Текст книги "Времена не выбирают (СИ)"

Автор книги: Игорь Черемис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

– Я полностью согласен, – меня немного задело упоминание о слухах, которые ходят по аппарату про мою персону, но я сделал вид, что в этом нет ничего особенного.

Хотя слухов я как раз опасался больше всего. Валентин мне рассказывал, что в управлении считали меня внезапно обнаруженным внебрачным сыном Брежнева. Всё же в советских кинотеатрах показывали слишком много индийских фильмов.

– Рад, что ты понимаешь наши мотивы, – кивнул Бобков. – Но тем не менее, мы посчитали нужным поощрить тебя дополнительно. Долго думали, перебирали варианты… деньги – банально. Новая должность – снова слухи, да и зачем срывать тебя с места, на котором ты показываешь очень хорошие результаты? Поэтому…

Он начал сосредоточенно перебирать бумаги на столе – мне показалось, что их накидали прямо перед моим приходом, чтобы создать видимость завалов. Обычно стол генерала был девственно чист – по соображениям секретности, разумеется, а не от отсутствия документов, с которыми он работал. А сейчас ему явно было удобно что-то прятать на видном месте, поскольку чужаку нужно будет перебирать весь этот завал, среди которого – я был в этом уверен – 99% настоящего хлама и мусора, а ещё полпроцента – откровенной дезы.

Он наконец нашел какой-то листок – сероватый, казенного вида, с парой несерьезных печатей. Разглядеть содержимое листка мне не удалось, и я начал ожидать чего угодно.

– Виктор, идею этого поощрения нам подсказали, говорю как на духу. Подсказали, когда стало известно, что тебя лишают квартиры, полученной во время службы в московском управлении. Ну и нам показалось, что надо сделать подарок не только тебе, но и твоей семье, чтобы ей жилось получше. В общем, благодарю за хорошую работу, майор Орехов.

Он протянул листок мне. Я не сразу смог разобрать полуслепой типографский шрифт, но потом вдруг осознал, что Бобков вручил мне ордер на новую квартиру. Адрес был мне незнаком – переулок Хользунова, дом шесть, шестой этаж. Трехкомнатная. Я поднял голову и посмотрел на начальника, ожидая каких-то разъяснений.

– Чего глядишь, – он явно с трудом сдерживал эмоции. – Дом в ведении Совета министров, мы – Комитет при Совете министров, так что всё верно. И никакой горком с горисполкомом вместе не смогут её у тебя забрать.

«А вот вы с Советом министров сможете», мрачно подумал я.

Я лихорадочно пытался найти нужные слова, но они все мне не нравились. Поэтому я пошел по самому простому пути.

– Спасибо, Филипп Денисович, – сказал я и добавил, вставая: – То есть я прямо завтра могу переезжать не туда, куда собирался, а по этому адресу?

– Разумеется, – он улыбнулся. – Сейчас езжай туда, разберись с ключами, посмотри помещение. А завтра – как договаривался с ХОЗУ. Машина придет, всё и перевезете. Я им ещё дополнительно позвоню, чтобы никаких проволочек не было. Иди.

Я чуть помялся, но остался сидеть. Бобков с недоумением посмотрел на меня – видимо, с его точки зрения, я должен был уже лететь на эту улицу Хользунова впереди собственного визга.

– Что-то ещё, Виктор?

– Да, Филипп Денисович, – сказал я. – Можно мне ещё один, небольшой подарок, раз уж у нас такой день?

Я мысленно скрестил пальцы. Просьба, которую я хотел изложить, была чересчур наглой – даже на мой взгляд.

– Ну… попробуй, – он ободряюще кивнул.

– Мне нужна санкция на разговор с Высоцким.

В глазах Бобкова мелькнуло удивление. Судя по всему, он ожидал вовсе не этого. Но почти сразу расслабился, посмотрел на меня с легкой хитринкой, как в начале разговора, а потом ответил:

– Ты же с ним недавно разговаривал, я читал рапорт постового сержанта.

Я покачал головой.

