Текст книги "Начало пути (СИ)"

Автор книги: Игорь Алмазов

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 26 страниц)

Глава 27

Дроздов исчез.

– Кто его видел последним? – спросил я.

Скородумов пожал плечами. Я пошёл к квартирмейстеру.

Квартирмейстер у помп стоял чёрный от смолы и слегка покачивался от усталости.

– Дроздов? Не было, вашбродь. Я бы приметил, у меня всякий на счету.

Пошёл спрашивать дальше. Прошка нашёлся в лазарете, при бадье и тряпке.

– Дык видал я его, вашбродь, – сказал он. – Ночью. Он к люку шёл, к трюмному. Я подумал, послали его.

– В котором часу?

– Дык кто ж его знает. Темно было.

Я взял фонарь. Трюм после шторма стоял мокрый и вонючий: сырое дерево, застоявшаяся вода на дне. Помпы её выбрали, но настил был скользкий, и по всему настилу лежала тонкая слизь.

– Дроздов! – позвал я.

Ответа не было.

Я пошёл вдоль правого борта, поднося фонарь то к пазам, то под ноги. Обошёл до кормового схода и повернул обратно другим проходом, между грузом и бортом.

Тут я и увидел.

Бочка стояла косо. Её сдвинуло на волне, и она сдвинула соседнюю, и между ними и обшивкой открылась щель шириной, может, в аршин. На настиле перед щелью был след: мокрая полоса, будто по настилу протащили мешок.

Я присел и опустил фонарь. В щели лежал сапог.

– Семён!

Ничего. Я поставил фонарь на настил, лёг на живот и полез в щель боком, упираясь локтями.

Дроздов лежал на боку, подтянув колени к груди. Правая рука подвёрнута под голову, левая свисала. Лицо было в тени, и я посветил на него фонарём.

Глаза были приоткрыты. Сердце моё пропустило пару ударов. Нет…

Я приложил два пальца под угол челюсти.

Пульс был – редкий, вялый. Я насчитал сорок пять ударов, может, сорок восемь. Дыхание поверхностное, с долгими промежутками. Одежда промокла насквозь и была холодной. Я тронул его руку, и рука не отозвалась.

Он пролежал тут всю ночь.

Я оглядел голову, не двигая её. Над правым виском вздулась шишка, кожа над ней была цела, крови не было ни капли.

– Прошка! – заорал я в трюм. – Людей сюда! Двоих! И одеял!

Люди пришли не сразу.

Я лежал в щели на боку, у самой обшивки, и держал пальцы под челюстью Дроздова, потому что мне надо было знать, не пропадёт ли этот пульс совсем. Он не пропадал. Шёл редко, с провалами, и в каждом провале я успевал подумать, что вот и всё.

Сверху загремели.

– Здесь! – крикнул я. – Между бочками, у борта!

Первым сунулся Наумшин. Он опустился на колени, заглянул в щель, и я увидел его лицо снизу, в свете фонаря, поставленного на настил.

– Живой?

– Живой, – сказал я. – Слушай меня и делай ровно то, что скажу. Бочку отвалить надо: она левее, за ней вторая – её крепление сорвало.

– Отвалим.

– Не спеши. Если она пойдёт на нас, я тут останусь с ним вместе.

Он ушёл, и я услышал, как он позвал ещё двоих и как в трюме заскрипел ганшпуг о настил. Бочка тронулась с тяжёлым звуком, и в расширившуюся щель упал свет.

Дроздов лежал всё так же. Я тронул его плечо.

– Семён, слышишь меня?

Веки дрогнули. Он не открыл глаз, но веки снова дрогнули, и я обрадовался этому больше, чем всему, что было со мной в эту ночь.

– Вашбродь, – сказал сверху Прошка. – Одеяла принёс. Три.

– Сухие?

Он замолчал.

– Прошка.

– Дык они все сырые, вашбродь. Всё сырое. Я из капитанского запаса не смею брать.

– Смеешь. Беги к баталёру, скажи от меня: нужны сухие одеяла, сколько есть. И к коку. Пусть греет воду, и пусть дадут мне четыре бутылки и шесть кирпичей на плиту. Кирпичи, не железо. Понял?

