Текст книги "Начало пути (СИ)"

Автор книги: Игорь Алмазов

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 26 страниц)

Глава 3

Гардемарин постучался в дверь, дождался глухого «Войдите» и посторонился, пропуская меня вперёд.

Я перешагнул комингс, высокий порог, поклонился и доложился, собрав слова из того, что успел наслушаться на палубе.

– Честь имею явиться, ваше высокоблагородие!

Капитан сидел за столом у кормовых окон. На столе было полно бумаг. Поверх ближней стопки лежал лист, исписанный густым почерком Ивана Ивановича. Я уже знал его по аптечным ярлыкам, так что узнал сразу. Рапорт дошёл по назначению.

Головнин что-то писал, и пока что даже голову не поднял. Я стоял и по привычке осматривал его. Столько читал про Головнина, а тут выпал шанс увидеть его вживую. Ему лет сорок с небольшим, плотный, шея короткая и крепкая. Лицо тёмное от ветра, у глаз белые лучики морщин. Как у людей, которые привыкли много щуриться. Дышал он ровно, двигался скупо. Здоров, вынослив и запас прочности у этого организма такой, что дай бог каждому.

Я видел много его портретов. Ещё в прошлой жизни, в книгах по истории, которые глотал залпом. Гравюра, мундир, подпись мелким шрифтом под ней.

А теперь этот человек сидел в трёх шагах от меня. И от него зависело, останусь ли я на корабле.

Сердце у меня застучало сильнее, и я поймал этот сбой с усмешкой. Раз волнуется тело, значит, я живой.

– Подлекарь Вершинин, – Головнин отложил перо, сесть мне не предложил. – Читаю о вас, сударь, второй день. Занятное выходит чтение.

Он поднял на меня глаза. Взгляд был очень похож на взгляд строгого экзаменатора. Когда тот смотрит и ждёт, где студент ошибётся.

– Лекарь пишет, вы больным сказались. Слабость, мол, кровопускания не снесёте, – он указал на лист бумаги. – А ввечеру того же дня вы матросу перебитую ногу к доске правили. Откуда же силы взялись, господин подлекарь?

Врать этому человеку было нельзя. Такие как он враньё чуют кожей. Правда у меня имелась одна на двоих с прежним Вершининым, и я выбрал из неё ту половину, которая была моей.

– Виноват, ваше высокоблагородие. Лекарю я сказался слабее, чем был. Кровопускание после ушиба головы свалило бы меня совсем, вот я и уклонился, как сумел. А к Фёдорову встал, потому что рядом другого умеющего не случилось.

– Стало быть, старшему вы солгали.

– Стало быть, солгал, – я выдержал его взгляд. – Больному от моей лжи вышла польза, казне сбережён работник. Взыскание готов нести любое.

Головнин внимательно оглядел меня. Повисла тишина. В кормовые окна било солнце, где-то над головой громко топали и волокли что-то тяжёлое. Я стоял ровно и молчал. Кто первым заговорит, тот и слабее. Это правило я вывез ещё из прошлой жизни, из кабинетов начальства.

– Некомплект у меня, Вершинин, – сказал Головнин наконец, и в голосе впервые прорезалась усталость. – Тридцати душ не хватает до штата, сроки государевы, припасы идут с задержкой. А я четверть часа читаю бумаги про одного подлекаря. Чувствуете, как дорого вы мне обходитесь?

Ответа он не ждал, я и не стал отвечать. Капитан вытянул из стопки другой лист.

– Иван Иванович просит вас списать. На ваше место зовёт Скородумова Владимира из морского госпиталя. Человек, пишет, проверенный, в службе давно, нрава смирного. Да я и сам его знаю – он со мной на «Диане» ходил, – он аккуратно положил лист перед собой. – Госпиталь отдаст его по первому слову. Он конечно фельдшер, но Завалишин пишет, что в плавание этого и хватит. Мне довольно черкнуть две строки, и всё будет решено. Назовите мне одну причину сего не делать.

Вот, значит, как экзаменуют по-капитански. Меня не обвиняли и не защищали. Просто выложили всё как есть и ждали, что я на это отвечу. Голова заработала быстро и холодно. Учёность показывать нельзя. Заступников у меня нет. Прошлое этого тела целиком играет против меня. Оставалось единственное, что я умел лучше всех на этом корабле. Дело.