– Нет, Филипп Денисович, тогда не я с ним разговаривал, а он со мной. Но теперь уже мне нужно с ним поговорить, но я не хочу действовать без разрешения. Вдруг опять поломаю какую-нибудь супер-пупер секретную операцию?

Бобков мрачно улыбнулся.

– Уже поломал, так что можешь доламывать, – сказал он. – Поговори, если нужно, только потом рапорт напиши, не поленись. О чем хоть говорили тогда?

– Всего лишь о вреде пьянства, Филипп Денисович… Рапорт напишу. Могу идти?

* * *

Неожиданный подарок в виде трехкомнатной квартиры меня смутил. Его можно было действительно расценить как оценку моей работы, хотя сейчас больше ценились совсем другие вещи – например, автомобиль или пресловутый мебельный гарнитур. Отдельное жилье, конечно, было далеко не у всех граждан необъятной страны, многие до сих пор жили в бараках или в коммунальных квартирах, но никто не относился к недвижимости, как в будущем. Наверное, так было потому, что проблема эта была решаемая – если, конечно, не лениться и хоть немного пошевелить мозгами. Например, можно было устроиться на какой-нибудь завод, у которого имелся собственный строительный трест – в провинциях такого добра было навалом. Если я вдруг перейду на работу в любое из республиканских, областных или городских управлений КГБ, квартиру мне выделят сразу же – может, месяц-два придется перекантоваться в общежитии, но вряд ли больше. И не потому, что у Комитета было больше возможностей в обеспечении своих сотрудников.

Но уж слишком вовремя всё случилось. Совсем недавно московский горком лишил меня московского же жилья – и тут внезапно всплывает квартира, которую начальство мне просто дарит. В сказку про поощрение я не верил, хотя, наверное, у Бобкова с Андроповым имелось желание чуть сильнее привязать к работе сотрудника, который уже показал, что может в любой момент бросить удостоверение на стол. Да, сейчас у этого сотрудника имелась семья с ребенком, а это накладывало на него определенные обязательства – не каждый готов бросать налаженную жизнь ради каких-то там идеалов. Но и дополнительный стимул не помешает, ведь одно дело после увольнения расставаться со служебной квартирой где-то на окраине Москвы, и совсем другое – выезжать из больших трехкомнатных хором. Этого сотрудника жена поедом съест за один намек на подобное – ну если жена является обычной советской женщиной, – и он должен хорошо это понимать. Конечно, моя Татьяна вряд ли поведет себя именно так, но я действительно хотел для неё и Анастасии самого лучшего…

Чтобы узнать, где находится улица Хользунова, пришлось всё-таки идти в свой кабинет, брать карту и изучать её. Оказалось – практически в центре, в Хамовниках, у станции метро «Фрунзенская». Место выглядело очень приличным, рядом, прямо через дорогу находился парк, явно переделанный из бывшего дворянского поместья – Татьяне должно понравиться, очень удобно гулять там с дочкой. В общем, в новом месте жительства я видел только плюсы, а минусов – не видел. К тому же три комнаты вместо двух, и одну я точно постараюсь превратить в студию для занятий музыкой, чтобы не беспокоить ни дочку, ни соседей.

А когда я добрался до нужного адреса, понял, что Бобков упоминал о Совете министров не просто так. Это был дом министерской серии – из светлого кирпича, с одним подъездом, огромным холлом и помещением для консьержа. Такие дома ещё называли «цековскими», но их строили для своих работников не только ЦК, но и различные министерства и ведомства, ну а Совету министров и вовсе сам бог велел использовать этот проект. Планировка, разумеется, была не индивидуальной – хотя и тут случались нюансы. Через несколько лет некий Горбачев получит квартиру в доме номер десять по Гранатному переулку – и вот там-то всё было настолько индивидуально, насколько это допускали строительные нормативы. Впрочем, конкретно тот дом в Гранатном строился с учетом того, что в нем будет жить сам Брежнев, так что увеличенная высота шестого этажа была вполне оправдана. Правда, Генсек переезжать отказался, так и жил до смерти на Кутузовском проспекте, а отведенные ему и его семье квартиры пошли по рукам. В девяностые годы одну из них прибрал к рукам небезызвестный в узких кругах Хасбулатов.

