Текст книги "Времена не выбирают (СИ)"

Автор книги: Игорь Черемис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

– Вот как… – понимающе кивнул я. – А тот знакомый…

– Нет, это не он, – Валентин покачал головой. – Это я точно знаю. Было одно дело в пятьдесят седьмом, его тогда хотели вслед за антипартийной группой отправить, но действовали жестко, через наш отдел, а это не просто увольнение, а ещё и серьезный срок… Судоплатова так из игры вывели в свое время. Могли и того… по высшей мере. Я тогда ещё молодой был, огонь в глазах, искра в заднице. Вызвал этого товарища на встречу, предупредил – и он смог устоять, да с запасом хорошим. Так что он просто долг отдал, хотя толку в этих долгах…

«Ну не скажи», – я мысленно покачал головой. Хороший долг – это большое преимущество, особенно если у тебя в должниках ходит кто-то достаточно заметный в нынешней системе власти. Конечно, многое от человека зависит – иной всё сделает, чтобы никаких долгов никому отдавать не приходилось, читал я о таких случаях в печально известном тридцать седьмом.

Я мельком прикинул, насколько большим остался долг этого неизвестного мне благодетеля – всё же тюрьма против увольнения, – но потом плюнул на любые вычисления. Не стоит просить Валентина, чтобы тот как-то уговорил этого человека вмешаться в мою ситуацию. Во-первых, он должен – если должен – не мне, я его ни о чем не предупреждал, и свободу он сохранил вовсе не благодаря мне. Ну а во-вторых… Во-вторых, мне очень не хотелось оказаться в валютном отделе Второго Главного управления и остаться вечным майором. Конечно, нельзя исключать, что в случае Валентина иначе было не выбраться. Но нельзя исключать и того, что эта золотая рыбка исполняет одно-единственное желание.

– Иногда долги полезны, – философски заметил я. – Вряд ли ты в претензии?

– Что? – до Валентина не сразу дошел смысл сказанного. – А, ты про это… да хрен его знает, не скажу. С одной стороны – да, хорошо получилось, вслед за Грибановым не улетел. С другой… с другой, глядя на Грибанова – может, лучше бы и улетел. Но теперь-то чего гадать?.. Кстати, я поговорю с Михал Сереичем о тебе. Он мудрый, может, посоветует чего? Хотя бы с квартирой, возможности у него определенные есть.

Услышав эти имя и отчество, я слегка вздрогнул и сразу подумал о неком Генсеке, которому довелось побывать в должности президента СССР. Правда, тот Генсек сейчас вовсе не Генсеком работал, а поднимал – или опускал, здесь мнения разнились – Ставропольский край в соответствии с пожеланиями партии и правительства Страны Советов. Он никак не мог оказаться сейчас в Москве – разве что по делам вызвали в какой-нибудь ЦК КПСС. И уж тем более он не мог восемь лет назад помочь одному майору из КГБ избежать увольнения – не тот аппаратный вес и не те возможности.

– Михаил Сергеевич? – переспросил я.

– Ну да, так его зовут, – кивнул Валентин. – Он в аппарате союзного Совета министров работает.

Наверное, на моем лице пробежала тень сомнения – я всё же не мог поверить, что какой-то аппаратчик, пусть даже из союзного Совмина, мог хоть как-то остановить интригу, которую вели зубры госбезопасности против своего коллеги.

– У него серьезные связи, зря ты так, – торопливо добавил он. – И он сам кое-что может. Его в своё время… ладно, думаю, ты понимаешь, что это секретно и даже совершенно секретно… в своё время Михал Сергеичу сам Андропов предлагал сотрудничать… ну, в его компетенции, разумеется. Но тот отказал – вот просто, взял и отказал председателю КГБ. И ничего ему за это не было.

– За ним кто-то стоит? – безразличным тоном спросил я.

Вся моя жизнь приучила меня к тому, что противостоять кому-то могущественному могут далеко не все.

– Он сам за собой стоит, – ответил Валентин. – И это редкое качество. Он работал со всеми председателями правительства… со Сталиным, Молотовым, с Хрущевым, Косыгиным. И после Хрущева он удержался, когда всю его команду по-тихому задвинули. Георгия-то турнули легко, а Михал Сергеич остался.