– Дык понял. Кирпичи и бутылки.

– Бегом.

Он загрохотал по сходу.

Я перевернулся на живот и выбрался из щели, обдирая локти о настил. Наумшин с двумя матросами стояли над Дроздовым и смотрели на него как на покойника.

– Перенесём на парусине, – распорядился я. – Расстелите вдоль его, вот тут. Теперь слушайте главное, и это не пустое слово: держать ровно. Голову, спину и ноги одной колодой. Не сгибать, не встряхивать, не хлопать по щекам, не тереть.

– Так его растереть надо, вашбродь, – сказал один – кажется, Степанов. – Он стылый весь. Мы всегда растираем, и рому в него.

– Растирать не будем и рому не дадим. Ни капли.

– Отчего же? Ром греет.

Я не мог им объяснить: кровь, застоявшаяся в стылых руках и ногах, холоднее всего остального в человеке. Если погнать её растиранием к сердцу, сердце этого не выдержит. Вино и ром раскрывают жилы под кожей, и тепло уходит наружу, а человеку кажется, что стало горячо. Таких людей губит не холод, а первое неосторожное движение.

– Оттого, что он мне после этого умрёт на руках, – сказал я. – И я подам о том рапорт с вашими именами. Довольно тебе?

Степанов замолчал.

– Берём.

Мы переложили его на парусину вчетвером. Я шёл у головы и держал её обеими ладонями. На сходе пришлось поднимать почти стоймя, и я всё время говорил вслух:

– Ровнее. Ещё ровнее. Не роняйте.

Наверху ударил свет.

– В лазарет? – спросил Наумшин.

– В лазарет.

* * *

Мы принесли его в лазарет.

Дроздова уложили. Я обрезал на нём куртку ножом, не снимая через голову, разрезал рубаху и штаны по швам и стянул всё мокрое разом. Кожа под платьем была белая, с восковым отливом, и на ощупь холодная. Ногти синие. Он не дрожал.

Это было хуже всего. Дрожащий человек ещё держит свой огонь. А этот свой огонь уже не держал.

– Сухое! – сказал Прошка, вваливаясь с ворохом. – Вот, вашбродь. Баталёр сам дал, ругался, а дал.

– Обтирай насухо, не жёстко. Аккуратно промокай, начиная с груди.

Мы обтёрли его, завернули в сухую холстину, потом в шерстяное одеяло, потом ещё в одно, и я подоткнул края под него так, чтобы не было щели у шеи. Голову обвязал шерстяным платком, а под затылок подложил скатанное полотенце, чтобы голова лежала чуть выше груди, но шея не сгибалась.

– Кирпичи? – спросил я.

– Греются.

– Бутылки наполни горячей водой, но не кипятком. Такой, чтобы рука терпела. Обмотай каждую в два слоя. Если его кожу обжечь, он этого не почувствует, а мы узнаем только через сутки, когда пойдёт пузырь.

Прошка кивал и делал.

По бутылке я положил Дроздову под мышки, ещё одну – на грудь, между одеялами. Кирпичи, обмотанные в парусину, я поставил по бокам туловища, а один – в ноги, так, чтобы он не касался ступней. К рукам и к ногам я не приложил ничего.

– А ноги-то, вашбродь? Ноги-то стылые.

– Ноги пусть греются последними. Нам надо согреть в нём середину, а не края.

В лазарет вошёл Скородумов.

– Нашли, Андрей Ильич? – спросил он.

– В трюме. Всю ночь пролежал в воде, у борта. Владимир Гаврилович, мне нужен человек, который будет считать пульс каждую четверть часа и записывать.

– Я сяду.

– Сядьте.

Он сел на рундук у койки и начал считать.

– Сорок шесть, – объявил он.

Я осмотрел голову Дроздова.

Шишка на голове. Крови не было ни в ухе, ни в носу. Я провёл пальцами по своду черепа, по швам, по затылку. Вдавления нигде не нашёл, и это было первое доброе известие за утро.

Потом я поднял ему веки и поднёс фонарь, отведя его в сторону и снова приблизив.

Зрачки сузились от света, оба одинаково.

Я перевёл дух.