            

Дом на Хользунова тоже был блатным, хотя я был уверен, что вряд ли среди его жильцов обнаружится хоть кто-то мне знакомый – пусть и по воспоминаниям из будущего. Слишком он был демократичным, если тут применимо это слово – неподалеку от метро, в стороне от более престижных Хамовников и чуть дальше от центра, чем окрестности Парка культуры. В общем, дом для чиновников средней руки, к которым, пожалуй, с определенной натяжкой можно было отнести и меня. Если, конечно, забыть о том, в какой Конторе я служу.

На месте консьержа сидела пожилая женщина, которая записала меня в толстую линованную тетрадь, а потом по телефону вызвала управдома, похожего на чиновника, которых я в изобилии видел в Сумах. Управдом ознакомился с моим ордером, тоже записал меня – уже в свой журнал, – кратко рассказал о местном житье-бытье, выдал под роспись ключи и пожелал всего хорошего.

Я поднялся на лифте, открыл дверь, вошел – и понял, что нам с Татьяной и Анастасией Викторовной очень повезло. Но номенклатурные дома вообще были достаточно дружелюбны к пользователям.

Огромная кухня, которая была много больше той, к которой я привык в панельной девятиэтажке – уже с мебелью, не слишком изысканной и побитой жизнью, но вполне пригодной для эксплуатации. Там даже обнаружились подводка для стиральной машины и отдельная розетка для неё же. Вполне цивилизованная ванная комната, где ничего не требовало немедленной замены. Огромная кладовка с многочисленными полками и куча встроенных шкафов в самых неожиданных местах решали проблему отсутствия у нас польской мебельной стенки за 830 рублей (и двадцать сверху!). Конечно, потом придется заниматься и стенкой – сейчас без неё и квартира не квартира, – но это явно может подождать.

Ну а окончательно меня добили две застекленные лоджии – одна небольшая, примыкающая к кухне, а другая – длинная, метров на пять, что тянулась вдоль всей большой комнаты. Их тоже предстояло обустраивать – хотя бы электричество протянуть и обогреватели поставить. Но остекление спасало от пронизывающего декабрьского ветра, что уже было хорошо.

И вид – окна смотрели на тот самый парк, в который превратилось бывшее имение какого-то царского сатрапа. [1]

Из состояния полного восторга меня вывел звонок в дверь. Пришлось возвращаться в огромную прихожую и открывать. На площадке топтался нестарый ещё мужчина, который мне сразу понравился – открытое лицо, короткая стрижка с большими залысинами и пронизывающий насквозь взгляд опытного аппаратчика.

– Вы, молодой человек, наверное, наш новый жилец?

– Так точно, – улыбнулся я. – Выдали ордер в качестве премии, вот и смотрю, куда привезу жену с дочкой.

– А, точно-точно, – он солидно кивнул. – Кажется, ваша фамилия Орехов, и вы из КаГэБэ?

– Да, только меня можно называть Виктором, – сказал я. – А откуда вы знаете, где я работаю?

– Виктор, – мужчина чуть улыбнулся. – Я многое знаю. Именно я вам ордер выписывал… вернее, выписывали мои подчиненные, но квартиру выбирал я, и подпись ставил тоже я. Смиртюков, Михаил Сергеевич, к вашим услугам. Могу я войти?

[1] Парк «Усадьба Трубецких в Хамовниках». Я не специально, но этот парк имеет пересечение с ещё одной моей книжкой – про царевича Алексея Алексеевича. Один из героев «Золота Стеньки» – князь Юрий Петрович Трубецкой, который был женат на сестре князя Голицына Ирине. Именно Ирине Голицын и подарил имение «за Пречистенские вороты, за Земляным городом, позади Хамовной слободы». Обустраивали это место уже следующие поколения Трубецких в XVIII веке, а в конце XIX Трубецкие естественным образом закончились, и этой усадьбой владели какие-то купцы. Ну а в советское время там чего только не было – даже что-то типа центра детского творчества.