– Кто такой Георгий? – уточнил я.

– Степанов, был управляющим делами Совмина до Михал Сергеича, – пояснил Валентин. – В ноябре 1964-го кинули на энергетику, а потом и на пенсию отправили… в шестьдесят два года.

– А Михаил Сергеевич, выходит?..

– Да, выходит, – он кивнул. – Был заместителем, стал руководителем. И с тех пор руководит.

Лет восемь? И будет, видимо, руководить ещё столько же. Одно из неочевидных проявлений застоя во всём. Хотя, возможно, на этой должности опыт был важнее кадрового обновления – но в этом я уверен не был.

– Что ж, это понятно… – я улыбнулся. – Ладно, сработало тогда – может, сработает и сейчас. Так что поговори, за разговоры денег пока не берут… Что ж, спасибо за откровенность, Валентин. И выздоравливай…

– Погоди, – Валентин схватил меня за лацкан дубленки. – Ты, наверное, и сам это понял… но они на том, что ты перечислил, не остановятся. Будут долбить и долбить, и с каждым разом – всё серьезнее. Так что будь осторожнее.

В принципе, я и без слов Валентина понимал, что мои оппоненты вряд ли остановятся на этих мелких инцидентах, которые я отбил как-то играючи. К тому же если это постоянная практика в Комитете, отработанная на многих жертвах, то у них явно есть преимущество передо мной.

Я в который раз подумал, что лучшим исходом для меня и для Татьяны с дочерью будет бегство. По-хорошему, мне уже завтра надо прийти к Бобкову с рапортом об увольнении, чтобы показать той стороне, что они добились своего и могут оставить меня в покое. Конечно, это выглядело – и было – натуральной трусостью, но лучше живой, пусть и трусливый отец и муж, чем закатанный в асфальт храбрец, вдова и дочь-сирота…

В общем, я опять находился в раздрае, который мне очень не нравился. Впрочем, возможно, это моё состояние и было одной из целей тех самых оппонентов.

[1] Просто для интереса. Я имел в виду операцию КГБ по вербовке французского дипломата Мориса Дежана; в ней активно участвовала актриса Лариса Кронберг. Дело было в 1958-м, разработал операцию Олег Грибанов, у наших всё получилось, и Дежан попался на крючок весьма крепко. Впрочем, нельзя исключать, что вся информация об этой операции – какая-то операция прикрытия со стороны западных разведок. Дежана в 1963-м сдал один из советских перебежчиков, драматург Юрий Кротков, который не был полноценным сотрудником КГБ, но типа всё знал. На мысль о подставе меня наводит то, что Дежана всего лишь сняли с должности посла в СССР, но не судили. Да и вообще никаких разоблачений – помимо тысячи страниц показаний в Ми-6 и в Сенате США (возможно, что-то было в ЦРУ) и нескольких художественных произведений – Кротков не оставил. Напомню, что Грибанов после отставки сам стал литератором и написал цикл книг о резиденте (по нему сняты фильмы с Георгием Жженовым) под псевдонимом Олег Шмелев.

[2] Питовранов попал в НКВД в 1938 году по партийному набору и сразу на должность замначальника управления НКВД по Горьковской области. Его карьера – это относительно быстрые перемещения из одной области в другую, уже в ранге начальника областных управлений. В конце войны он был назначен министром ГБ Узбекской ССР и провел в этой должности год, после чего перебрался в союзное МГБ, где был и контрразведчиком (Второе Главное) и разведчиком (Первое Главное). В 1951-м его арестовали, он год просидел во внутренней тюрьме Лубянке, но ни в чем не признался; к стенке его не поставили – наоборот, выпустили и он стал руководить Четвертым «антисоветским» управлением МГБ. В 1962 году стал начальником Высшей школы КГБ СССР, а потом его перебросили руководить Торгово-промышленной палатой. Ходили упорные слухи, что Питовранов одновременно руководил и «Фирмой» – тайной службой внутри КГБ, которая отвечала за внешние операции; что-то вроде мягкой силы, которую очень любят США и прочий Запад. Насколько правдивы эти слухи про «Фирму» – не знаю.