Один шире другого означал бы, что под костью собирается кровь и что он умрёт к вечеру, а я не смогу сделать ничего, кроме того, чтобы стоять рядом. Одинаковые означали, что у него сотрясение, что мозг ушибся о свою же костяную коробку и оглушён, и что при тепле и покое, может быть, он вернётся.

Я ощупал шею, ключицы, рёбра, руки и ноги, разгибая и сгибая по одному суставу и глядя на лицо. На левом плече и по левому боку лежал широкий синяк, уже налившийся, с отпечатком в виде дуги, и я понял, что это обруч бочки. Она ударила его и подвинулась, а он попал в щель между ней и бортом, там его и заклинило.

Переломов я не нашёл.

– Пятьдесят один, – сказал Скородумов.

– Хорошо.

* * *

Штаб-лекарь Новицкий пришёл примерно через полчаса. Он остановился на пороге, оглядел койку, бутылки, кирпичи, разрезанное платье на палубе и не сказал ни слова о том, кто здесь распоряжался без него.

– Доложите, – кратко сказал он.

– Матрос Дроздов, второй статьи. Найден в трюме, у обшивки, за сдвинутой бочкой. Ушиб головы, вдавления нет, зрачки равны. Переломов не нахожу. Главная беда не голова, Антон Григорьевич, а стужа. Он пролежал в воде часов девять и остыл до того, что перестал дрожать.

– Пульс?

– Был сорок пять при находке. Сейчас пятьдесят один.

Новицкий подошёл, положил пальцы Дроздову на шею, постоял, считая, и посмотрел на бутылки.

– Отчего под мышки?

– Оттого, что там жилы близко к поверхности, и оттого, что нам надо гнать тепло к сердцу, а не в пальцы.

– А растирание?

– Убьёт.

Он поднял на меня глаза.

– Кровь пустить, – сказал он, – вы, я полагаю, тоже не советуете.

– Не советую. Ему нечего терять: у него и так в жилах мало что ходит.

– Это против всех правил, Андрей Ильич, – заметил Новицкий.

– Знаю.

– И против моего мнения тоже. – Он помолчал. – Но человек ваш, и вы его нашли, и я не стану мешать. Ведите, как ведёте, и записывайте всё. Если он умрёт, я подпишу, что всё делалось с моего согласия.

Я не ждал последней фразы и не нашёл, что на неё сказать.

– Благодарю.

Он снял с крюка мою мокрую куртку, посмотрел на неё и повесил обратно.

– Переоденьтесь. Вы сами мокрый до нитки, а второго подлекаря у меня нет.

* * *

Дроздов согревался четыре часа.

Сначала ничего не менялось. Пульс держался на пятидесяти с чем-то.

Потом Дроздов задрожал.

Это началось с челюсти. Зубы у него застучали мелко и часто, потом задрожали плечи, потом всё тело, и одеяла на нём заходили. Прошка перепугался и сунулся поправлять их.

– Не трогай.

– Дык бьёт его, вашбродь!

– Пусть бьёт. Это он греется сам. Это первое доброе, что он сделал за нынешний день.

– Шестьдесят четыре, – сказал Скородумов, и голос у него дрогнул.

К полудню Дроздов открыл глаза. Взгляд его остановился на мне.

– Семён. Слышишь?

Он пошевелил губами. Ничего не вышло.

– Не говори. Кивни, если слышишь.

Он не кивнул, но опустил и поднял веки, и я счёл это за ответ.

– Пить, – через минуту еле слышно сказал он.

– Дам. Тёплое, немного и медленно. Прошка, сбитень, чуть тёплый, и ложку. Ложкой, а не из кружки, иначе он поперхнётся.

Мы влили в него ложек десять. Он проглотил одну порцию, остановился, потом проглотил следующую, и на седьмой ложке лицо у него сделалось живым, недовольным.

– Как звать тебя? – спросил я.

– Дык… Семён Дроздов.

– С какого года на службе?

Он думал долго.

– Не помню, ваше благородие.

– Что делал ночью в трюме?

– В трюме?

Он смотрел на меня без всякого испуга. Не помнил ни того, как шёл, ни того, зачем.

