Текст книги "Начало пути (СИ)"

Автор книги: Игорь Алмазов

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 26 страниц)

Глава 19

В сундуке, поверх моей запасной рубахи, сидел кот.

Чёрный, с драным ухом и наглыми жёлтыми глазами. Кот поглядел на меня снизу вверх, зевнул во всю пасть и принялся умываться с самым невозмутимым видом.

Я закрыл крышку и обернулся к служителю.

– Прохор.

– Я не виноватый, вашбродь!

– Кот в моём сундуке, лежит на моей рубахе. Объясняй.

Прошка засопел и стал разглядывать настил.

– Дык ведь… Дымок это, – сказал он наконец. – Он корабельный. Мы его подкармливаем.

– Отчего же он у меня в сундуке?

– Дык нынче мышьяк раскладывать начали!

И вот тут я понял, что напрасно на него насел.

– Погоди-ка. Ты его от отравы прячешь?

– А то! – Прошка обрадовался, что его наконец поняли, и зачастил. – Крыса-то мышьяку наестся и подыхать полезет, а Дымок её и словит. И сам подохнет, вашбродь. У нас на прошлом судне так и вышло: двух кошек потравили, а после год крыса гуляла как хотела.

– А что ж ты его в трюм не отнёс?

– Дык в трюме и травят, – служитель развёл руками. – А наверху боязно. Нынче комиссия придёт, глядеть станут. Начальство приезжее лишнюю животину увидит, велит за борт, и вся недолга.

Я сел на койку и потёр лицо.

Стыдно мне было, если говорить честно.

Второй месяц я хожу по этому кораблю, лезу в трюм с рейкой, спорю с плотником про крыс и объясняю всем подряд, отчего дохлую крысу надо выкидывать за борт. И за всё это время мне ни разу не пришло в голову спросить, есть ли на шлюпе кошка.

А малограмотный служитель, которого я же и учу второй месяц, сообразил, что мышьяк опасен коту, а кот дороже мышьяка.

– Прохор.

– Чего?

– Ты молодец.

Он вытаращился на меня так, что я засмеялся.

– Я? Дык я ж…

– Ты сделал верно, а я не догадался, – я поднялся. – Только держать его в сундуке не годится. Он там задохнётся и рубаху мне испортит. Найди ему место, где сухо и есть воздух. И покуда травят, наружу не выпускай.

– Так, а комиссия?

– С комиссией я улажу.

И была у меня причина, отчего я взялся за это всерьёз, а не махнул рукой.

Кошка на корабле дальнего плавания – это вовсе не забава. Это работник, и заменить его нечем. Крысу на судне вывести нельзя никакими средствами, её можно только держать в узде, и никакой мышьяк с этим не справится, потому что мышьяк кончается, а крыса плодится. А кот работает два года кряду, жалованья не просит и, самое главное, не оставляет отравы в крупе.

К тому же я про крыс знал такое, чего тут не знал никто. Что они таскают на себе заразу и что от неё бывает то, чего этот век лечить не умеет вовсе. Сказать этого я не мог. Сделать кое-что мог.

И потому я пошёл к боцману Евдокимову.

Боцмана я нашёл у грот-люка и изложил дело четырьмя фразами.

– Дымок-то? – Евдокимов даже не удивился. – Знаю такого. Он от кока кормится.

– Он у нас в списках есть?

– Андрей Ильич, – сказал боцман с укоризной. – Какие ж на кота списки.

– А ежели комиссия углядит?

– А чего ей глядеть? Кот на судне – дело обыкновенное, на всяком корабле живёт. Не то что не выкинут – а ещё и спросят, отчего у вас всего один.

Такого ответа я не ожидал.

– Стало быть, не выкинут?

– Да кто ж кота с корабля гонит! – Евдокимов покачал головой. – Это, Андрей Ильич, дурная примета, хуже нет. Кота с судна согнать – всё равно что удачу за борт выбросить. У нас на «Диане» кота одного кормили всей командой, а как он в шторм пропал, так после два месяца всякую беду на это списывали.

Вот тебе и раз.

Я переваривал это с полминуты.