Глава 9
«Ты оглянись назад»

– Это как-то неправильно, – сказала Татьяна. – Они не должны были так поступать.

Про квартиру я ей, разумеется, рассказал. Без особых подробностей – например, я не упомянул, кто и с какого уровня власти озаботился вопросом моего жилья. Но ей нужно было знать, что наше едва свитое гнездышко на Фестивальной улице теперь вовсе не наше, а нам нужно думать, где жить дальше.

– Но поступили, – я улыбнулся. – Это может быть и ошибкой, то есть они принесут извинения, но потом, когда нас тут уже не будет. Поэтому, думаю, проще считать это обычным бюрократическим маразмом. Впрочем, мой начальник обещал помочь с переездом, так что хотя бы тут голову ломать не надо… Но у нас и вещей-то… не накопили ещё.

Татьяна тоже улыбнулась.

А я вдруг понял, что она очень редко улыбалась в последние пару месяцев – как раз с момента появления в нашем доме Анастасии Викторовны, которая пока не знала, что она Анастасия и что Викторовна, но была удовлетворена тем, что мама рядом, а у неё сухие пеленки. Конечно, я помогал супруге – но, наверное, не так интенсивно, как мог; я мысленно пообещал, что обязательно исправлюсь – как только раскидаюсь с той текучкой, от которой невозможно избавиться. Ещё я помнил, что Татьяна была зла на себя – она поправилась после родов, и её это очень расстраивало. Но тут я оказался на высоте – в своем прошлом, которое теперь оказалось в будущем, я опытным путем выяснил, что от послеродовых растяжек помогают обычные грецкие орехи; моя жена тогда опробовала этот метод дважды, и оба раза испытания прошли успешно. Правда, в Москве в 1972 году достать грецкие орехи оказалось гораздо сложнее, чем спустя тридцать лет, мне пришлось немного побегать по магазинчикам коопторга и по колхозным рынкам, выложить десятку за пару килограмм, а потом поработать щелкунчиком – то есть брать молоток и разбивать скорлупу, собирая нужную и полезную мякоть. Татьяна дополняла эту диету гимнастическими упражнениями, слегка похожими на знакомую мне йогу, и я надеялся, что она справится. Кажется, с ребенком трудно лишь первые восемнадцать лет, а потом просто становится всё равно на происходящее. Но надо было заставлять жену чаще улыбаться.

– То есть, всё хорошо? – Татьяна сделала для себя определенный вывод и хотела, чтобы я его подтвердил.

Я пожал плечами.

– Знаешь, ничего правильного в этом я тоже не вижу, да и хорошего тоже. Мне обещали помочь с кооперативом, но сама понимаешь, это не быстро, пара-тройка лет минимум. В это время надо где-то жить. Надеюсь, ты примешь нас с Наськой в своей однушке…

– Виктор! – чуть громче, чем стоило, крикнула Татьяна, и дочка немедленно захныкала в своей кроватке.

Пришлось ждать, пока жена успокоит ребенка.

– Извини, неудачно пошутил, – повинился я, когда Татьяна вернулась. – Тоже на нервах немного. Не так, как в августе, когда я не знал, останусь или придется увольняться. Просто нездоровая суета вокруг, а я такое не люблю. Но про увольнение вроде пока речи нет, только квартиру почему-то требуют вернуть. Я вообще сначала подумал, что это ошибка, но нет, всё предельно официально… И Высоцкий из головы не идет… Слушай, мог кто-то ему посоветовать поговорить со мной?

Татьяна задумалась на пару мгновений, но потом помотала головой.

– Сомневаюсь. Его можно направлять, но не напрямую. Нашептывать, на мысли наводить регулярно, чтобы он проникся этим и думал, что сам всё придумал. Я видела, как другие так с ним поступали… но сама не хотела, считала, что это неправильно, даже подло. Но он такой, и с этим ничего не поделать. Так что, наверное, его мог направить кто угодно…

– Но этот кто угодно должен находиться с ним рядом постоянно? – уточнил я.

– Примерно так, – подтвердила мою догадку Татьяна.

