто стал причиной преждевременной смерти Высоцкого, Татьяна была умной женщиной и умела складывать два и два. В общем, мне грозила многократная кончина самыми разными, в том числе и экзотическими способами.

Поэтому вариант с «Интуристом» я отверг, как непродуктивный.

– Владимир, а ты в театральном училище тоже под алкоголем учился?

Он недоуменно посмотрел на меня.

* * *

Я плохо помнил раннюю биографию Высоцкого. Редко с ней сталкивался и только с какими-то общеупотребительными фактами – типа про семнадцать лет на Большом Каретном. Но я знал, что он был профессиональным актером, окончил театральное училище – то ли Школу-студию при МХАТе, то ли ещё какое-то. Впрочем, название того училище, в принципе, не имело большого значения, учили в них примерно одинаково, одному и тому же, а частности зависели от конкретного учителя. Но я точно знал, что вряд ли в советских вузах к занятиям допускали студентов под градусом или разрешали выпить соточку перед этюдом, чтобы расслабиться и качественно изобразить, например, попугая. За такой авангардизм студента могли и отчислить, а преподавателя – уволить, несмотря на добродушное в целом отношение нынешнего общества к пьяницам.

– Ты о чем? – спросил Высоцкий.

– О том, что во время учебы тебе не нужно было как-то стимулировать свой артистизм, – терпеливо объяснил я. – А творить после водки или вина ты начал… когда?

Он ненадолго задумался.

– Да лет… наверное, восемь? Точно не помню.

Всё ясно, как пришел к Любимову. Или незадолго до этого, поймав нужный кураж во время очередной пьянки непризнанного гения и повторяя ту ситуацию снова и снова, чтобы выдать очередную песню или правильно сыграть роль – на разрыв аорты, как требовал тот же Любимов.

– И ты уже не помнишь, чему вас учили? Как включать у себя нужные эмоции без водки, как правильно работать с текстом и персонажем… в конце концов, кто лучше знает, чему учат актеров, ты или я? У меня за плечами только школа КГБ, а это ни разу не театральная студия.

«Хотя что-то общее у них есть».

Высоцкий внимательно посмотрел на меня.

– Я пробовал, не получается, – он покачал головой. – Не могу войти в нужное состояние, не получается. Я слышал отзывы зрителей, мне передавали – говорят, что я уже не тот, что зря они пришли, когда я… трезвый.

– Хм… это кто же такой отзывчивый у вас там завелся? – я вскинул одну бровь.

– Зачем тебе? – он ощерился. – К себе вызовешь и поговоришь? Неважно, это не один человек мне говорил… многие. И общения нормального не получается…

– Зачем вызывать, – я усмехнуться. – Сами придут и всё скажут. Ещё и перебивать друг друга будут, чтобы их первыми услышали. Вы, артисты, очень своеобразные люди. Вроде лицедействуете, умеете рассказывать истории, менять маски… а посидеть друг с другом просто так – пардон, не можете. Обязательно смазка нужна. И ладно бы выпили по паре глотков для поддержания разговора, под хорошую закуску или долгую беседу. Я же помню, как это было на квартире Золотухина – затхлый воздух вместо еды, зато паршивого портвейна хоть залейся. Ещё и на отстающих всем коллективом наседали – мол, чего ты, не уважаешь коллектив?

По лицу Высоцкого пробежала тень. Видимо, он вспомнил и ту пьянку после «Гамлета», и другие подобные, где действительно закуски не было совсем, зато спиртное считали ящиками. И там действительно зло подтрунивали над теми, кто делал перерыв или не был готов пить наравне со всеми – и те, чтобы избежать неприятных шуточек, вынуждено напивались до розовых соплей. Как хорошая девушка Нина, которая в обычной жизни была комсомолкой, спортсменкой и почти красавицей, а там, у Золотухина, старалась не слишком выделяться, чтобы её не заметили случайно и не припечатали так, как умеют эти острые на язык артисты.