Глава 15
«Лишь каменья да надежды»

Это и был тот «Михал Сергеич», о котором говорил Валентин. На Горбачева он не походил совершенно, и не только из-за отсутствия характерного родимого пятна на лысине. В этом Михаиле Сергеевиче чувствовалась внутренняя сила – он действительно мог отказаться сотрудничать с Комитетом, даже если предложение ему сделал сам председатель. Смиртюков выглядел полностью уверенным в своих силах и в своей правоте. И мне понравилось, что он не стал ходить вокруг да около и сразу сказал, что я ему задолжал – и задолжал серьезно. Другое дело, что я не просил об его услуге, но в данном случае эти мелочи ничего не значили.

В квартиру Смиртюков прошел так, словно именно он был тут хозяином, но быстро стало понятно, что это всего лишь привычка, сформированная за долгие годы. Видимо, входить к прежним премьер-министрам Страны Советов стоило именно так, не делая вид просителя. Видимо, такой подход ценили Сталин и Молотов… я напрягся, пытаясь вспомнить, кто ещё занимал этот высокий пост, который в советских реалиях всё же значил меньше, чем в той же Англии – и быстро сдался. Но и этих двух фамилий хватило, чтобы я проникся карьерой своего гостя.

                                                           

– Дому всего три года, построили в шестьдесят девятом, – сказал Смиртюков, когда мы оказались в большой комнате. – Вам повезло, что хозяева этой квартиры уехали в длительную командировку за рубеж и отказались от ордера. Они тут и пожили всего ничего, месяца два, не больше. А потом я своей властью забрал её в резерв Совмина, но она так и не пригодилась. Поэтому после переезда уделите время, чтобы убрать пыль, она тут повсюду, думаю.

Он брезгливо провел пальцем по наличнику, посмотрел на результат, достал белоснежный платок и вытер руку.

– Да, разумеется, – улыбнулся я. – Влажная уборка в первую очередь. У нас ребенок, ещё заработает аллергию и будет мучиться всю жизнь.

– Это правильно, – кивнул Смиртюков. – У меня почти такая же квартира, с похожей планировкой. И окна тоже выходят на парк. Прелестный вид, очень мне нравится. Жаль, что редко получается посидеть на балконе в тишине и покое… Валентин отзывался о вас только в превосходных тонах.

Переход был неожиданным, но я был готов к чему-то подобному.

– Я тоже рад, что судьба позволила нам познакомиться, – ответил я. – Он очень хороший сотрудник, мне нравилось с ним работать.

– Нравилось? – Смиртюков неожиданно развернулся и посмотрел прямо на меня. – Вы больше не работаете вместе?

Вот и думай – то ли Валентин не стал рассказывать о том, что его буквально вынудили уйти из моей группы, то ли это какая-то проверка. С другой стороны, всегда есть возможность обойти острые углы.

– Он же сейчас приболел, – напомнил я. – Насколько я в курсе, в больнице его продержат до Нового года. А с января наша группа, как в сказке, превратится в тыкву, то есть в отдел в том управлении, где работает Валентин. Я не уверен, что решусь на этот перевод, мне всё же ближе то направление, которым я занимаюсь, а вот он может там остаться уже в новом качестве. Так что да – вряд ли мы в ближайшее время будет работать вместе. Но и случайные повороты судьбы исключать нельзя.

Смиртюков кивнул и, кажется, немного расслабился. Если это была проверка, то я её прошел.

– Он не говорил, что вашу группу делают отделом, – всё же сказал он. – Просто сказал – жаль, мол, что пришлось разойтись по разным углам.

– Он и не мог знать, решение было принято уже после того, как он ушел на больничный, – объяснил я. – Возможно, я и вам не должен об этом говорить, но, на мой взгляд, ничего секретного я пока не выдал, да и у вас должны быть все необходимые допуски. Я же правильно помню, что вы работаете управляющим делами в союзном Совете министров?

Смиртюков одарил меня нечитаемым взглядом, но потом медленно кивнул.