– Нога Фёдорова, ваше высокоблагородие, – сказал я. – Извольте поглядеть её сами через два дня. Ежели нога живая и идёт на поправку, вот вам причина, надёжнее бумажной. Ежели антонов огонь, спишите меня тем же часом, и прав окажется Иван Иванович.

Секунду мне казалось, что сейчас меня выставят вон. Потом в углах капитанского рта шевельнулась сухая усмешка.

– Два дня, значит, – он придвинул к себе чистый лист. – А лекарь три ей давал. Будь по-вашему. Послезавтра в полдень погляжу. При лекаре и при вас.

Я обдумал его слова. Отныне моё испытание держалось на капитанском слове. Такое слово здесь весило больше любой бумаги.

– Ступайте, – Головнин уже писал дальше. – И запомните, Вершинин. На моём шлюпе всякий человек должен быть надобен. Кто не надобен, тот сходит на берег. Послезавтра узнаем, который вы из двух.

Я сделал шаг назад, поклонился, и вышел. Краем глаза я поймал довольный взгляд Головнина. Всё-таки дисциплина говорила о многом. Если бы я сейчас показал расхлябанность, разговор точно пошёл бы по другому сценарию.

Два дня, значит. Что ж, уложусь.

И тут я понял. Кровопускание Фёдорову назначено на утро, а оно давно перевалило за половину.

* * *

Я слетел вниз по трапу так быстро, как мог. Если Иван Иванович уже сделал кровопускание, ослабленное тело легко подхватит любую лихорадку. И вся моя ночная работа пойдёт прахом.

Воевать оказалось не с кем.

Иван Иванович стоял посреди лазарета, и в руке у него поблёскивали щипцы. На сундуке перед ним сидел юнга, мальчишка лет тринадцати, с раздутой левой щекой. Он цеплялся пальцами за край сундука так, что белели ногти. Я застыл у двери.

Явный флюс. Чуть ли не с порога видно, как раздулась десна. Гной нашёл себе дорогу, и зуб этот надо было вырывать.

– Шире, шире открой, – проворчал лекарь. – Чего трясёшься, я и не начинал ещё… Маменька-то тебе пишет, Ванька?

– Пишет… – просипел юнга с разинутым ртом.

– И чего пишет?

– Тёлку купили…

– Ишь ты, тёлку, – щипцы легли в рот коротко и точно. – Славное дело. А звать-то её как?

Юнга набрал воздуху отвечать, в этот миг лекарь дёрнул, и раздался хруст. Взвыл Ванька уже после того, как гнилой зуб стукнул о подставленную плошку.

Сделано было чисто. Захват верный, ось верная, и главное, выдернул на вдохе, пока мальчишка думал про тёлку. Выходит, милосердие у всякой школы своё, а приёмы у него общие.

Лекарь наклонился к юнге глядеть лунку, и света ему не хватало. Рука моя сработала раньше головы. Я взял со столика свечу и поднёс ближе, сбоку, чтобы не слепить пациента. Иван Иванович повернул голову мальчишки к огню, оттянул губу, глянул и кивнул сам себе.

– Кровью не изойдёшь. Ступай, дитя, и сухарей покуда не грызи.

Юнга сполз с сундука и убрался, прижимая к щеке тряпицу. И только тут мы оба поняли, что работали вдвоём. Иван Иванович выпрямился и посмотрел на свечу в моей руке. Я поставил свечу на место. Секунду мы постояли молча.

– Фёдорова нынче отворять не стану, – сказал лекарь в сторону. – Слаб. Отворю, как окрепнет.

Под «отворю» он, разумеется, имел в виду кровопускание.

Он собрал инструмент и вышел, не взглянув на меня больше ни разу.

Я остался стоять у столика. Кровопускание откладывалось само собой, воевать не пришлось. Слабого накануне капитанского решения он резать не станет, покойник ему сейчас не надобен вовсе. Считать Иван Иванович умеет. И зуб он тянул толково, да мальчишку жалел по-своему, по-стариковски. Врач своей школы, и человек он явно неглупый.