А мне вдруг стало интересно, остались ли у Высоцкого друзья после его решения завязать с выпивкой. Но задавать такой вопрос было, наверное, глупо, да к тому же это не было моим делом – со своими проблемами он должен был справиться сам. И сам найти новых друзей, если старым друзьям не понравится его новый образ жизни. Если, конечно, он сможет выдержать этот прессинг, в котором намешано буквально всё, от профессии до хобби, а заодно добавляется тот самый синдром самозванца. А ещё я подумал, что Влади может и не принять нового Высоцкого. Она-то выходила замуж за русского гения, которого обожают буквально все вокруг, а не за нытика, которые и двух слов срифмовать не может. Не говоря уже о том, чтобы сыграть Гамлета, которому очень душно в Датском королевстве – сиречь в Советском Союзе образца 1972 года.

Я не знал, что со всем этим делать. Я не нанимался работать для Высоцкого психологом и проводить долгие сеансы, чтобы он самостоятельно нашел выход из той ловушки, в которой оказался. К тому же мне было неясно, нужно ли мне влезать во всё это ещё глубже – запрет Андропова никто не отменял, я, собственно, даже сидеть в одной машине с Высоцким не должен. Но и оставлять его наедине с проблемами, о которых ему, очевидно, было тупо не с кем поговорить, тоже не хотелось.

– Если хочешь вернуться в нормальную жизнь – ляг в больницу, – сказал я. – Обычная невралгия или что-то подобное. Сеансы с психологом-профессионалом, а не с офицером КГБ, прогулки между соснами… почему-то все такие заведения находятся среди сосен… капельницы три раза в день, помогающие выводить из организма накопившуюся там гадость… Недели три или с месяц, потом твое тело привыкнет обходиться без алкоголя, а твои мозги, возможно, смогут работать без допинга. Ну а если нет… У тебя всегда есть возможность просто взять и уехать. Ты сейчас куда?

– Домой, – ответил он неохотно. – В театре сегодня выходной.

– Тоже неплохо, – улыбнулся я. – И я домой. Поехали, чего зря стоять. Высади меня у «Театральной».

* * *

Домой я добрался, так и не решив до конца, стоит Татьяне знать об этом разговоре. С одной стороны, скрывать мне было нечего – мы обсуждали проблемы Высоцкого, а не мои или Татьяны. С другой – он открылся мне, так, как редко кому открывался, и, возможно, не хотел, чтобы о его трудностях узнал кто-то ещё. С третьей – Татьяна, наверное, имела право знать, что её больше преследовать не будут, если, конечно, Высоцкий не сорвется и снова не войдет в запойный штопор.

Поэтому я даже какое-то время потоптался у подъезда, сделав вид, что просто перекуриваю, хотя табак как-то неприятно драл горло, а на улице вообще было зябко для такого времяпрепровождения. Так ни до чего не додумавшись и отдавшись на волю случая, я поднялся на свой этаж, открыл дверь – и увидел растерянную Татьяну, которая держала Наську на руках. Ребенок бодрствовал, но на мой приход никак не отреагировал.

– Привет, услышала, что ты ключом скребешь, вышла вот… – сказала он.

Я сделал шаг вперед и чмокнул её в щеку, а дочь – а темечко.

– Что-то случилось?

– Да нет, всё нормально. А у тебя как день прошел?

Я внимательно посмотрел на жену. Конечно, мы регулярно интересовались делами друг друга. Она, наверное – по женскому наитию, а я – потому, что хорошо знал, чем заканчиваются браки, в которых нет вот таких пустых разговоров.

– Да нормально прошел, как обычно, – улыбнулся я, стягивая ботинки. – Посадил пачку диссидентов, ещё больше – не посадил. Завтра постараюсь добраться до новых вершин.

Татьяна вздохнула.

– Никак не привыкну, что у тебя работа связана с тем, чтобы отправлять людей в тюрьму, – сказала она. – Иногда я думаю об этом – и не знаю, как должна к этому относиться…

Я снова улыбнулся, взял её под локоть – аккуратно, так, чтобы мои движения не попали в поле зрения ребенка, который очень нервно реагировал на посягательства на её личную маму – и мы прошли на кухню.

Я поставил чайник, извлек из холодильника сковородку со вчерашней картошкой, водрузил её на плиту и начал готовить ужин, повернувшись к Татьяне спиной.