– После скажешь, – сказал я. – Спи.

Он закрыл глаза и уснул. Дрожь его понемногу утихла, а лицо порозовело у скул.

Я вышел за дверь и постоял в проходе, держась за скобу.

Двадцать два ушибленных. Один найденный. Ни одного мёртвого.

* * *

Я вышел на палубу и пошёл искать Врангеля. Было уже одиннадцатое число, стало быть, пора.

Врангеля я нашёл на шканцах. Он стоял у борта, глядя на горизонт.

– Барон, покажите руку, – сказал я, подойдя к нему.

Он обернулся и, не сказав ни слова, стал расстёгивать мундир.

– Я сам глядел утром, Андрей Ильич, – сказал он, стягивая рукав с плеча. – Только я не знаю, хорошо это или дурно.

– Сейчас узнаем.

Я взял его за локоть и повернул к свету. На левом плече, в двух вершках ниже верхушки, сидел пузырёк.

Он был круглый, налитой и приподнятый, с ровным валиком по краю и с той самой вдавленной серединой, а внутри стояла прозрачная, чуть желтоватая жидкость. Гноя не было. Красных полос от него в сторону подмышки не шло.

На восьмой день – как по книге, ровно так, как объяснял датчанин.

Правда, реакция слишком полная для привитого в детстве. Стало быть, детская прививка барону либо не удалась, либо была сделана дурной материей, и все эти годы он был не защищён, а сейчас болеет настоящей коровьей оспой. Ему этого говорить не стану.

– Что же? – спросил Врангель.

– Полная. Как надобно.

Лимфа прозрачна нынче, а к десятому дню замутится и станет негодна. Значит, брать надо сегодня.

– Как надобно, – повторил он и заглянул себе на плечо сбоку, вывернув шею. – А я думал, будет больше. Я, признаться, ждал, что распухнет вся рука.

– У привитого в детстве больше и не бывает. Болело?

– Нисколько. Чесалось. Ночью я на него лёг и проснулся.

– Больше на него не ложитесь, – предупредил я. – Дурно вам не было? Жара, ломоты, головной боли?

– Побаливала голова, я счёл, что от шторма. Все ходили с больной головой.

– Аппетит есть?

– Ел за двоих, – ответил Врангель.

– Под мышкой пощупайте. Есть желвак?

Он послушно проверил рукой.

– Как будто есть. Маленький.

Я пощупал сам. Железа прощупывалась, была подвижна и не болела. Всё шло так, как и должно было идти.

Тогда я закатал свой рукав. На моём левом плече сидело розовое пятно величиной с копейку – плоское, чуть шершавое. И больше на нём не было ничего.

Восьмой день, а брать с этого места было нечего и не будет ни завтра, ни через три дня.

– Не приняло, – сказал Врангель.

– Не приняло.

Он помолчал.

– Стало быть, всё на мне одном, – сказал он наконец, и голос у него был не испуганный, а торжественный.

– Стало быть, на вас, – подтвердил я. – Пока что идите отдыхать, ваше благородие. Берегите этот пузырёк.

* * *

Я спустился к себе и сел на рундук. Просидел так минуты три.

Осталась одна рука. Одна на всё, и та не матросская, а офицерская. Мне надобно было, чтобы у него на плече в целости сохранялся пузырёк с прозрачной каплей, чтобы я эту каплю снял целой и перенёс на двух человек и чтобы у них она принялась.

Если у Врангеля пузырёк сорвёт или он его расчешет во сне, у меня останутся стёкла, залитые воском в Копенгагене. Три недели живут, как сказал датчанин, а в тепле и меньше. Стало быть, они, может, живы теперь, но будут мертвы к Рио.

И семнадцать пустых строк в ведомости.

Я взял чистый лист и стал считать: числа, дни, имена. Восьмой день у Врангеля нынче. Двое первых. Через восемь дней от них – следующие двое, и от каждого звена – запас, чтобы цепь не держалась на одной руке.

И я пошёл к капитану.

Головнин тем временем писал.

Он сидел без мундира, в одной рубахе, а на столе перед ним лежали два вахтенных журнала и опись повреждений. Каюта была сырая, как и весь корабль, а в углу висела на крюке мокрая шинель.