Тем страннее его злость ко мне. Обморока при ампутации для такой злости мало, тут что-то ещё. Ну, всему своё время, разберусь и с этим.

* * *

После полудня с берега подошёл ялик, небольшая корабельная шлюпка, и вахтенный весело гаркнул на весь шкафут, что подлекарю Вершинину прибыл гостинец с берега. Палуба в этот час была людная, грузили припасы, и головы повернулись ко мне разом, десятка два.

Посыльный сунул мне в руки корзину. Она оказалась тяжёлой, крышка была обвязана холстиной. Я откинул холст при всех, прятаться было поздно и глупо. Сверху лежал белый хлеб, под ним тёмное стекло двух бутылок и сахарная голова в синей бумаге. Дорогой подарок. На такой гостинец простой матрос копил бы не один месяц.

Под хлебом белела записка. «Жду завтра ввечеру въ „Якоре“. Долгъ платежомъ красенъ».

Почерк был мне знаком. Евграф Саввич не грозил мне. Он слал сахарные головы на виду у всей команды, и в этом я расчёт его понял сразу. Рядом со мной боцман принимал бочки и, увидев мой подарок, нахмурился. За спиной у него кто-то хмыкнул, я узнал голос жилистого матроса.

– Прикормили мебель, вишь. С барского стола.

Вот и весь его замысел. Бить он будет по моим связям с командой, которые я с таким трудом налаживал. Барский любимчик на корабле хуже вора.

Я быстро раскусил его методы. И быстро придумал, что делать с таким подарком.

– Прохор! – окликнул я. – Прими. Хлеб и сахар снесёшь в лазарет, больным для укрепления сил. Фёдорову первому. Вино туда же, на лекарское дело пойдёт, раны омывать.

Прошка принял корзину, крякнув от её веса. Боцман едва слышно хмыкнул. Обе бутылки ушли в люк запечатанными, и это он явно отметил для себя.

– А сам-то чего ж, вашбродь? – не выдержал щербатый матрос. – Хоть бы хлебца отломили.

– Мне, братец, нельзя, – сказал я. – Я нынче на службе. У меня больной со сломанной ногой лежит.

Кругом усмехнулись, уже по-доброму, и все вернулись к своим делам. Жилистый смолчал, боцман отвернулся к талям.

Убыток вам, Евграф Саввич, подумал я, увязывая холстину. Гостинец ваш съедят мои больные, а команда запомнит, что подлекарь барских подачек не ест. Только радоваться рано. Если это не сработало, он явно попробует что-то ещё. Завтра в «Якоре» всё и решится.

* * *

Вечером меня окликнули со шканцев. Так назывался самый важный и почётный участок верхней палубы на военном парусном корабле, место официальной жизни экипажа.

– Подлекарь Вершинин!

Никаких «Андрей Ильич» – морской этикет этого века суров. Офицер, даже такой юный и открытый, как Литке, не станет называть мещанина-подлекаря по имени-отчеству перед всей палубой. Но сам факт того, что меня, нижнего чина, добровольно звали на шканцы – территорию господ офицеров – говорил о многом. Вчерашнее спасение ноги Фёдорова явно приподняло мой статус.

– Спускайтесь в кают-компанию, – заговорщицки понизил Литке голос, когда я подошёл к трапу кормовой надстройки, держась на положенном расстоянии. – Вы человек учёный, вам поглядеть надобно. Такая красота с берега приехала. Я над ней второй час сижу.

В кают-компанию нижнему чину хода нет – только по зову.

В кают-компании половину стола занимал ящик красного дерева. В ящике, в медных кольцах подвеса, покоились часы с широким белым циферблатом. Рядом лежал прибор из меди и чёрного дерева, дуга с зеркальцами и трубкой. Секстан, – вспомнил я картинку из книг прошлой жизни. Угломерный снаряд, которым берут высоту солнца над горизонтом.

– Хронометр, – Литке произнёс это слово особым тоном. – Английской работы. Он гринвичское время хранит, понимаете? В любой точке океана. Сличим его полдень с нашим полднем по солнцу, разница даст долготу. Вот вам и место корабля, верное, хоть посреди пустого океана.

