Текст книги "Начало пути (СИ)"

Автор книги: Игорь Алмазов

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 26 страниц)

Глава 7

Свеча оплыла наполовину, а я всё сидел над раскрытой тетрадью.

Начал я, по своей старой привычке, с рассуждений о том, что может убить людей и в каком порядке.

Первым пунктом шла цинготная болезнь. Она приходит не сразу, ей нужно недели три на солонине и сухарях, и на долгом переходе через океан она возьмёт своё непременно. Про причину цинги я знал то, чего здесь не знал никто. Только знание это ничего не стоило, пока в наличии не было зелени и кислых продуктов, а на корабле это распределяет вовсе не подлекарь.

Вторым пунктом шёл кровавый понос. Вода в бочках, которую я пробовал, солонина в подтекающей бочке, немытые руки над артельным котлом, крысы под настилом. Это придёт куда раньше цинги и положит людей десятками.

Третьим пунктом я записал гнилую горячку. Сто тридцать человек на одной палубе, теснота, сырость, спёртый воздух.

Четвёртым я записал всякую мелкую рану: ссадины от троса, порезы, занозы под ноготь. В моём времени такое мазали и забывали, а здесь любая из них может кончиться антоновым огнём и пилой. Собственно, с этого я на «Камчатке» и начал – с ноги Фёдорова.

Напротив каждой строки я писал причину. И вот что скверно. Знание причины не лечит. Знание становится делом только тогда, когда его удаётся превратить в вещь, которую можно взять в руки.

Я тщательно принялся обдумывать тот век, в котором я оказался.

Искал я не то, что здесь изобретут через сто лет. Мне нужно было ровно обратное. То, что существует прямо сейчас, продаётся в лавке за деньги и лежит у всех на виду, а применить его к делу никто не догадался.

И почти сразу я вспомнил про белильную известь.

Придумал её англичанин Теннант ещё на рубеже веков, и придумал, насколько я помнил, вовсе не для медицины. Полотняные мануфактуры белят ею холст, и это самый обыкновенный промышленный товар, дешёвый и грубый. А через тридцать с лишним лет один венгерский врач в Вене догадается мыть руки в её растворе перед тем, как идти к роженицам, и смертность в его палатах упадёт в разы. Его за это затравят коллеги, и умрёт он в сумасшедшем доме. А потом прославится на весь мир. Земмельвейс! Всё это будет через тридцать лет, а известь продаётся уже сегодня.

Голова лихорадочно работала, я только и поспевал за потоком мыслей. Сердце принялось стучать быстрее от предвкушения.

Раствор для рук перед перевязкой. Раствор для инструментов. Обмыть настилы в лазарете, обмыть гальюны, обмыть трюм после больного. Одна дешёвая дрянь для отбелки холста закроет мне половину того списка, который я только что написал.

Потом я записал древесный уголь. Обжечь изнутри бочки под воду, и вода будет цвести куда позже. Толчёный уголь внутрь при поносе, он свяжет то, что не свяжет ничто другое. Про уголь в этой эпохе уже знали, об этом писал академик Ловиц, лет тридцать тому назад.

Дальше пошло простое, чего в океане уже не купишь. Полотно на корпию и повязки. Шёлк и вощёная нить. Мыло, много мыла. Уксус. И свой инструмент, собственный, а не из сундука Ивана Ивановича, потому что чужой сундук у меня отберут в тот день, когда захотят.

Список получился длинный.

Я подвинул свечу и полез в свой сундучок за деньгами.

Сто двадцать рублей ассигнациями лежали там, где я их нашёл в первый день. Деньги Евграфа Саввича. Долг прежнего Вершинина, выкупленный человеком Компании, и единственная моя наличность на этом свете.

Но тут я замер.

Пока эти бумажки лежат в сундучке, у меня остаётся выход. Дурной, унизительный, но выход. Прийти, положить деньги на стол и сказать, что ничего я ему не должен. Он не возьмёт, конечно, у него в конторке лежит подписка, которой деньгами не закроешь. Но, пока эти бумажки целы, я могу хотя бы попробовать.