– Подлекарь Вершинин, – проговорил он.

– Ваше высокоблагородие, – поклонился я. – Прошу выслушать по прививочному делу. Коротко.

– Говорите.

– На восьмой день у мичмана Врангеля прививка принялась. Пузырёк полный, чистый, я его нынче смотрел. У меня не принялась и не примется. Стало быть, живая материя на корабле есть в одном месте – на его плече.

Головнин поднял голову.

– Дальше.

– Прошу разрешения нынче же снять с него материю и привить двоих из семнадцати, – сказал я. – Первым – Пленкова, по вашему приказу. Вторым – добровольца, а ежели такого не будет, назначу сам: того, кто не стоит на вахте вместе с первым, чтобы не оголить одну вахту.

– Отчего двоих, а не одного?

– Оттого, что на одном цепь висит на волоске. У одного может не принять, как не приняло у меня, и я останусь ни с чем. Двое – это два шанса вместо одного.

Капитан помолчал.

– Стёкла, – сказал он. – Вы привезли из Копенгагена стёкла. Что с ними?

– Они живут три недели, ваше высокоблагородие, а в тепле меньше. Датчанин прямо сказал. Девятый день, как они у меня. А сколько они лежали у датчанина, я не спросил, и это моя вина. К тропикам они будут мертвы. А до Кадьяка нам десять месяцев.

– Мне не нравится, – сказал Головнин, – что вы просите у меня офицера.

– Понимаю.

– Не думаю, что понимаете. – Он остановился. – У меня после шторма двадцать два человека в лазарете и в кубрике, а вахты я держу на тех, кто остался. Мичман Врангель стоит на вахте и стоит хорошо. Ежели я нынче отдаю его вам под ланцет, я должен знать, что завтра получу его назад.

– Получите.

– На чём вы стоите?

– На том, ваше высокоблагородие, что он привит в детстве. У привитого повторно болезнь идёт легко: пузырёк на плече, чесотка, желвак под мышкой, иной раз день с больной головой. У него это уже прошло, и он этого даже не заметил: полагал, что голова болит от шторма. Из строя он не выйдет.

– А ежели выйдет?

– Тогда я доложу вам в тот же час, а не после.

Капитан сел, придвинул к себе лист и посмотрел на меня.

– Знаете, чего я опасаюсь более всего? – сказал он. – Не пузыря на баронском плече. Я опасаюсь, что вы затеваете дело, которое нельзя бросить на половине. Шлюп идёт вокруг света. У меня будет и штиль, и вода на убыль, и потеря людей, и дела, которых я нынче не предвижу. А у вас каждые восемь дней должен быть человек. Восемь дней, Андрей Ильич, – это не мой счёт, это ваш, и он не станет ждать ни погоды, ни моей воли.

– Так и есть.

– И вы всё же просите.

– Прошу. Оттого, что если цепь не начать нынче, её не начать никогда, а сорок звеньев начинаются с одного.

Головнин помолчал.

– Разрешаю, – сказал он. – С условиями. Первое: мичман Врангель с вахты не снимается, покуда я сам того не велю. Второе: вы его смотрите ежедневно и о всяком ухудшении докладываете мне немедля, а не когда сочтёте нужным. Третье: если цепь даст перебой хоть в одном звене, вы в тот же день являетесь ко мне, и мы пускаем в дело стёкла, не дожидаясь, покуда они окончательно сгниют. Четвёртое.

Он посмотрел на меня.

– Журнал прививок вести особый: имя, число прививки, от кого взята материя, что было на восьмой день, был ли жар. Раз в неделю – ко мне на стол. Я его подпишу и приложу к своим бумагам.

– Слушаюсь.

– Это не для порядка, – сказал он. – Это для того, чтобы после, ежели кто помрёт, было видно, что делали и в каком часу. Вам это нужнее, чем мне.

– Понимаю, ваше высокоблагородие.

– Ступайте.

* * *

Врангеля я перехватил у сходного люка: он всё ещё не ушёл спать.

– Разрешил, ваше благородие, – сказал я.

– Нынче?

– Нынче, после полудня. Возьму с вас материю и привью двоих.