Он говорил с восхищением. Я слушал и молчал, хотя очень хотелось это прокомментировать. Видал я машины, которые долготу узнают сами. Помещалась такая машина в кармане, и заведовал ею любой мальчишка.

– Точная машина, – проговорил я.

– Точнее не бывает, – с гордостью подтвердил Литке и развернул на столе, подле ящика карту. – А вот, глядите, наша прокладка.

Он начал показывать мне маршрут от Кронштадта через датские проливы к Портсмуту. Дальше вниз, через весь лист, наискось через пустой океан, к Рио-Жанейро. Оттуда к мысу Горн, в самый низ карты. И вверх, уже другим океаном, к Камчатке и берегам Русской Америки.

Я смотрел на этот пунктир и уже видел себя там. Про каждое из этих мест я кое-что помнил из прошлой жизни. И про Рио, и про Горн, и про то, чем станет через век эта самая Русская Америка. Кое-где на этом пунктире нас ждали вещи поинтереснее штормов. Но обо всём этом думать пока что рано. Дойти бы туда живым и при должности.

А ведь моряком я не был ни единого дня. Качку я знал по речному парому, море видал с берега. Как поведёт себя в океане этот молодой организм, я не знал. Морского дела не знаю вовсе, только кое-что помню из книг. Страшно? Я прислушался к себе. Пожалуй, нет. Медицину я знаю, знания из прошлой жизни сохранились. Болеют люди одинаково на любой широте и в любом веке. Значит, справлюсь.

– … Фердинанд к отходу поспеет, – долетел до меня голос Литке, и я понял, что прослушал начало. – Врангель то бишь, приятель мой, тоже мичманом идёт. И волонтёр с нами будет, Матюшкин, из лицейских. Стихи пишет. Сказывают, ему сам Пушкин товарищ. Я читал кое-что из стихов Пушкина. Его восходящей звездой нынче считают.

Врангель, Матюшкин. Все эти фамилии были мне знакомы. Мальчишки, чьими именами в будущем назовут моря и мысы. А пока что я буду проверять у них пульс и лечить от морских болезней.

Пушкин, надо же! В тысяча восемьсот пятнадцатом году после чтения «Воспоминаний в Царском Селе» перед Державиным он действительно был признан «восходящей звездой». Так что его имя уже кое-что значит для людей читающих.

– Богатый у нас корабль на людей, – сказал я вслух чистую правду.

– То-то же! – просиял Литке и вдруг глянул на меня искоса с любопытством. – Вершинин, а правду сказывают, вы Фёдорову кость на место через рубаху вправили? Одним разом?

Снова он про этот случай и снова честный, открытый вопрос. Слух, выходит, гуляет уже и по офицерским каютам, обрастая подробностями.

– Ногу к доске прихватывал, только и всего, – сказал я. – Кость сама встала, так бывает.

– Жаль, – вздохнул он совершенно по-мальчишески. – Красивее сказывали.

– Что ж, занятно было поглядеть, – проговорил я. – Пойду, пожалуй. Спасибо, что показали.

– Ступайте, Вершинин. Заходите ещё, когда время будет.

Я поклонился, неглубоко, как младший старшему, но без подобострастия, сделал шаг назад, развернулся и вышел в узкий коридор.

На палубе стояли ранние сумерки. От воды тянуло холодом, и я задержался у борта. Огни Кронштадта дрожали на рейде. Где-то там, среди этих огней, ждал завтрашнего вечера человек, купивший моего предшественника. Ну и пусть ждёт. У меня до следующего вечера были ещё сутки.

* * *

Ночью меня разбудил Прошка. Тряс за плечо и шептал в самое ухо.

– Андрей Ильич… Андрей Ильич, беда. Фёдоров горит. Я водицы подал, а он мне про сваты какие-то, про овин… Не в себе он!

Склянки недавно отбили середину ночи, вокруг было темно. Я сел, и голова сразу же начала работать. Горит. Вот оно, то самое слово, которого я боялся эти двое суток.

В лазарете при одной свече я первым делом просто посмотрел на больного. Лицо красное, губы ссохлись, дышал он часто и мелко. Фёдоров водил глазами по потолку и бормотал про сваты да про какую-то Настёну. Жар сильный, на глаз за тридцать девять градусов. В прошлой жизни я бы сунул ему градусник и через минуту знал бы цифру. Здесь термометры уже придумали, только на шлюпе их нет и не будет. Мерить придётся ладонью.