Оказывается, кот на этом шлюпе числился лицом заслуженным. И знали про него все, кроме меня. Прошка прятал его не от комиссии даже, а от собственного страха, потому что мальчишке всякое приезжее начальство кажется угрозой.

– Тогда вот что, Герасим Иванович. Покуда травят, пусть он посидит взаперти. А после травли выпустим, и я велю приглядывать, чтобы он дохлых крыс не таскал.

– Это дело, – боцман подумал. – Я скажу кашевару, чтоб кормил его посытнее эти дни. Сытый кот дохлятину не тронет.

И вот это была совершенно правильная мысль.

* * *

Комиссия прибыла в девять утра, и шлюп наш встретил её так, как встречают начальство во всяком веке.

Всё, что можно было надраить, у нас надраили с рассвета, а чего надраить нельзя, то убрали с глаз. Люди стояли по местам, Евдокимов ходил зверем, и даже куры в клетках притихли.

Мы со Скородумовым держались у трапа в лазарет и глядели, как они поднимаются.

Приехало трое. Капитан первого ранга, немолодой и с брюшком, с усталым лицом человека, которому эта поездка решительно не нужна. Худой чиновник от Адмиралтейства в очках и с папкой под мышкой. И третий, в статском, которого я сперва не разобрал.

– От Медицинской экспедиции, – сказал мне Скородумов вполголоса. – Как пить дать.

– Откуда знаете?

– Дык по сумке. У них сумки такие.

Начали с корабля.

Ходили они по палубам и лазали в трюм, смотрели помпы, велели показать порох и артиллерийский припас. Я держался в стороне. Чиновник писал, капитан первого ранга задавал вопросы, Головнин отвечал коротко, а шкипер с плотником ходили следом.

Продолжалось это часа полтора, и за эти полтора часа я успел изрядно взмокнуть, хотя мне не задали ни единого вопроса.

Потом дошли до нас.

В лазарете сразу стало тесно.

Новицкий показывал хозяйство, и показывал так, что я невольно залюбовался.

Он не суетился и не выкладывал всё подряд, я это отметил сразу. Он вёл их по порядку, от главного к мелочам, и всякий раз выкладывал бумагу на полсекунды раньше, чем её успевали спросить. Опись. Ведомость больных. Список припаса с отметкой, что и когда добрано.

Человек, который тридцать лет служит, знает про начальство одну простую вещь, и я её знал не хуже: оно успокаивается, когда видит порядок в бумагах, а такое принимается за порядок в деле.

– Больные есть? – спросил капитан первого ранга.

– Двое, ваше высокоблагородие. Матрос Фёдоров: перелом голени, шесть недель в лубках, лубки сняты третьего дня, к работе допущен с ограничением. Матрос Чекрыгин: воспаление в кишечнике, поправляется, к выходу будет годен.

– Оба идут?

– Оба идут.

Чиновник в очках что-то отметил и вдруг поднял голову.

– А это у вас что?

Он показывал на бочонок у переборки.

Вот и до моих дел добрались.

– Известь белильная, – спокойно сказал Новицкий.

– Зачем на шлюпе известь?

– Раствором обмывать лазарет, настилы и гальюны. И руки перед перевязкой.

Чиновник моргнул.

– Руки?

– Руки.

– По какому предписанию?

И вот тут я приготовился отвечать, потому что известь была моя, куплена на моё жалованье и заведена моей волей, и врать за меня штаб-лекарю было не за что.

Только он меня опередил.

– По моему распоряжению, – сказал Новицкий.

Говорить в такую минуту было последним делом, и я промолчал.

– Основание? – спросил чиновник.

– Основание такое, милостивый государь. Мы идём на два года, и болезни у нас будут не от неприятеля, а от гнилого воздуха и нечистоты. Всякое средство, которое перебивает дурной дух, в дальнем плавании полезно. Извести взято полтора пуда, за неё казна не платила ни копейки.

– А кто платил?

– Приобретена на счёт медицинской части сверх табели, – сказал штаб-лекарь.

Чиновник поглядел на него, подумал и записал что-то в свою папку.

Больше про известь не спросили.

Дальше пошла оспа.

Человек от Медицинской экспедиции взял мою ведомость и стал считать. Губы у него шевелились, и я по лицу видел, что он досчитал.