– Именно так, Виктор, именно так. И должность у меня ответственная, и допуски соответствующие имеются. Разумеется, до некоторых секретов я не допущен, но вы действительно пока не рассказали мне ничего, с чем стоило бы бежать в американское посольство.

Он чуть натянуто улыбнулся, и я вернул ему улыбку.

– В американское посольство вообще, на мой взгляд, стоит ходить только по служебной надобности, – сказал я. – Михаил Сергеевич, могу я спросить, почему вы решили мне помочь?

* * *

Управляющий делами союзного правительства – это не простой завхоз, который только ручки закупает и следит, чтобы в туалетах ведомства была в наличии туалетная бумага. В СССР вообще часто под скромными вывесками скрывались очень серьезные учреждения, и, насколько я знал, всякие ЦК и Совмин исключениями не были. Во всяком случае, вскоре после августовского путча 1991 года один за другим покончили с собой Николай Кручина и Георгий Павлов, и оба они по странному совпадению работали управделами ЦК КПСС. Конечно, их смерти тут же связали с «золотом партии», которое тогда искали очень настойчиво, но, кажется, так и не нашли – или же решили сохранить это эпохальное событие в тайне от широкой общественности.

Да, Совмин, пусть и союзный – это не ЦК КПСС. Но возможности у Смиртюкова наверняка имелись, а он умел этими возможностями пользоваться. Мне, правда, его фамилия ничего не говорила – то есть в девяносто первом он точно не выбрасывался из окна и не делал других необратимых поступков. Это, разумеется, ничего не значило. Ему на вид было около шестидесяти лет, до путча ещё далеко, и товарищ Смиртюков вполне мог отойти в мир иной задолго до тех августовских событий – не все были такими долгожителями, как тот же Молотов.

Но мне Смиртюков понравился сразу. Он явно был из тех людей, в которых нет второго дна – они все на виду, их стержень виден всем, и окружающим остается либо принимать их такими, какие они есть, либо отходить в сторону. Судя по тому, что Смиртюков работал в аппарате Совнаркома и Совмина уже сорок лет, его начальников всё устраивало. Ну а то, что он отказался сотрудничать с КГБ, я тоже считал достоинством – не каждому дано вот так запросто отказывать председателю Комитета, который делает тебе заманчивое предложение. И с такими людьми не нужно было ходить вокруг да около – говори прямо, что тебе нужно, и если они сочтут тебя достойным, ты это получишь. Поэтому я и задал свой вопрос, после чего принялся ждать ответа.

А Смиртюков не торопился. Он заглянул в соседнюю комнату, сделал пару шагов в коридор, который вел на кухню, открыл и закрыл дверь в ванную. Потом всё же вернулся в большую комнату, сел на один из стоявших там стульев, посмотрел на меня и сказал:

– Потому что меня попросил Валя, а у меня имелась возможность вмешаться в ситуацию.

Ну конечно, поэтому, а не потому, что я такой хороший.

– Только поэтому? – уточнил я.

– Молодой человек, а что вас смущает? – Смиртюков поднял одну бровь. – Я вас до разговора с Валентином знать не знал, о вашем существовании даже не подозревал, пуд соли мы с вами не съели. А с Валей у нас были ситуации, когда речь шла пусть не о жизни и смерти, но о чем-то, очень близком.

Да, Валентин упоминал два случая взаимной помощи.

– Допустим, – кивнул я. – Допустим, что всё именно так. Валентин попросил, у вас завалялась в загашнике трехкомнатная квартира, и вы от щедрот выписали на неё ордер какому майору Комитета госбезопасности, которого знать не знаете. И Юрий Владимирович не удивился, когда получил этот ордер? Мой непосредственный начальник точно удивился.

Смиртюков с минуту смотрел на меня так, словно хотел, чтобы я исчез с лица земли, но потом внезапно благожелательно улыбнулся.

– А вы понимаете, как всё устроено, несмотря на вашу молодость, – сказал он. – Разумеется, Юрий Владимирович удивился. И, разумеется, прежде чем отправлять – да даже прежде чем готовить ордер на вашу фамилию, я ему позвонил, и мы немного поговорили. Насколько я понял, он был не в курсе вашей ситуации, хотя вы должны были сообщить ему об этом.