Так, думай, Вершинин. До капитанского осмотра оставались сутки с небольшим, но до утреннего обхода куда меньше. Придёт Иван Иванович, положит ладонь на этот лоб, и никакого полудня ждать не станут. Жар при свежей ране для здешней школы один ответ имеет – антонов огонь и пила. Мне мало было вылечить парня, нужно ещё и убрать жар.

– Свети, – сказал я Прошке. – И разматывай ногу. Руки мыл?

– Мыл, с золой, как учено! – обиделся он.

Повязка сошла. Я наклонился к ране вплотную и повёл носом. Дурного запаха нет, края раны спокойные, отёк противу вчерашнего не вырос, дурной черноты нет. Я тронул пальцами стопу. Она была тёплой, пульс ровный. Нога заживала, гангрены здесь не было и близко.

Откуда же тогда жар? Я приложил ухо к его груди, послушал справа и слева. Дыхание жёсткое, но чистое, хрипов нет. Живот мягкий. Я оттянул ему веко, поднёс свечу, велел Прошке подержать голову и заглянул в горло. Вот оно что. Зев был красным, с набухшими миндалинами.

– Прошка, – спросил я, не оборачиваясь. – Фёдорова до бочки, днём, не знобило?

– Дык знобило, вашбродь! – зашептал он с готовностью. – Сказывал, у борта его окатило с утра. Он весь день в мокром простоял, продрог. Я ему ещё говорю, поди переоденься…

Вот и вся загадка. Фёдоров простыл ещё до этой истории с бочкой, вот на третий день и началась температура. Обычная простуда. В моём веке это легко бы вылечилось за неделю. Только здесь это была не просто болезнь, а повод, чтобы отрезать ногу.

– Слушай меня, – я повернулся к Прошке. – Нога у него чистая, жар этот от простуды. Наше дело – до утра жар сломать. Неси хлебного вина и воды тёплой. У кашевара с вечера в котле оставалась.

– Уже нацедил! – Прошка мотнул головой в угол, и я разглядел там ведёрко, прикрытое доской. – С вечера ещё, как вы учили, про запас.

Я поглядел на него. Впервые он сделал то, что нужно раньше моей команды. И это был хороший признак, так и получаются хорошие фельдшеры.

– Молодец, – сказал я, и тот залился краской.

Дальше мы работали молча. Прошка развёл хлебное вино водой пополам и обтирал Фёдорову грудь и шею, раз за разом, пока мокрая ткань не начинала парить. Я поил больного с ложки тёплой водой, велел пить через силу, сколько влезет. Мокрую от пота рубаху Прошка сам сменил на сухую, сам же и догадался, я только кивнул. Фёдоров пил, бормотал про свою Настёну и проваливался в сон, потом просыпался и снова пил.

Часа через два его прошибло крупным потом. Дыхание выровнялось, красные пятна со скул сошли. Я держал пальцы на его запястье и считал. Пульс спадал, выравнивался, жар уходил. Успели.

Под утро Фёдоров открыл глаза.

– Вашбродь… – тихо сказал он. – А плясать-то я смогу?.. На одной ноге какая пляска… У нас в деревне без пляски и свадьбу не играют…

– Невеста у него под Рязанью, – шёпотом доложил Прошка. – Настёной звать. Он сказывал, осенью воротимся, тогда уж…

Осенью. Воротимся мы года через два, но знать ему про то пока рано. А вот плясать он у меня будет.

– Сможешь, – сказал я. – Обе ноги твои при тебе останутся. Спи, братец. Настёне твоей хромой жених ни к чему, вот и лежи смирно.

Он улыбнулся и уснул. Я разогнулся, хрустнул затёкшей спиной. За переборкой уже серело, но жар у пациента мы всё-таки убрали.

* * *

Иван Иванович пожаловал с обходом, едва отбили восьмую склянку. Я стоял у аптечного шкафа и глядел, как он идёт к койке Фёдорова. Сон у меня за эту ночь не случился вовсе, так что спать хотелось сильно. Но я держался.