Потрачу их, и последняя дверь захлопнется. Я стану должником окончательно и навсегда, и платить придётся тем, чего он от меня хочет.

Я сидел над этими деньгами и думал.

Сто тридцать человек. Два года. Океан, где до ближайшего берега месяц пути. Цинга, понос, горячка и всякая ссадина, которая тут кончается пилой. С одной стороны весов – это. С другой – моя личная свобода, которую я всё равно потерял в июне, ещё до того, как открыл глаза в этом теле.

Думать больше не о чем.

Я отсчитал деньги, сложил их и убрал за пазуху. И странное дело: мне сразу стало легче. Всякий раз, когда решение уже принято, дышится ровнее, это я знал по себе давно.

Оставалась мелочь. Меня с корабля никто просто так не отпустит, да и мешок с бочонками на борту придётся как-то объяснять.

Значит, нужен повод. Законный, скучный и такой, чтобы Ивану Ивановичу самому захотелось меня отправить.

И повод нашёлся быстро.

* * *

– Ревизию? – Завалишин поднял голову от тетради. – Это вы к чему клоните, Вершинин?

– К тому, что шлюп уходит на два года, а лазаретное имущество считано в последний раз неведомо когда, – я стоял перед ним и говорил самым скучным голосом, каким только умел. – Извольте велеть, я всё пересчитаю по описи до последней склянки. Недостачу докупим, покуда стоим у берега. В море аптеки нет.

Он смотрел на меня и выискивал подвох. Найти его лекарь мог, только искал он совсем в другом месте.

– Дело вы говорите, – нехотя признал лекарь. – Считайте. Прохор вам поможет.

Считали мы весь день.

Опись была старая, писанная ещё в июне, Прошка читал вслух, а я вынимал и раскладывал. Корпия, полотно, бинты. Ланцеты, пила, крючки, зонды. Банки для кровопускания, склянки, ступка. Мазь, спирт камфорный, спирт хлебный, уксус, кора хинная, ревень, опий.

К третьему часу я понял, что дело неладно.

Хлебного спирта по описи значилось семь штофов, а на полке у меня стояло пять. Опия было прописано на две унции, а на дне склянки болталось меньше половины. Ревень сошёлся. Кора сошлась. Полотно сошлось до аршина.

Не сходилось только то, что дорого стоит и легко уходит.

Я поднял глаза на Прошку и увидел, что он резко побледнел.

– Прохор.

– Вашбродь, я не брал, вот вам крест! – Он затряс головой так, что мотнулись волосы. – Я и в сундук-то без Иван Иваныча не лазаю. У него ключ, у меня ключ, а брать…

– Погоди. Я тебя не виню. Я спрашиваю, давно ли не сходится.

Прошка помолчал и сказал тише.

– Дык всегда, вашбродь. Сколько я тут, столько и не сходится.

Ага.

– Иван Иванович знает?

Служитель посмотрел на меня и промолчал. Такой ответ иной раз внятнее всякого другого.

Я пошёл к лекарю с бумагой в руке.

– Иван Иванович, разночтение по описи. Хлебного спирта два штофа, опия больше унции.

И вот тут я увидел то, ради чего, пожалуй, стоило считать целый день.

Он не удивился.

Всякий, у кого в хозяйстве обнаружилась недостача, сперва удивляется, потом сердится, а после начинает искать виноватого и трясти служителя. Так было при мне десятки раз. Иван Иванович не сделал ничего из этого. Он взглянул на бумагу, отвёл глаза и заговорил быстрее обычного.

– Усушка. Спирт летуч, склянки худые, за год утекает. Опий расходуется, я его не считаю по каплям, у меня больные. – Он придвинул к себе чистый лист. – Что вам надобно докупить, пишите, дам увольнение.

– Записать бы разночтение в тетрадь, для порядка.