– Семнадцать без отметки, – сказал он.

– Семнадцать, – согласился Новицкий.

– Это как понимать?

– Так и понимать. Из последнего набора почти все. В присутствии не привили либо привили и не записали.

– И вы их берёте?

– Беру.

– Отчего же не привили здесь?

Вот тут я и вмешался, потому что молчать дальше было нельзя.

– Дозвольте доложить, ваше благородие. Оспенной материи в Кронштадте нет. Я справлялся вчерашнего дня в аптеке и в госпитале. Прививать нечем.

Он повернулся ко мне.

– Вы кто?

– Подлекарь Вершинин.

– Справлялись, стало быть?

– Справлялся, ваше благородие. И вот что доложу ещё: ежели прививать нынче, то у привитого через неделю поднимется жар и станет он на неделю негоден. А мы завтра выходим. Стало быть, мы получили бы семнадцать больных в первые же дни плавания.

Человек от Медицинской экспедиции посмотрел на меня внимательнее.

– А в плавании?

– В плавании оспе взяться неоткуда, покуда мы не пристанем к берегу. А как пристанем, тогда и надобно, ежели найдём материю.

Он помолчал, кивнул и записал.

Скородумов рядом со мной громко выдохнул.

А потом чиновник в очках раскрыл свою папку на нужном месте, и начался тот самый разговор, которого я боялся полтора месяца.

– Штат медицинской части, – сказал он. – Штаб-лекарь один. Младший чин один. У вас двое.

В лазарете стало тихо.

– Фельдшер четырнадцатого класса Скородумов и подлекарь Вершинин, – прочёл чиновник. – Кого списываете?

Я глядел в переборку и молчал.

Полтора месяца мне это твердили все и на все лады. Завалишин твердил, Филатов сказал при всей кают-компании, а сам Скородумов выложил мне это в первый же день, когда пришёл знакомиться. Место одно, а нас двое.

И вот время пришло, сейчас всё решится, у меня на глазах, за полминуты.

– Никого, – сказал Головнин.

Капитан стоял в дверях, пригнувшись под бимсом, и я даже не заметил, когда он вошёл.

Чиновник обернулся.

– Ваше высокоблагородие, штат утверждён.

– Знаю, – невозмутимо ответил Головнин.

– Стало быть, одного надобно списать.

– Не надобно.

Головнин прошёл в лазарет, и все посторонились.

– Извольте выслушать, – сказал он ровно. – Я иду на два года. Со мной сто тридцать человек. Медицинская часть у меня – один штаб-лекарь. Ежели с ним что случится, а случиться может всякое, я останусь без лекаря посреди океана, и людей моих лечить будет некому.

– На то и положен младший чин.

– Один младший чин, который тоже может слечь, – капитан говорил без всякого нажима, и оттого это звучало тяжелее крика. – На «Диане» я лекаря терял. И знаю, что это такое.

Чиновник поправил очки.

– Так ведь жалованье, ваше высокоблагородие. Штат утверждён, и на второго не положено.

– Про жалованье со мной говорить не надобно, – сказал Головнин. – Ежели казна не находит денег на второго медицинского чина при кругосветном плавании, я найду. Отпишу морскому министру и объясню, отчего я это сделал.

Он поглядел на чиновника.

– И вот ещё что, – добавил капитан. – Я недавно лишился судового лекаря, который подал по болезни. Заменили мне его быстро и заменили хорошо, тут я не в претензии. А только я некоторое время прожил с одним подлекарем на сто тридцать душ и повторять этого не намерен.

Молчание тянулось долго.

Потом капитан первого ранга, за всё утро почти не раскрывший рта, вдруг махнул рукой.

– Да пишите вы им обоих, Пётр Ильич. Пишите. Головнин через два года воротится и сам за всё ответит.

– Ворочусь и отвечу, – согласился Головнин.

Чиновник вздохнул, обмакнул перо и записал.

У переборки я постоял ещё немного, стараясь дышать ровно.

Тут надо сказать честно: я в эту минуту не почувствовал ни торжества, ни облегчения. С меня словно сняли мешок, который я так долго носил, что перестал его замечать.

А после у меня в голове само собой сложилось совсем другое.