Лекарь первым делом положил ладонь больному на лоб. Держал долго, дольше нужного. Я смотрел на его лицо и видел, как он ищет жар и не находит. Бровь его дрогнула. Он взял запястье, пошевелил губами над песочными часами, хмыкнул. Потом откинул одеяло и принялся разматывать повязку.

И замер.

Узлы. Повязку этой ночью вязал Прошка, и вязал по-своему, накрест, как я показывал. У Ивана Ивановича узел шёл вдоль, плоский, уставной. Разница была совсем мелкая, и другой бы её даже не заметил. Но не Иван Иванович.

Лекарь молчал и смотрел на эти узлы, и в лазарете стало очень тихо. Потом он поднял голову. Взгляд его прошёлся по мне и остановился на служителе. Прошка побледнел и шагнул вперёд.

– Мои узлы, ваше благородие, – выговорил он. – Оправлял ночью. Сползла повязка, я и перевязал.

Пять секунд Иван Иванович смотрел на него. Одно его слово, и вся ночная работа оборачивалась для меня вторым рапортом, теперь уже с сообщником.

Лекарь молча отвернулся. Размотал повязку до конца, оглядел рану, ощупал край, поднёс свечу. Нога говорила сама за себя, и Иван Иванович это прекрасно видел. Потом он перевязал ногу заново, своими узлами, вдоль, один к одному.

У двери он задержался.

– Скородумов узлы вяжет уставные, – заявил он.

И вышел.

Прошка выдохнул. А я поглядел на закрывшуюся дверь. Кричать Иван Иванович не стал, в бумагу ничего не внёс. Но явно не простил и не забыл.

* * *

Вечером я постучал в лазаретную переборку, за которой Иван Иванович вёл свои записи. Он сидел при свече за откидным столиком и что-то писал.

Отпрашиваться на берег мне полагалось у него. У человека, который меня списывал.

– Дозвольте увольнение на берег, Иван Иванович. К вечеру обернусь.

Он ответил не сразу. Пришлось стоять и ждать, хоть это было и унизительно. Стерпим. Мне от него нужна была подпись, всё остальное я выдержать мог.

– Извольте, – сказал он наконец, не поднимая головы. – Нынче вам на берегу самое место.

Он дописал строку, взял песочницу и посыпал лист песком, а я всё стоял.

– Только не задержитесь, – добавил он. – Осмотр ноги Фёдорова завтра в полдень. При Василии Михайловиче.

– Буду к сроку, – сказал я.

– Непременно будьте, – он всё-таки поднял глаза и посмотрел на меня. – Капитан ждать не станет.

Я коротко, как предписано уставом, поклонился, благодаря за увольнение. Сделал шаг назад, развернулся и вышел. Спину держал прямо, поклоны поклонами, а гнуться перед этим человеком я не собирался.

Ялик отвалил от борта в ранних сумерках. Гребец попался молчаливый, и я был ему за это благодарен.

Кронштадт зажигал огни. У стенки Купеческой гавани теснились купеческие борта, и меж ними сновали ялики вроде моего. Обычный портовый вечер этого века.

Я шёл по гавани и обдумывал всё, что имел. Сто двадцать рублей в моём сундучке, взятые прежним Вершининым. Записка с писарским почерком. Бумага, которую он подписал в трактирном кабинете, и страх, который я так ясно помнил. Что стояло в той бумаге, я не знал. Про услугу, купленную за эти деньги, знал и того меньше. А чем ещё, кроме денег, этот человек держал моего предшественника, оставалось только гадать.

В прошлой жизни я не любил оперировать вслепую. Но случалось всякое. Привозили ночью, когда ни снимка, ни анализа взять неоткуда, и тогда оставалось одно. Вскрываешь и разбираешься на месте, по тому, что видишь. Руки при этом должны быть спокойны, голова холодна.

Я прислушался к рукам. Руки были спокойны.

Вывеска висела над низким крыльцом, тёмная доска с якорем. Изнутри глухо гудели голоса и брякала посуда. Где-то там, в этом гуле, сидел человек с мягким взглядом и белоснежными манжетами и ждал меня.

И сейчас я узнаю, что он купил за сто двадцать рублей.