* * *

Я мысленно добавил к Высоцкому на своей схеме ещё одну стрелочку, у начала которой была фамилия Влади – со знаком вопроса, но всего одним. Конечно, наши артисты часто работали на разных правоохранителей, но работой это, по большому счету, считаться не могло. Это были некие доверительные отношения двух сторон, каждая из которые видит в сотрудничестве некую выгоду. Примерно так мы взаимодействовали с «Мишкой» – ему перепадало немного денег от Комитета и какое-то прикрытие различных махинаций, а он взамен всего лишь передавал мне последние сплетни на интересующие меня темы.

Был ли в окружении Высоцкого некий «Мишка» от коллег? Вполне мог быть, если уж Андропов с Бобковым затеяли целую операцию с этим театром на Таганке, то сам бог велел слегка обложить главного фигуранта поплотнее. Я мысленно перебрал тех его друзей, кого помнил по прошлой жизни – и всё же оставил эту идею. Вряд ли эти друзья в состоянии разумно выполнить такой расплывчатый приказ, а на их инициативу надеяться было вообще глупо. Конечно, вся эта операция была одной большой глупостью, но я надеялся, что Комитет ещё способен на некие чудеса и рациональные поступки.

Оставалась Марина Влади, которая была французской коммунисткой, имела почти бесконечный доступ к телу Высоцкого и столь же бесконечное влияние. Я был уверен, что Влади знала и секретный пароль, который позволял заставить мужа пойти на что угодно – ей было достаточно намекнуть, что вот это конкретное действие поможет снять ещё один препон на пути к получению загранпаспорта и разрешения на выезд. Ну а дать Влади такое задание по линии взаимодействия с дружественными коммунистическими партиями – то есть через десятые руки, с помощью доверенных людей – очень легко. Она, пожалуй, даже не задумается, что делает что-то плохое, особенно если ей скажут, что это нужно для того, чтобы убедиться – Высоцкий действительно порвал с Иваненко.

В этой схеме всё выглядело логично, но мне не нравился один момент. Взаимодействием с компартиями других стран занимался отдел в ЦК КПСС, и пройти мимо него моему неведомому «доброжелателю» было бы невозможно. А это означает, что под меня копают не только старые кадры КГБ в лице того полковника из Второго Главного управления, но и некие высокопоставленные коммунисты – как бы не из Политбюро. Правда, в этом случае более-менее четко проявлялась их цель – исключить меня из системы, чтобы потом с чистой совестью отправить в мусор и мои рапорта. В принципе, если кукловод находится где-то рядом с Политбюро, он мог попросить старого соратника из структуры КГБ, мог окольными путями связаться с Еленой Боннер. Он мог даже Гришина или кого-то из его заместителей привлечь, чтобы много о себе возомнивший майор не думал, что московская недвижимость не сможет от него уйти.

В общем, эта теория объясняла почти всё. И если я прав, то увольнение действительно становилось единственным выходом для меня и для моей семьи.

Но я не хотел быть настолько правым. Мне хотелось ошибиться. Или найти человека, который скажет, что я ошибся. Правда, такого человека у меня под рукой не было, и даже не знал, к кому из знакомых можно стукнуться с моей бедой. В принципе, наверное, можно было обсудить ситуацию с Бобковым; начальник должен быть в курсе, что под его подчиненного кто-то копает. Но меня не оставляла мысль, что тот полковник служил в Четвертом управлении вместе с Филиппом Денисовичем и теоретически должен был его знать. В общем, на моей схеме появилась ещё одна фамилия и ещё ниточка, которая означала, что я обложен флажками буквально со всех сторон.

Про Влади я Татьяне не сказал. Просто кивнул, принимая информацию.

– Хорошо, попробую спросить прямо у него, если доведется ещё раз встретиться. А сейчас я хочу немного уменьшить наш хлам в количестве.

* * *

Юрий Кузнецов из «Сокола» уже находился дома, никуда бежать не собирался и был готов меня принять. Поэтому я быстро собрался, прихватил тот «хлам», который собирался уменьшать, и отправился к метро – а уже через полчаса сидел в том же неуютном бомбоубежище и наслаждался тем, как Юрий реагировал на «Хофнер».