Я стал припоминать то, что читал в прошлой жизни про эту экспедицию, и припомнил наконец.

Медиков на «Камчатке» было трое. Штаб-лекарь и при нём двое фельдшеров, я это точно помнил, потому что удивился ещё тогда: на прочих судах медицинскую часть держали куда скупее.

И только теперь я понял, что это значило.

В штате их было двое. Трое их стало потому, что кто-то стоял вот здесь, под этим бимсом, и говорил вот эти самые слова. Про сто тридцать душ, про два года и про лекаря, потерянного на «Диане».

Стало быть, я не увидел ничего нового. Я увидел то, что уже случилось однажды, один в один, и в тех книгах на моём месте стоял второй фельдшер.

Кто он был, куда его дели и отчего он не попал сюда, я не узнаю никогда. Может, заболел. Может, назначили в Свеаборг.

А только графа была выбита под него. И этот разговор был выбит под него.

История не сдвинулась ни на волос. Она подставила в готовую строку другую фамилию и пошла дальше, как шла.

Выходит, всё идёт по плану. Вопрос только в том, сходится ли мой план с тем, который уготовила нам сама история.

* * *

Поимённую поверку делали на верхней палубе, после полудня.

Команду построили, чиновник встал у стола со списком, и пошло.

Выкликали фамилию, человек выходил и называл себя, откуда взят и по каким бумагам. Чиновник сверял и кивал, и человек возвращался в строй. Я слушал и считал про себя, сколько осталось. На сто с лишним душ дело небыстрое, и к третьему десятку все уже маялись.

Стоял я с краю, при Новицком.

Ермакова выкликнули пятым или шестым от конца.

Он вышел, стал перед столом и поднял голову.

– Ермаков Илья.

– Звание?

– Юнга старший, ваше благородие.

– Откуда взят?

– Мещанский сын, из Ямбурга.

– Мать, отец?

– Мать вдова, Аграфена Ермакова. Отца нет.

Отвечал он ровно и коротко, не прибавляя ни слова, как я его учил. Правая рука на перевязи была на виду, и чиновник на неё поглядел.

– Что с рукой?

– Ушиб, ваше благородие.

– Нагноение на кисти, – сказал Новицкий из-за моей спины. – Вскрыто, идёт на поправку. Годен.

Чиновник кивнул и провёл пером.

– Следующий.

И всё.

Мальчишка вернулся в строй, и у меня отпустило где-то под рёбрами.

Вся эта поверка, понял я, от начала до конца была работой канцелярской, и никакого розыска в ней не водилось. Чиновнику надобно было, чтобы против всякой фамилии стояла отметка, а бумаги были в порядке. Никого он не ловил и не собирался, потому что ловить тут некого и незачем.

Ловят тогда, когда есть донос.

А доноса нет.

Покуда нет.

* * *

Филатов подошёл ко мне, когда поверка кончилась и палуба стала расходиться.

– Вершинин.

– Ваше благородие.

– Поздравляю вас, – он улыбнулся так же тепло и открыто, как улыбался в кают-компании месяц назад. – Идёте с нами. А я, признаться, полагал, что списать придётся вас.

– Отчего меня?

– Оттого, что Владимир Гаврилович с «Дианы», человек проверенный, – Филатов развёл руками. – Ну да капитан рассудил иначе, и слава богу.

Он помолчал ровно столько, сколько нужно.

– А я всё вспоминаю, – сказал он затем. – Купец-то ваш, знакомец покойного батюшки. Вы ведь так и не узнали, из каких он купцов?

Вот оно опять.

Полтора месяца прошло, а он не забыл ни слова. Ни одного. Тогда он пытался выяснить, кто приносил мне гостинец. И я солгал, сказав, что это знакомый купец, хотя на деле то была посылка от Евграфа Саввича.

Но теперь ситуация изменилась. С Евграфовыми деньгами я больше не связан, а у меня и в самом деле есть знакомый купец. Так что отделаться от недоверчивого Филатова мне не составит труда.

– Отчего же, узнал, – сказал я. – Аникеев Пров Данилович, второй гильдии, склады на Цитадельской.

Филатов поднял брови.

– Гляди-ка. Стало быть, справились.