– Не надобно ничего записывать! – Голос у него сорвался, и он это услышал сам. Помолчал, взял себя в руки и договорил ровно. – Докупите, и сойдётся. К чему бумагу марать.

Я поклонился и вышел, а на трапе сложил воедино всё, что только что узнал.

Он испугался. Именно испугался, причём не самой пропажи, а бумаги, в которую её собирались вписать. Значит, недостача эта старше меня и знает о ней он один. И объяснять кому бы то ни было, откуда она взялась, ему не хочется.

Ну что ж, Иван Иванович. Ваша тайна пока останется в сохранности.

А увольнение на берег у меня в кармане, и казённый список за подписью Ивана Ивановича при нём. А что сверх списка, то за свои.

* * *

Ялик, небольшая шлюпка, высадил меня в Купеческой гавани к девяти утра, и Кронштадт встретил меня стуком и криком.

Аптеку я нашёл на первой же улице. Провизор оказался сухой немолодой немец, говоривший по-русски чисто и с той особой аккуратностью, с какой говорят люди, выучившие язык взрослыми. Казённый список он прочёл, поглядел на меня поверх очков и разложил мой день по полкам, как раскладывают порошки.

– Корпия у меня добрая, берите. Ревень берите, скоро подорожает. А хинной коры вам, сударь, отпущу половину, больше нет и до осени не будет.

– Мне бы всё же поболее. Мы в тёплые широты идём, там лихорадка.

– Идёте вокруг света, – уточнил провизор. – Про вас весь Кронштадт говорит.

Он ушёл за перегородку и вернулся с двумя банками, одну поставил передо мной отдельно.

– Вот эта из старого запаса. Отпущу по прежней цене, для дальнего плавания. Только счёт выпишу общий, чтобы у вас в конторе вопросов не было.

Я поблагодарил его и запомнил лавку, в которой закупался.

Со счетами и с корзиной я вышел на улицу к полудню и тут понял, что с утра ничего не ел.

* * *

Пироги продавали с лотка у самого канала.

Я взял пирог с рыбой, отсчитал медь и сел на причальную тумбу, потому что сидеть больше было негде. Пирог оказался жирным, горячим и очень хорошим, а рыба в нём свежей.

И я стал смотреть по сторонам.

Мимо меня шли люди. Матросы с мешками, чиновник в вицмундире, две бабы с корзинами, солдат гарнизонной роты, мальчишки, гнавшие обруч по мостовой. Проехала водовозка, роняя воду из бочки. Пахло смолой, рыбой, лошадьми и печным дымом.

По-моему, за неделю на корабле я впервые смотрел на этот век просто так, а не через свои задачи.

Люди тут были мельче моих. Не хилее, именно мельче ростом. Это бросалось в глаза сразу, стоило встать среди толпы. Зубы у половины прохожих я бы описал одним словом, и слово это было бы нехорошее. Мимо прошла женщина лет тридцати, и я по походке отметил у неё старый перелом бедра, сросшийся криво и сам собою. Мальчишка с обручем был кривоног, а таких кривых ног у детей в моё время не видали уже давно, потому что научились лечить их рыбьим жиром и солнцем.

И при всём том они были живые, шумные и веселились куда громче моих современников.

Я доедал пирог и думал одну простую вещь. Мне досталось время, где человек умирает от занозы, где половина детей не доживает до пяти лет и где никто про это даже не горюет, потому что так было всегда. И вот я сижу тут на тумбе, знаю причину доброй половины этих смертей, и в кармане у меня список из лавок.

Странное у меня вышло чувство. Больше всего оно походило на злой рабочий азарт, какой поднимается перед тяжёлой сменой.

Ну что ж, подумал я, отряхивая руки. Смена, так смена. Пошли работать.

* * *

Следующую лавку я искал долго и нашёл в конце концов у пеньковых складов, где торговали всем, что нужно полотняному делу.

Внутри за прилавком стоял молодой приказчик.

– Белильная известь у вас есть?