Он выпрямился, и лицо его посветлело.

– Стало быть, я и есть тот источник.

– Вы и есть.

– Знаете, Андрей Ильич, – сказал он, – я всю ночь на вахте про то думал. Литке через двадцать лет будет описывать берега, и его напечатают. В нём я уверен! А я, выходит, буду славен только плечом.

А Врангель молодец. Мало кто видит, что Литке многого добьётся. Только я знаю, что так будет. Но Врангель уже сам понял, что этот человек пойдёт вверх, и быстро.

– Не смейтесь, – попросил я. – Готов поклясться чем угодно, что и вы многого добьётесь, ваше благородие.

И это правда.

– Я не смеюсь. Мне это нравится. – Он засмеялся всё-таки. – Что мне велено?

– Спать на правом боку. На левое плечо не ложиться, снастью не задевать, рукавом не тереть. Не мыть его и не чесать, а если станет чесаться нестерпимо, придёте ко мне, я вам дам примочку. Мундир надевать бережно: левую руку сперва.

– И это всё?

– И приходить ко мне утром и вечером, каждый день, покуда я не скажу, что довольно. Не как офицер к лекарю, а как пациент. Опоздаете один раз – и я доложу капитану.

– Не опоздаю.

– И ещё одно. Если у вас поднимется жар или заболит под мышкой, вы не станете говорить, что это от шторма и что вам ничего не делается. Вы скажете мне. Я не за вашу гордость отвечаю, а за сто тридцать человек, которые пойдут за вами по цепи.

Он перестал улыбаться и кивнул.

– Понял.

* * *

В лазарете было душно, и от бутылок ещё шло тепло.

Дроздов спал на спине, повернув голову набок. Лицо у него было живое, с румянцем. Руки были тёплые до самых пальцев.

– Пятьдесят восемь, – сказал Скородумов. – Пульс ровный. Дышит хорошо. Мочился в исходе десятого часа, я записал.

– Тошнило?

– Один раз, чуть не выворачивало.

– Владимир Гаврилович, теперь так. Пульс считать раз в час. Зрачки я гляжу сам: утром, в полдень и на ночь. И самое важное: ежели он начнёт вдруг засыпать не в час и его будет трудно разбудить или примется говорить чепуху – ищите меня, где бы я ни был, хоть у капитана.

– Он же поправляется.

– Он поправляется. А у таких ушибов бывает светлый промежуток: человек оживает, разговаривает, ест, а через сутки его гасит. Я хочу быть в лазарете за час до того, а не после.

Скородумов кивнул.

– Прошка, – позвал я.

– Тут я.

– Не поить его ромом, если кто из своих принесёт. Ни ложки. И не пускать к нему больше двух за раз: ему говорить много вредно. Кто про бабку Устинью при нём заговорит, того выведешь за дверь и скажешь, что я велел.

– Дык выведу, – сказал Прошка. – А ежели унтер?

– Тогда позовёшь меня.

Я сел к столу, отодвинул бадью и достал чистую тетрадь, ту, которую держал для настоящих записей.

Разлиновал первый лист на шесть столбцов и надписал их: имя и чин; число прививки; от кого взята материя; восьмой день; жар и худо; кто смотрел.

И в первой строке написал:

«Мичман барон Ф. П. Врангель. Привит в Копенгагене третьего числа материей, взятой у четырёхлетнего мальчика при нас городским лекарем Расмуссеном. Осмотрен одиннадцатого утром. Пузырёк полный, чистый, лимфа прозрачна. Жара не отмечено, голова болела один день. Годен к взятию материи».

Строка вышла короткая.

* * *

Материю я снимал в лазарете при двух фонарях.

Прошка вынес бадьи и вымыл стол. Я вымыл руки известковой водой до локтей и вытер своим полотном. Обваренные ланцеты, два стёклышка, воск и свечка легли на холстину.

– Барон, садитесь на рундук и обопритесь плечом на свет.

Врангель сел и стянул рукав. Он был спокоен, но я видел, что он положил правую руку на колено и держит её там нарочно, чтобы не шевелить.

– Больно будет?