За три месяца я окончательно понял, что бас-гитаристом мне не стать, как бы я ни изгалялся. Вернее, я мог бы играть на басу в какой-нибудь любительской группе, в этом не было ничего сложного или мудреного, со временем я мог бы даже достичь определенных высот во владении этим инструментом. Но душа к бас-гитаре у меня не лежала абсолютно, и поэтому привезенный Максом «хофнер» чаще просто собирал пыль, чем использовался по назначению. И ещё во время просмотра «Музыкального киоска» я подумал, что зря не решил расстаться с этой красивой гитарой раньше – «Оловянные солдатики» смотрелись бы с ней на экране много импозантней. Возможно, им бы даже завидовали. Кажется, сейчас «хофнеров» в Москве не было совсем – или были одна-две штуки, но по телевизору они точно не мелькали.

Юрий тоже не был басистом, но принципы знал – почти во всех рок-группах этого времени была определенная взаимозаменяемость, чтобы не отменять концерт, если кто-то из приятелей не сможет приехать. Так что он потихоньку наигрывал басовые партии каких-то неизвестных мне песен и прямо-таки млел.

Наконец он оторвался от инструмента и посмотрел на меня.

– Хочешь продать?

Я кивнул.

– Да, было бы неплохо, – сказал я. – Мне он точно без надобности, а держать такое у себя просто так попахивает настоящим кощунством.

Юрий согласно покачал головой.

– Да, понимаю… И за сколько?

– А я не знаю, – улыбнулся я. – Бэушную «торнаду» я купил за четыре стольника. Эта, наверное, дороже, но она без усилителя, хотя шнурок родной.

Про усилитель Макс, естественно, даже не подумал, так что я подключал «хофнер» к своему Vox-у, хотя и понимал, что это неправильно. Возможно, гитара не понравилась мне ещё и из-за этого.

– В общем, – заключил я, – предлагайте цену, только сильно не ломайте. Думаю, сговоримся.

В этом я, кстати, не сомневался. Если ребята спокойно отвалили Саве полтысячи за песню – наверняка у них есть возможность заплатить как минимум столько же за «битловский» бас. Эти понты в 1972 году и в СССР стоили таких денег.

– На полторы согласен? – голос Юрия предательски дрогнул.

Я сделал вид, что напряженно размышляю – и занимался этим целую минуту.

– Да, пойдет, – сказал я.

Таких денег у него с собой, конечно, не оказалось. Юрий как-то неловко сунул мне гитару обратно и убежал, а я сидел, поглаживая гриф «хофнера», и думал о том, что продешевил. Меня это, правда, не расстраивало, хотя по всем признакам продешевил я серьезно. Я не знал, сколько импортные гитары стоят сейчас в Союзе – в прошлой жизни такие данные мне не попадались, в советской торговле никаких «фендеров» и «гибсонов» не водилось, хотя какие-то музыканты на них играли. Рассказывали, что хорошие гитары известных фирм можно было урвать в комиссионках или в «Березке», но ни я, ни «мой» Орехов не были завсегдатаями такого рода магазинов. Орехов, кстати, мог бы купить что-то приличное в Японии, но ему тогда было не до музыки – судя по всему, он даже не подозревал, что обладает музыкальным слухом. Ну а умение играть на гитаре появилось у него уже вместе со мной, бесплатным приложением. К тому же мне пришлось серьезно постараться, чтобы руки делали то, что я от них хотел, а не то, что хочется им.

Я прикинул, что надо было просить на тысячу больше – и соглашаться минимум на две тысячи. Но мне почему-то было безразлично; к тому же «хофнер» попал к хорошим ребятам, которые будут его использовать по назначению, а не как я – от безделья. У «Оловянных солдатиков» намечались всесоюзные гастроли или что-то на них очень похожее, потому что песнями на стихи Есенина заинтересовался «Москонцерт». И если ребята не взбрыкнут, если найдут в себе силы пойти по пути профессиональных музыкантов, их ждет относительно большое будущее. Во всяком случае, у «Солдатиков» есть шанс лет через пятьдесят выйти на сцену какой-нибудь «Дискотеки 80-х» и снова услышать гром аплодисментов своему «Гуляке».