– Есть, сударь, – он посмотрел на меня и на мой сюртук. – Сколько прикажете отпустить холста?

– Холста мне не надобно. Мне надобна известь.

Приказчик поморгал.

– Одна известь?

Вот он, первый вопрос, а их сегодня будет много.

Заранее я приготовил для этого объяснение и теперь решил его озвучить.

– Я лекарь с военного шлюпа, – спокойно пояснил я. – Идём в дальнее плавание. Надобно перед выходом вымыть трюм и жилую палубу, дабы перебить дурной воздух. От гнилых испарений на кораблях, знаешь ли, идёт горячка.

И приказчик закивал.

Он закивал прежде, чем я договорил, потому что сказанное мною было общим местом. Весь этот век твёрдо знает, что болезни родятся из дурного воздуха и гнилых испарений, и всякое средство перебить дурной дух почитает делом разумным и похвальным. Мой хоть уксусом, хоть можжевельником, хоть известью.

Я стоял у прилавка и внутренне посмеивался. Всю мою прошлую жизнь неверные теории мешали работать. Здесь неверная теория впервые в жизни работала на меня. Я собирался бить по невидимой заразе, а прикрывался тем, во что тут верят все, и никто у меня ничего не спросит.

– Тогда пудами брать надо, – деловито сказал приказчик. – Но я столько не держу, товар дорогой, импортный. Есть полпуда от английской партии, остальное надо выписывать из столицы.

Я сторговался в цене на имевшиеся полпуда, а остальное мы договорились заказать. До выхода в плавание время есть, оставалось надеяться, что привезти успеют.

Он поглядел, как я укладываю деньги, и добавил от себя.

– Вы, сударь, её сухой держите. Отсыреет, силу потеряет. И руками не хватайте, разъедает.

– Знаю, братец. Спасибо.

Уголь я взял у угольщика на той же улице, три мешка, и переплатил, потому что на торг с угольщиком у меня не хватило ни времени, ни умения. Мыло взял простое, серое, пудами. Полотна взял на корпию. Уксусу взял бочонок, деньги были ограничены.

А инструментом закупиться не получилось.

У слесаря нашлись зонды и крючки, но за полный набор он запросил слишком большую цену. Оставалось у меня к тому часу немного, а на борт ещё надо было довезти всё купленное.

Я взял два зонда, крючок и иглы. Пинцет и ножницы оставил лежать.

Никогда не любил уходить из лавки с половиной необходимого. Но врач, который потратил всё на своё удобство и не купил мыла для команды, мне и в прошлой жизни не нравился.

* * *

Возчик уже грузил моё добро на телегу, когда сзади меня ласково окликнули.

– Андрей Ильич. Вот радость-то.

Я обернулся не сразу, потому что успел взять себя в руки.

Евграф Саввич стоял в трёх шагах от меня, в том же статском платье и с теми же безукоризненными манжетами, и глядел на бочонок с известью с добродушным любопытством.

– Хозяйничаете, голубчик?

– Аптечный припас добираем перед выходом.

– Дело доброе. – Он подошёл ближе и посмотрел на телегу внимательнее. – А известь-то белильная зачем? Холста, никак, не белите?

Смотрел он на меня спокойно, и вот тут я в первый раз за день порадовался, что заранее придумал ответ.

– Трюм мыть, Евграф Саввич. Дурной воздух перебивать перед плаванием.

– А-а. – Он покивал. – Разумно. Гнилые испарения могут навредить, оно верно.

Пока он кивал, я быстро его осматривал.

За те несколько дней, что мы не виделись, ему стало хуже. Одышку я слышал теперь и здесь, на ровной мостовой, между двумя фразами. Кожа отдавала желтизной. И, самое главное, он стоял, чуть переваливаясь с ноги на ногу, как стоят люди, у которых к вечеру наливаются ноги.

Сердце у него сдавало быстрее, чем я думал. Год, может, полтора. И он об этом либо не знает вовсе, либо знает и молчит.