– Я доложил своему непосредственному начальнику…

– А Филипп Денисович, видимо, посчитал, что раз у вас есть, где жить, то ничего страшного не случилось, – перебил меня Смиртюков. – И это было заблуждение, очень серьезное заблуждение. Мне пришлось кое на кого надавить, чтобы узнать полную картину происходящего, но и в горкоме Москвы есть те, кто мне обязан… И только после этого я и принял решение вмешаться и использовать одну из квартир резервного фонда своего ведомства.

– Вы не поделитесь тем, что узнали? – спросил я.

На честный ответ я не рассчитывал, и мой собеседник не обманул моих ожиданий.

Смиртюков грустно посмотрел на меня и покачал головой.

– Если бы я мог вам сказать, я бы сказал. Но могу дать совет – заселяйтесь и просто живите. Считайте эту квартиру подарком судьбы.

– Я так и поступлю, – улыбнулся я. – Позвольте ещё один вопрос?

Он качнул плечами.

– Спрашивайте.

– Вы знакомы с Евгением Петровичем Питоврановым?

Судя по тому, как Смиртюков вскинул голову, догадка Семичастного попала точно в цель. Впрочем, я в этом и не сомневался – всё же раз он инициировал негласное расследование и получил какие-то результаты, то эта фамилия должна была быть не просто гаданием на кофейной гуще, а точным ответом, хотя, может, и без прямых доказательств.

– Наслышан, – ответил Смиртюков. – А что вас интересует конкретно?

– Где он сейчас, – сказал я. – Я учился в Высшей школе КГБ, когда Евгений Петрович её возглавлял, но он ушел ещё до моего выпуска. Мне хотелось бы с ним встретиться. Не знаете, где его искать?

Смиртюков чуть помедлил.

– А стоит ли это делать? – спросил он, и я вынужден был кивнуть: – Впрочем, вы сами хозяин своей судьбы… а отыскать товарища Питовранова несложно. Он работает в Торгово-промышленной палате… занимается внешней деятельностью. Я не изучал этот вопрос, но, думаю, у него есть часы приема, и к нему можно записаться через помощника. Кстати, пойдем-ка ко мне, хоть чаю попьем, у вас тут пока ничего нет.

* * *

В этом доме на каждом этаже имелось по две трехкомнатные квартиры, и Смиртюков обитал двумя этажами ниже в «трешке», которая была напротив той, что выделили мне. Обстановка в комнатах у него была из разряда дорого-богато, хотя некоторый вкус и присутствовал. В общем, всё было в рамках нынешнего представления о прекрасном, которое свойственно советским людям с достатком «выше среднего». Ну а зарплата у управделами Союзного правительства точно была выше средней по стране, но вряд ли намного превышала ту сумму, что получал я – если брать со всеми премиями и доплатами. Впрочем, у чиновников такого уровня есть и иные, недокументированные возможности. Во всяком случае, на стол он поставил в том числе и немного настоящего сала – кажется, точно такого, что я недавно привозил из Киева. Ему, видимо, это сало тоже кто-то привез, как и некоторые другие разносолы, не слишком обычные для декабрьской Москвы начала 1970-х.

После обычных для чаепития обменов любезностями Смиртюков всё же перешел к тому делу, ради которого и зазвал меня к себе.

– Я так понял, вы уже знаете, что за вашими проблемами стоит именно Питовранов?

– Догадывался, – я не стал уходить в сторону. – Но, извините, после вашей реакции на фамилию Евгения Петровича все другие варианты отошли в сторону. Правда, не знаю, почему он решил, так сказать, возобновить былые практики.

– Этого я тоже не знаю, – с легким сожалением ответил Смиртюков. – Он и раньше неохотно раскрывал причины, по которым поступал так или иначе. Мне, например, так и не удалось его разговорить, когда я решал проблему Валентина.

– Но удалось сделать так, что Валентин остался в Комитете, – напомнил я.