* * *

Полторы тысячи Юрий притащил в виде разномастной пачки сотен, полтинников и купюр более мелкого достоинства. Я пересчитал – чтобы не показывать, насколько мне всё равно на эти деньги, но Юрий в это время всё внимание уделял своему приобретению и, кажется, уже ему было всё равно – нужны мне его деньги или не особо.

Но когда я убрал свою полугодовую зарплату в карман, он всё же оторвался от «прелести».

– Ребята хотели с тобой встретиться, – сказал он.

– Зачем? – мне стало любопытно.

– Они думают пятого взять, гитариста или на синтезатор. Мне предлагали, но я подумал и отказался. Всё же музыка хороша как хобби. А когда это становится обычной работой… Не то.

Я согласно кивнул.

– Конечно, как хобби лучше, – сказал я. – Хобби это вообще замечательно – говорю как человек, который в своё удовольствие бренчит вечерами. Но без профессионального подхода больших высот не добиться. А это подразумевает полную самоотдачу, ведь это тоже работа. Репетиции, репетиции и ещё раз репетиции, всякая подготовка – не как для концерта в каком-нибудь клубе вот на этом аппарате, – я махнул рукой в сторону усилителей и колонок. – В общем, хобби оно так и останется хобби. А ребята уже на следующую ступеньку забрались. И хорошо будет, если не решат слезть обратно.

Юрий невесело усмехнулся.

– Может, и слезут, кто их знает. Но Харитон настроен по-боевому. Ты к ним не хочешь? Мы с ними обсуждали. В группе у тебя, правда, тяжело идет, но это дело времени. А так играть ты умеешь, да и песни придумываешь хорошо.

– Я точно не пойду, – я покачал головой. – Как раз потому, что в группе играть не умею. И не уверен, что быстро научусь. Саву пусть приглашают, он на разном инструменте умеет, возьмут синтезатор вместо пианино или даже какой-нибудь аккордеон, если не ошибаюсь, Сава в музыкалке как раз по классу баяна учился. Добавят немного народного тембра в свою музыку.

Юрий улыбнулся, видимо, представив «Гуляку» с соло на баяне.

– Думали над этим, но я бы твоему другу сейчас советовал не торопиться. Неизвестно, надолго это, как у ребят пойдет… может, через пару месяцев всё закончится. Гладков уже намекал, что нужна ещё одна забойная песня, с которой можно на годовой фестиваль выходить, но где её взять? «Осадок зла» они даже показывать комиссии боятся – так могут завернуть, что ещё и «Гуляку» отберут.

– И инструмент сломают об головы, – согласился я. – То есть я правильно понял, что им нужно больше песен?

В голове всплыла фраза из старой игрушки – «нужно больше золота».

– Ну типа того, – кивнул Юрий. – Они перетряхнули свои запасы, но ничего подходящего у них нет. А нужно что-то вроде этого «Гуляки».

Это было немного предсказуемо. Всё же хиты из будущего серьезно ударили по самоуверенности этих музыкантов, которые пока ещё недостойны носить гордое звание рокеров. Они что-то сочиняли, мучились, придумывали мелодии и тексты. А потом пришел я и показал совершенно иной уровень, недоступный вчерашним студентам без полноценного музыкального образования. «Солдатики» натурально оказались на перепутье – им срочно нужен новый материал, которого хватит не только для «Музыкального киоска», но и для полноценного концерта, но взять этот материал просто негде. Разве что идти на поклон к Гладкову, но сможет ли тот сочинить нового «Гуляку»? Вопрос вопросов. Я знал, что у Гладкова впереди музыка к спектаклям «Ленкома», к фильмам «Формула любви» и «Обыкновенное чудо». Но писал ли он популярные песни? И если писал, то почему я ни одной не помню?

В общем, «Солдатики» элементарно боялись, что их прогонят из большого шоу-бизнеса, если они не начнут выдавать хит за хитом – и одновременно они не могли это делать.

– Давай-ка заведем эту шарманку, – я махнул головой в сторону черной «музимы». – Покажу кое-что, может, понравится. И мафон приготовь.