Ничего я, разумеется, не сказал. Но одну строчку в свою вторую тетрадь этим вечером я записал.

– Я ведь к вам с малым делом, Андрей Ильич. – Евграф Саввич взял меня под локоть и неторопливо повёл вдоль телеги. – Тетрадочка-то у вас заведена?

– Заведена.

– И что же в ней?

Вот он, экзамен. Второй заход, и на сей раз с меня спрашивали уже работу.

– Записано, что Василий Михайлович про Компанию при мне не говорил ни разу, – сказал я. – Что офицеры в кают-компании толкуют о жалованье, о некомплекте и о том, скоро ли выйдем. Про колонии речь заходила однажды, и говорили, что путь до Ситхи долог. Записано, что с берега к капитану на этой неделе никто не жаловал, кроме портовых с бумагами. И что шлюп берёт провизии на два года.

Всё сказанное было чистой правдой. И правда моя не стоила ни копейки, потому что-то же самое знал всякий, кто неделю постоял на кронштадтской набережной.

Евграф Саввич слушал, склонив голову.

– Складно у вас выходит, – сказал он наконец. – Ровно как приказный пишет. Мало, да складно.

– Что вижу, то и пишу.

– Ну, пишите, голубчик, пишите. – Он похлопал меня по локтю. – Из малого большое складывается, я вам говорил.

Похоже, сошло. Или он сделал вид, что поверил, но для меня сейчас это почти одно и то же, покуда ему выгодно.

И тогда я решил спросить сам. Раз уж он держит меня за своего, пусть как своему и отвечает.

– Евграф Саввич, а вы ведь с нами не идёте?

Он засмеялся тихим смехом.

– Куда мне, голубчик, с моими годами вокруг света? Мне и в Кронштадте дел довольно.

– Стало быть, и тетрадку в портах отдавать некому.

– Отчего же некому. – Евграф Саввич поглядел на меня спокойно. – И в Портсмуте есть кому поклон передать, и в Рио есть. Да и на шлюпе вашем свет клином на вас не сошёлся, Андрей Ильич.

Сказал он мне это между делом, а после сразу заговорил о том, что нынче дороги дурны.

А я стоял и слушал уже вполуха, потому что мне только что сказали главное.

На «Камчатке» будет ещё один человек Компании.

Кто он, я не знал. Может, из команды, может, из пассажиров, может, из тех, кого только предстоит принять на борт. Может, Евграф Саввич просто пугает меня, чтобы я не расслаблялся, и это тоже было бы совершенно в его духе.

Прощаясь, он придержал мою руку в своей.

– Вы, голубчик, деньгами-то моими распорядились, я гляжу.

– Распорядился.

– И на казённое дело извели, не на себя. – Он покачал головой почти с уважением. – Хороший вы человек, Андрей Ильич. Хорошим человеком быть накладно.

Он приподнял шляпу и пошёл своей дорогой, а я слушал вслед, как тяжело он дышит на ровном месте.

* * *

На борт я поднялся с последней шлюпкой, и подъём этот оказался самой трудной частью дня.

Вахтенный офицер прочёл увольнение, поглядел на бочонки и спросил, что это.

– Аптечный припас и всё для мытья лазарета, ваше благородие.

Любушин, оказавшийся тут же, полез было со своей описью, но я его успокоил разом.

– Арсений Кузьмич, это не казённое. Это моё, за свои куплено. По твоей части ничего не прибавится.

Баталёр посмотрел на меня с искренним изумлением, но спорить не стал. Человека, который тратит своё жалованье на казённое дело, в его картине мира просто не водилось. А чего не водится, то и в опись не попадает.

Хуже всего дался Евдокимов.

Главный боцман подошёл, когда мы с Прошкой волокли бочонок к люку, постоял и спросил безо всяких предисловий.

– Что за отрава, Андрей Ильич?

– Известь белильная.

– На кой?

Ему я мог бы сказать про дурной воздух, и он бы тоже в это поверил. Только врать Евдокимову мне не хотелось. Объяснить правду было нельзя тоже.