– Я его лечу, ваше благородие. Второй месяц. Оттого и корзина была.

Сказал я частичную правду, и проверить её можно было с двух шагов. Любой в Кронштадте подтвердил бы, что подлекарь с «Камчатки» ходит к купцу Аникееву.

А что корзину прислал вовсе не Аникеев, я говорить не стал, потому что меня об этом не спросили.

– Лечите, – повторил Филатов задумчиво. – Это хорошо. Это очень хорошо, Вершинин.

Он ещё постоял, оглядел меня доброжелательно и пошёл к юту.

А я остался с прескверным ощущением.

Он ведь так и не спросил меня напрямую. Ни единого разу. Спрашивает вокруг, слушает и уходит, и всякий раз кажется, что разговор кончился ничем.

Только он ничем не кончается. Он откладывается.

И что ему от меня нужно, я пока что так и не понял.

И узнаю это, вероятно, уже вдали от берегов.

* * *

К Аникееву я ушёл сразу после обеда, и это был мой последний съезд на берег.

Купца я застал во дворе. Он стоял и распоряжался погрузкой; стоял сам, ни на что не опираясь, и голос у него был такой, что грузчики шевелились втрое живее.

– А, лекарь! – Он обернулся и пошёл ко мне навстречу. – Прощаться?

– Прощаться, Пров Данилович.

– Ну пойдём.

Мы сели в той самой комнате, где я его смотрел в первый раз. Только теперь в ней было прохладно, окно стояло открытым, и на столике вместо двух жбанов с квасом стоял один кувшин с водой.

Я осмотрел его в последний раз.

Кожа стала живая. Расчёсов на голенях нет. Стопы тёплые, чувствительность в них есть, я проверил тупым концом зонда в пяти местах. Чирьев нет ни одного. Вес встал и держится.

– Ну?

– Хорошо, Пров Данилович. Я вам, честно скажу, такого за две недели не обещал.

– То-то же, – он был доволен, как ребёнок. – Я уж и приказчику велел, чтоб в лавке моего не покупали. Ни пряников, ни кренделей, ничего. У меня теперь в доме ничего сладкого нет, хоть шаром покати.

– И правильно.

– Только вот что, лекарь, – он поставил кружку. – Ты мне два года будешь нужен, а ты уплываешь. К кому мне идти?

Об этом я подумал заранее.

– Я вам всё написал. – Я вытащил свёрнутые листы. – Тут по порядку: что есть, чего не есть, как ноги смотреть, что делать, ежели чирей вскочит. Написано просто, чтоб и приказчик прочёл.

– А лекарь?

– А лекаря я вам назову одного, и вы к нему ходите. Аптекарь на Господской улице, немец, Карл Иванович. Человек он честный, и, что важнее, он вам не станет ничего выдумывать. Я с ним говорил и оставил ему бумагу.

Аникеев взял листы и стал разбирать, шевеля губами.

И тут я решился на то, ради чего и сел.

– Пров Данилович, я вам ещё одно скажу. И скажу честно, чтоб потом не вышло недоразумения.

– Ну?

– Я вам в первый раз запретил кашу вовсе. Помните?

– Помню. Ты сказал: кашу долой.

– Так вот. Я вам тогда солгал наполовину.

Купец медленно поднял голову.

– Это как?

– А вот так. Есть вам кашу можно. Не всякую и не всякий день, а можно. Я вам запретил вовсе потому, что человеку, который начинает лечиться, нельзя давать сложных правил. Он их непременно перепутает и станет есть то, что ему нравится, а вам это стоило бы ноги.

Аникеев поглядел на меня, крякнул и вдруг засмеялся.

– Ах ты. Ну ловок, ловок.

– Виноват.

– Да чего там виноват. Я б на твоём месте так же сделал, – он вытер глаза. – Ну говори теперь, коли можно.

И я стал объяснять, а он слушал так внимательно, как слушают только те, кому это вправду нужно.

– Крупа крупе рознь, Пров Данилович. Чем зерно целее и грубее, тем от него меньше вреда. Ячмень цельный, гречка, овёс нераздавленный – вот это ещё куда ни шло. А чем крупа белее, мельче и разваристее, тем хуже. Манная размазня, рис белый, кисель на крахмале – это вам вроде сахара, только виду не подаёт.