* * *

В этот момент я безумно пожалел, что потратил «Землю в иллюминаторе» на какую-то украинскую «Смеричку». Конечно, можно отдать её и «Солдатикам», но Дутковский по моим впечатлениям парень хваткий, и я бы нисколько не удивился, что «Земля» уже должным образом зарегистрирована, да так, что даже Сава ничего сделать не сможет. К тому же эту песню точно захотят приурочить ко Дню космонавтики, до которого ещё четыре месяца. Будет ли Гладков столько времени ждать подвигов от подшефной группы? Не уверен.

Но Саве я пожаловал всего пяток песен, да ещё пару добавил, когда приезжал в Киев. А общий список насчитывал где-то с полсотни различных хитов, историю создания которых я знал достаточно уверенно. Что-то, разумеется, сейчас лучше не показывать той же комиссии – слишком уж от них дышало повышенной вольностью нравов. Где-то надо было чуток покумекать над словами, чтобы убрать анахронизмы. Но были и песни, которые можно брать уже сейчас.

– В общем, есть несколько штук, которые потенциально могут стать очень крутыми, – сказал я. – Но, сам понимаешь, зависит от того, как подать. Пока две покажу… надо домой уже бежать. Остальные… потом заеду.

Первой я сыграл «Поворот». Я точно знал, что её сочинили где-то году в восьмидесятом, не раньше – когда ставший в итоге иноагентом и израильтянином Макаревич поругался со своими друзьями из какого-то состава «Машины времени» и собрал новый коллектив. Причем сочиняли этот «Поворот» все вместе, но Макар записал её на себя – и самостоятельно стриг все купоны, изредка подкидывая что-то товарищам. По поводу этой песни моя совесть молчала – впрочем, она вообще у меня была очень сговорчивой, особенно в отношении некоторых персонажей.

– Мы себе давали слово, не сходить с пути прямого. Но – так уж суждено… – начал я, и Юрий буквально застыл. [1]

Да, текст был далеко не таким гладким, как у Есенина, но в этой песне чувствовался потенциальный хит. Особенно сейчас, в 1972-м, и особенно – если сыграть эту песню чуть жестче, чем играют сейчас многочисленные ВИА. В принципе, «Солдатики» должны были справиться.

Когда прозвучал последний аккорд, Юрий пару минут молчал и лишь потом подхватился и выключил магнитофон.

– Это было… круто! – выдохнул он. – Ребята ошалеют от счастья!

– Надеюсь, – скупо ухмыльнулся я. – Вторая им, скорее всего, не понравится, но вот молодежь от неё точно будет в восторге. Так что советую и на неё обратить внимание.

Юрий снова включил магнитофон, я выдал несколько проигрышей – и запел слегка писклявым голосом:

– Немного теплее за стеклом, но в злые морозы // Вхожу в эти двери, словно в сад июльских цветов…

«Солдатикам» определенно нужен простой и понятный лиризм, направленный от первого лица ко всем влюбленным. Если в комиссии будут сидеть тетушки тридцать плюс – они обязательно пропустят «Белые розы». А вслед за ними паровозиком проскочит и «Поворот» – да и «Осадок зла» заодно. Наверное, стоило отдать ребятам вообще все песни «Ласкового мая» с их первого альбома, но я помнил только две – про розы и про «Седую ночь», которую решил пока приберечь. [2]

Вкидывать в этот девственный мир шлягеры «Ласкового мая» было жестоко, поэтому приходилось осторожничать.

[1] «Поворот» – это 1979 год, одна из первых песен «Машины времени» после ухода Кавагоэ и Маргулиса. Лидер хит-парада «Московского комсомольца» 1980 года, но впервые официально была издана только в 1987-м. По поводу авторства – Подгородецкий и Кутиков тянут одеяло каждый в свою сторону, и только Макар остается автором текста.

[2] Первый альбом «Ласкового мая» – это 1987 год, на нем были 6 песен, в том числе «Белые розы» и «Седая ночь». Остальные тоже, в принципе, узнаваемые, но у этой группы вообще все хиты в одной стилистике.