– Меньше, чем вы себе представили, ваше благородие, – успокоил его я. – Слушайте, что я делаю: вам будет легче. Я не стану колоть в самый пузырёк.

– Отчего? Он же и есть источник.

– Оттого, что, если проткнуть его посередине, он опорожнится весь, осядет и станет мне не годен ни нынче, ни через три дня. Я подниму его край с одного боку, у самого валика, вот здесь. – Я показал кончиком ланцета, не касаясь. – Выйдет капля, а остальное останется под кожей и снова наберётся. Тогда я смогу взять с вас во второй раз.

– И часто вы будете так брать?

– Столько, сколько он мне даст. Не двигайтесь.

Я натянул кожу двумя пальцами и вошёл кончиком у края, вкось и на самую малость, приподняв оболочку. Врангель втянул воздух через зубы, но плечо держал ровно.

Капля вышла сразу: прозрачная, чуть желтоватая, она села на кончик ланцета выпуклой бусиной.

– Стекло.

Прошка подал. Я перенёс каплю, потом снял вторую и посадил на второе стекло, накрыл её, обвёл края воском от свечи и положил стекло в жестянку. Третью каплю я оставил на ланцете и не стал ждать.

– Пленков.

Он вошёл и стал у стола. Он был хмур, молчал и глядел не на меня, а на мою руку.

– Рукав. Левое плечо. Сядь.

Он сел. Плечо у него было тёмное от загара и жилистое, и держал он его так, будто ждал плети, а не ланцета. Сыпь от потницы сошла на нет, новых высыпаний не было.

Я обмыл ему кожу известковой водой и промокнул.

– Три царапины, вот тут, каждая с ноготь. Не глубже. Крови будет капля.

– Делайте, вашбродь.

Я провёл первую, вторую, третью и втёр в них лимфу плоскостью ланцета. Держал его руку, покуда всё не подсохло. Он не дрогнул ни разу.

– Отработаю, – сказал он вдруг.

– Не надо мне ничего отрабатывать.

– Капитан велел мне первым.

– Велел. И ты первый, и на этом твоя вина кончилась. – Я отпустил его руку. – А надобно мне от тебя другое: не содрать повязку и не чесать, хоть будет зудеть нестерпимо. И прийти ко мне на восьмой день, девятнадцатого числа, самому, без напоминания.

– И всё?

– И всё. Ежели ты мне этот пузырь сохранишь, ты сделаешь для шлюпа больше, чем если год простоишь без порицания. От тебя пойдут следующие двое.

Он поднял на меня глаза.

– Понял, вашбродь.

– Ступай. Тяжёлого нынче не поднимай.

Вторым был Степанов, тот самый, что хотел растирать Дроздова ромом.

– Не гляди на плечо. Гляди в переборку и говори мне, что ел нынче.

– Дык… солонину… сухари были…

Я провёл царапины и втёр лимфу.

– Уже? – сказал он.

– Уже. Условия те же, что Пленкову: не чесать, не мыть, повязку не сдирать, на восьмой день ко мне.

– Дык это и всё? – Он посмотрел на своё плечо и засмеялся коротко, с облегчением. – Я думал, оспа-то она…

– Оспа она. Только эта – коровья, и она тебя не тронет, а от той оборонит. Ступай.

Я вымыл руки и сел к тетради.

Во второй строке я вывел: Матрос Пленков Павел. Привит 11-го числа, материя от мичмана барона Врангеля, взята сего числа, свежая. Три насечки, левое плечо. Смотрел Вершинин.

В третьей: Матрос Степанов Герасим. Привит 11-го числа, материя оттуда же, взята в тот же час. Три насечки, левое плечо. Смотрел Вершинин.

И в конце листа приписал: Два стекла залиты воском сего числа, положены в жестянку, в холодное место, в запас.

Дроздова придётся ставить в цепь позже.

Я присыпал написанное песком и стряхнул песок.

– Вашбродь, – сказал Прошка. – А ежели у обоих не примется?

– Тогда возьму с барона ещё и привью других двоих. И буду брать, покуда он мне даёт.

Дроздов спал. Дыхание было глубокое, без храпа. Руки тёплые.