– Отчего же так?

Тут мне надо было объяснить понятно, теми словами, какие он знает.

– Оттого, что грубое зерно тело разбирает долго, и сладкое из него сочится помалу, а тело успевает с ним справляться. А белую размазню оно разбирает вмиг, и сладкое ударяет разом, как ежели бы вы мёду ложку съели.

– Гляди ты, – сказал купец. – А я-то думал: каша и каша.

– И вот ещё три правила, запомните их.

– Говори.

– Первое: никогда не ешьте кашу одну. Всегда с маслом, со сметаной или с мясом. Жирное и мясное тело разбирает медленно, и оно придерживает сладкое, будто уздой.

– Ишь.

– Второе: мера малая. Полмиски, не больше, и один раз в день. И лучше поутру, а не на ночь, потому что днём вы ходите и работаете, а ночью лежите.

– Третье?

– А вот оно самое важное, – я поглядел ему в глаза. – Пробуйте на себе. Поели каши – глядите два дня. Ежели жажда не вернулась, ночью встаёте раз и голова ясная, значит, вам такая каша идёт. А ежели опять потянуло к воде, значит, не идёт, и эту крупу долой навсегда.

Аникеев сидел и качал головой.

– Хитро у тебя всё. Не как у прочих.

– Оттого, что у прочих одно средство на всех, а у вас болезнь ваша собственная. И мерка к ней ваша.

Он проводил меня до самых ворот.

– Слушай, лекарь. Ты через два года-то воротишься?

– Должен.

– Вот и ворочайся, – он вдруг взял меня за плечо. – Я тебя, знаешь, ждать буду. Не для лечения даже. Так, поговорить.

– Пров Данилович, вы меня переживёте, ежели правил держаться станете.

– Типун тебе на язык.

Он постоял, помолчал и сказал уже совсем другим голосом:

– Ты, главное, живой оттуда приди. Слышишь?

* * *

Вечер двадцать пятого августа вышел суетливый и очень длинный.

С берега везли последнее. Уходила последняя почта, и вся команда писала или диктовала, а грамотных на шлюпе мало, и потому мы с Прошкой и обоими гардемаринами Лутковскими писали до темноты за всех подряд.

Чего я только не написал в тот вечер.

Написал я матери в Тверскую губернию, что сын жив, здоров и идёт вокруг света, а к какому сроку воротится, того не ведает. Жене в Ямбург – что деньги посланы, а больше слов не будет, потому что сказать больше нечего, и это тоже надо было записать. Брату – что ежели не воротится, то дом пусть отойдёт племянникам.

Всякий диктовал мне своё, и я писал, а после читал вслух, и человек слушал и кивал.

Фёдоров диктовал мне своей Настёне длинное и путаное, а в конце велел приписать, что нога ходит и что он в мундире.

Скородумов подошёл ко мне уже в темноте, когда я складывал письма.

– Андрей Ильич.

– Слушаю.

– Первый день, – сказал он.

И всё, и отошёл.

Я записал это себе в тетрадь, потому что обещал записывать.

А в девятом часу, когда я стоял у борта и глядел на кронштадтские огни, ко мне подошёл Наумшин.

Он подошёл сзади и стал рядом, и я его не сразу заметил.

– Господин подлекарь.

– Елизар.

– Собрались бы вы, Андрей Ильич. На берег надо.

Я обернулся.

– Куда на берег? Мы завтра выходим.

– Оттого и надо, – Наумшин глядел не на меня, а на огни. – Долг пора отдавать. Долг берегу.

* * *

От авторов: Уважаемые читатели, мы вводим рубрику нерегулярно (но постараемся чаще) будем выкладывать в конце главы короткие интересные факты, связанные с нашим циклом и историей в целом.

Итак, первый факт: Владимир Скородумов – фельдшер на шлюпе «Камчатка» действительно служил, участвовал в первом кругосветном путешествии Головнина на «Диане», и действительно страдал от алкоголизма. Головнин осознанно взял его в тяжелейшее кругосветное плавание исключительно из личной привязанности как ветерана шлюпа «Диана» .