– Я понимаю, о чем ты, – сказал я под веселый стук ножа. – Мне и самому это не всегда нравится. Работа, по большому счету, собачья. В милиции то же самое, во внутренних войсках, которые заключенных охраняют. Да любая государственная служба связана с насилием над личностью граждан, даже наш ЖЭК – не исключение. Другое дело, что в этом и состоит функция государства, и только так можно обеспечить хоть какой-то порядок на вверенной нашим заботам территории.

– А, может, и без этого будет порядок? – спросила она.

– Скорее всего – нет, – я пожал плечами. – Вот возьми для примера ваш театр, в котором нет Юрия Петровича… да вообще худрука нет, и директора тоже. Актеры сами решают, что играть, как играть, как распределять зарплату. Кто будет выходить на сцену и в какой роли – тоже сами думают. Что получится?

Я всё ещё не оглядывался, но мысленно видел, как Татьяна морщит лоб, представляя описанную мною картину.

– Нельзя без художественного руководителя, – наконец сказала она. – И без директора нельзя, и без заведующего литературной частью… Хотя… мне рассказывали, что в «Современнике» что-то подобное было поначалу, когда они ещё студией молодых актеров назывались.

– Сомневаюсь, что именно так, – я добавил скептицизма в голос. – Там был Ефремов, который умел продавливать свои решения, и он неформально считался главным. Но да, в небольшой студии на несколько человек такое допустимо. А в большом театре, где работает сотня человек – уже нет. А в нашей стране живут двести миллионов, у каждого свои собственные желания и потребности, которые часто входят в противоречие с потребностями соседей. Поэтому и существуют все эти кодексы – уголовный, административный, о труде и куча других, не менее важных. Своего рода публичный договор всех со всеми – вот этого делать нельзя, а всё остальное – можно. Ну а мы занимаемся теми, кто считает себя выше, чем этот договор. И да, некоторых из них приходится отправиться в тюрьму. Но кого-то мы отпускаем, если видим, что человек осознал, что натворил и в будущем может быть более осторожен.

Я вспомнил Алексееву – да и дочь Петра Якира, которую мне точно не хотелось отправлять за решетку. А заодно вспомнил «Тошу» Якобсона, которого мне было физически больно видеть на свободе. Личное, конечно, нельзя было примешивать к работе, но иногда оно оказывалось выше наших самых лучших душевных порывов.

– Виктор, я и так понимаю, что ты поступаешь правильно, – кажется, Татьяна чуть улыбнулась. – Просто я представила, что вот есть человек, у него были какие-то планы на жизнь, семья, в конце концов, а потом он раз – и оказывается в тюрьме. У меня из знакомых никто не был в тюрьме… Но я думаю, что это страшное место.

– Да, неприятное, – согласился я. – Гораздо неприятнее, чем показали в «Джентльменах удачи». К тому же это ограничение, а любое ограничение обычно сильно давит на психику. Считается, что заключение под стражу способно перевоспитать… Но я недавно говорил с одним мудрым человеком, и он почти убедил меня, что в тюрьме перевоспитание невозможно.

– А почему тогда?..

– Почему продолжаем сажать? – уточнил я.

– Да.

– Сложный вопрос… во-первых, человечество за всю свою историю изобрело лишь два вида наказания – либо тюрьма, либо сразу лишение жизни. Смертная казнь, кстати, никуда не делась, но я по таким делам не работаю.

– А во-вторых?

– А во-вторых – эти люди всё-таки преступили закон и должны понести наказание, – объяснил я. – А виды наказания я тебе только что перечислил. Думаю, как только ученые изобретут какую-нибудь волшебную таблетку, с помощью которой можно изменить социальное поведение человека, тюрьмы отойдут в прошлое. Но стражи закона, скорее всего, останутся. Кто-то же должен решать, пора отдельно взятому гражданину давать таблетку или можно сделать это чуть позже… Ладно, всё готово… Ты будешь?

[1] Точного авторства у цитаты про хорошего человека нет, она впервые в таком виде была озвучена в фильме Владимира Меньшова «Розыгрыш» (вышел в 1976 году).

[2] В фильме «Щит и меч» (1968) так отвечали дети в концлагере на вопрос заезжей эссесовки; говорить иначе им было запрещено надзирателями.