– Евгений Петрович очень не любит, когда его дела выносятся, скажем так, в публичную плоскость. Тогда он отступает. Но что это за дела… нет, даже гадать не буду. Вы знаете, Виктор, чем занимается та организация, в которой он работает?

Торгово-промышленные палаты, кажется, были и в моем будущем, но профиль их деятельности был для меня загадкой, и я никогда глубоко в эту тему не погружался. Есть некие ТПП, что-то делают, возможно, полезное для страны, но что именно – бог весть. Про то, что подобные палаты были в СССР, я узнал несколько минут назад, так что и про них я не мог сказать ничего внятного.

– Нет, – покачал я головой, – Какая-то синекура для отставных генералов госбезопасности?

Смиртюков фыркнул – но хоть не засмеялся во весь голос, хотя я и не предполагал говорить ничего смешного. В армии подобная практика особо не скрывалась. Ещё в пятидесятые в Министерстве обороны СССР создали группу генеральных инспекторов, в которую начали переводить маршалов и высших генералов, которые в другой ситуации просто ушли бы на пенсию, а так могли и дальше применять свой богатый боевой опыт и передавать его младшему поколению офицеров. В КГБ ничего подобного не существовало, но это могло значить ещё и повышенную секретность, и организация с расплывчатым названием имела все шансы быть ещё и санаторием для бывших генералов госбезопасности.

– Нет, это очень нужное ведомство, занимается налаживанием торговых отношений с зарубежными странами, – пояснил Смиртюков. – Представительства, участие в мероприятиях, контакты, которые могут привести к подписанию многомиллионных контрактов… Волжский автозавод был построен по одному из таких контрактов, и не он один.

Историю АвтоВАЗа я помнил несколько иначе – там были как-то задействованы итальянские коммунисты, да и сумма, которую СССР заплатил за устаревшую модель, была вполне приличной, даже выше рыночной. Но раз чиновник из Совмина считает, что всё в порядке, то так тому и быть, кто я такой, чтобы подвергать его слова сомнению?

– И генерал Питовранов занимается контактами с западными предпринимателями? – уточнил я.

– Возможно, – он качнул вилкой с насаженным на него куском сыра. – Я не знаю, в чем заключаются его обязанности. Совет министров не контролирует внешнеторговую деятельность напрямую, и, как следствие, мы не контролируем работу Торгово-промышленной палаты. Но теперь моя очередь задавать вопросы. Виктор, а вы правда ездили к товарищу Молотову?

* * *

Кажется, я говорил Валентину о своем визите к бывшему министру иностранных дел, но точно этого не помнил. А он, выходит, помнил и передал наш разговор своему знакомому. Мне почему-то стало очень неприятно. Но Смиртюков, кажется, заметил, что я чуть скривил физиономию, и поспешил пояснить:

– Вячеслав Михайлович выходил на меня недавно, просил помочь с лекарствами и с углем для зимы, тогда и упомянул, что к нему зачастили сотрудники из КГБ. И зачем вы к нему ездили, Виктор? Неужели у Комитета возникли какие-то вопросы к товарищу Молотову?

Я мысленно усмехнулся. Подстраховался, значит, старый змей, подложил соломки. Впрочем, на его месте я бы, наверное, поступил так же.

Я улыбнулся.

– Нет, что вы… вопросы были у меня, – ответил я. – Они касались моего текущего дела, но опосредованно. Вячеслав Михайлович очень помог… и Георгий Максимилианович тоже. Я и к нему заезжал.

– Вот как… – Смиртюков пожевал губы. – И как они поживают?

– Сказать откровенно – не очень, – я неопределенно качнул плечом. – Денег мало, а нужды большие. Жаль, что им не помогают… они многое сделали для Советского государства.

– Помогаем, – сказал он грустно. – Всем, чем можем… но можем мы не слишком много…

Он не закончил фразу, но я его понял – можем немного, пока не принято однозначное решение помогать бывшим членам антипартийной группы. Впрочем, я помнил, что это решение так и не будет принято до самой перестройки, только Молотов последние два года своей длинной жизни проживет более-менее нормально, восстановленным в партии и с приличествующей его статусу пенсией.