Так что я сказал ровно столько, сколько мог.

– Раствором её мыть будем. Лазарет, руки, инструмент. Ту грязь, что глазу не видна, она берёт. Мне для перевязок надобно.

– Грязь, что глазу не видна, – повторил боцман.

– Она самая. От неё раны и гниют.

Он подумал. Потом наклонился, поднял мой бочонок и легко понёс его к люку.

– Куда ставить?

– В лазарет, у переборки. И сухо чтоб.

Больше он ничего не спросил. Я шёл за ним и думал, что вот так, пожалуй, и выглядит доверие в этом веке. Ничего он не понял и ни во что не поверил. Просто взял и решил помочь с бочонком.

* * *

Развели мы раствор в тот же вечер, и лазарет тут же провонял так, что Прошка закашлялся и полез отдраивать люк.

– Ой, вашбродь, дух-то какой злой!

– Злой, – согласился я. – Мочи тряпку и мой настил. От двери к койкам, не наоборот. Потом руки – под рукомойник и в раствор, до счёта двадцать.

– Да у меня руки-то чистые!

– Руки у тебя грязные всегда, – сказал я. – И у меня грязные. Мой.

Он мыл, кряхтел и косился на меня так, как косятся на человека, у которого начинается тихое помешательство. Я вымыл настил у койки Фёдорова, обмыл раствором столик, ланцеты и зонды, а под конец прошёлся по дверной скобе, за которую тут хватается всякий входящий.

Ждать пришлось недолго.

Иван Иванович явился на запах, встал в дверях и потянул носом.

– Что за вонь?

Вот сейчас, подумал я. Или будет очередной скандал, или мне повезёт.

– Известь белильная, Иван Иванович. Раствором вымыли лазарет. Перед плаванием надобно дурной воздух перебить, покуда стоим.

Лекарь шагнул внутрь, потянул носом ещё раз и оглядел мокрый настил.

Я знал, что он ответит, раньше, чем он сам. Дурные испарения были родной территорией его школы, догмой, которую он выучил тридцать лет назад и в которой не усомнился ни разу. Возразить мне он мог только одно.

– Переусердствовали, – проворчал Завалишин. – Тут дышать нечем. Больного мне так уморите.

– Люк отворили, к ночи выветрится.

– То-то же. – Он поглядел на бочонок у переборки. – Своё?

– Своё.

– Ну и дурак, – сказал лекарь без всякой злости и вышел.

Я постоял среди мокрого хлорного духа, и настроение у меня было преотличное.

Он назвал меня дураком и ушёл. А это значило, что завтра я вымою здесь всё снова, и послезавтра тоже, и никто мне слова не скажет, покуда я буду говорить про испарения. Я собирался два года воевать с тем, о чём в этом веке никто не догадывался, и прикрытием мне стала ошибка, в которую тут верят все до единого.

Тетрадь я раскрыл поздно, когда Фёдоров уже спал.

Записал свой расход до копейки, а следом и то, что известь на борту – полпуда – стоит сухо у переборки. Записал про одышку Евграфа Саввича на ровной мостовой и желтизну кожи. Записал отдельной строкой, что на шлюпе будет ещё один человек Компании, и подчеркнул эту строку дважды.

Тут по трапу загрохотали сапоги, и в лазарет ввалился Прошка.

– Вашбродь! – Он держался за косяк и дышал так, что не мог договорить. – Там… с берега… прибыл!

– Кто прибыл?

– Дык подлекарь! – выпалил Прошка. – С сундучком, с бумагами. Скородумов Владимир, из морского госпиталя. Сказывает, в плавание с нами идёт, назначен.

Я медленно отложил перо.

Скородумов. Тот самый, кого Иван Иванович просил у капитана мне на замену. Тот, которого капитан не взял, потому что оставил меня. Это было сказано вслух – при лекаре, при больном и при Прошке, – и с того дня прошло всего ничего.

Место при лазарете одно.

Так отчего же он приехал?