– Да, понимаю, – кивнул я. – Но всё равно жалко.

* * *

Татьяна была удивлена, изумлена, потрясена, сбита с толку – да и другие слова-синонимы к данной ситуации подходили очень хорошо. Но самым сильным чувством была радость – и, кажется, она не до конца верила, что я не шучу, и что нам не нужно переезжать в её тесную квартиру на Теплом стане.

– Да, я сам слегка офигел, когда начальник мне этот ордер выдал, – сказал я с офицерской прямотой. – И не верил до тех пор, пока не приехал на адрес и не получил ключи.

Эти ключи лежали у нас на кухонном столе, и мы оба до них пока не дотрагивались. Правда, всю историю я супруге не рассказал, как не рассказал про нашего нового соседа и о том, что окончательно я поверил в происходящее именно во время беседы со Смиртюковым. Они с Татьяной потом познакомятся, если тот решит продолжить наше общение.

– Девчонки в театре тоже офигеют, – рассеянно сказала Татьяна.

– А ты им пока не говори, – улыбнулся я. – Выбери подходящий момент, чтобы эффект был, как в «Ревизоре».

Она тоже улыбнулась, и я подумал, что это самая лучшая награда за те переживания, которые у меня были и которые только будут. В том, что они будут, я не сомневался.

Теперь я точно знал, кто стоит за всеми пертурбациями в моей жизни. Знак вопроса в моей схеме обрел имя, отчество и фамилию, но я так и не понял причин такого внимания Питовранова к моей персоне. Когда «мой» Орехов учился в Высшей школе КГБ, они действительно не пересекались – лишь на общих построениях, но вряд ли Питовранов там выделил одного из курсантов. Ну а когда я оказался в этом теле и в этом времени, у нас вообще не было ни личных встреч, ни личных обид. Я и не знал, что он работает в какой-то торгово-промышленной палате, но считал, что это не худшее место для отставного генерала из Комитета. Ведь речь идет о внешней торговле, а это доступ к валюте, к поездкам за границу, к дефициту, которого лишено большинство граждан Советского Союза. Конечно, возможно, Питовранов желает вернуться в КГБ на белом коне, занять тот кабинет, в котором сейчас сидит Андропов, и руководить всей спецслужбой страны. Но вряд ли он дурак, так что должен понимать, что никто его в этот кабинет уже не пустит – в госбезопасности всегда был в чести принцип «падающего толкни», а Питовранов, как ни крути, падал несколько раз. И пусть он показал потрясающие способности к выживанию, но это не помогло ему остаться в системе.

Да, ситуация вокруг меня показывала, что у Питовранова остались определенные возможности по влиянию на жизнь Комитета. Во всяком случае, ему как-то удалось протолкнуть идею с преобразованием временной следственной группы в отдел. Но, в принципе, отделы чаще всего так и появлялись – и не только отделы, но и целые управления. К тому же судьба нового отдела писана на воде вилами – его начальник, который последние десять лет просидел тихо, как мышь под веником, может и не потянуть его в том направлении, которое нужно Андропову и, видимо, начальнику Второго Главного управления. А это значит, что будет кадровая чехарда, народ может начать разбегаться – и в итоге в КГБ не останется ни следственной группы по диссидентам, ни соответствующего отдела.

Но это меня уже не касалось, потому что я решил, что в этот отдел не пойду, даже если меня будут уговаривать всем руководством. Мне казалось, что создание этого отдела – ошибка, которая ничем не поможет в деле разгрома диссидентского движения, а навредить может сильно. Конечно, я мог и ошибаться – отдел имел более широкие возможности, чем какая-то группа, да и работал на постоянной основе; я же вынужден был учитывать, что у моих подчиненных есть обязанности и по основному месту службы. Но в любом случае – это не мои заботы, а заботы полковника Алтайского, чтоб ему пусто было. Угрозу закатать Валентина в асфальт я не забыл и очень хотел отомстить – только не знал, как именно.