– Пятьдесят девять, – сказал Скородумов. – Ровный, ваше благородие. Полтора часа ровный. Пил сам, из кружки, не поперхнулся.

Я сел на рундук у стола. Спину ломило после вчерашней работы в трюме, ладони саднили, и в голове стоял тот ровный гул, какой бывает у человека, вторые сутки не спавшего.

В дверях стал штаб-лекарь Новицкий.

– Начали?

– Начали, Антон Григорьевич. Двое.

– Покажите после журнал, мне любопытно. – Он поглядел на меня внимательнее. – Идите спать, Андрей Ильич.

– Мне надо барону вечером плечо смотреть.

– Вечер будет через шесть часов. Я вас сам разбужу через четыре, и это не любезность. У меня двадцать два больных и один подлекарь, и я не желаю остаться без него оттого, что он строит из себя жернов. Ступайте.

Я встал и пошёл и уже в проходе, держась за скобу, подумал, что цепь наконец существует.

Восемь дней. Девятнадцатого числа я узнаю, был ли в этом смысл.

* * *

Спал я, кажется, минуты. Разбудил меня Прошка, и не через четыре часа, а раньше. Я это понял по свету: в люк над проходом лился ещё тот же серый день.

– Вашбродь. Вашбродь!

– Что? – встрепенулся я.

– Дроздов проснулся и в себе, говорит складно. Пить просит.

Голова была тяжёлая, сна было явно недостаточно.

– Пить дал?

– Дал полкружки. Медленно, как велено.

– Иду.

Дроздов лежал, повернув голову к свету, и глаза у него были открыты и осмыслены.

Я сел на табурет у койки.

– Меня знаешь?

– Знаю. Андрей Ильич, подлекарь.

– Число какое нынче?

– Дык… – Он подумал. – Одиннадцатое, что ли.

– Одиннадцатое. Голова болит?

– Гудит. И вот тут, – он тронул за ухом, – колет, как шилом.

– Тошнит?

– Мутит малость.

Пульс шёл ровно, пятьдесят девять ударов в минуту. Я поднял свечу и повёл ею в сторону: оба зрачка сузились одинаково.

– Пальцем моим следи. Не головой, одними глазами.

Он следил. Глаза двигались ровно, без подёргивания.

Я сам дал ему ещё воды, придерживая кружку. Он выпил и откинулся.

– Много не говори. Я спрошу, ты отвечай коротко.

– Спрашивайте, вашбродь.

– Ты как в трюме-то оказался? Помнишь? Утром не помнил.

Он не ответил сразу. Отвёл взгляд к переборке, помолчал.

– Я после вас, – сказал он наконец. – Я поверил. Вправду поверил, ваше благородие. И хотел идти помогать квартирмейстеру.

– И?

– Но оно не ушло. – Он повернул голову. – Казалось, что она стоит у трапа. И я подумал, что надо уйти, чтобы никто не видал. Внизу переждать. Думал: схоронюсь, где потемнее, отсижусь – оно и отпустит, и никто не узнает.

– И полез за бочки.

– Полез. Дальше и дальше, покуда узко не стало. Там тихо, вашбродь. Волна бьёт, а голосов нет. Я сел и, должно быть, задремал.

– А потом?

– А потом качнуло. И сверху пошло. Не помню, вашбродь. Стукнуло в голову, я ткнулся, и меня зажало. Помню, что дышать было нечем, потому что в грудь давило. И холодно было. Потом ваш голос слыхал, будто сквозь воду, а сказать ничего не мог.

Он не оправдывался. Здоровый матрос полез в трюм спрятаться от того, чего нет, и его чуть не убило бочкой.

– Дурень я, – сказал он. – Скажите: дурень.

– Дурень, – сказал я. – Оттого, что не пришёл ко мне. Второй раз тебе не повезёт. Ежели опять так будет – идёшь в лазарет хоть ночью, хоть на вахте и говоришь Прошке одно слово: страшно. Не тихого места ищи, а меня. Понял?

– Понял.

– Спи.

Я встал и хотел уйти, но тогда он взял меня за рукав.

Взял слабо, но не отпустил.

– Вашбродь… я там видел. В трюме.

– Что видел?

– Ящик. – Он облизнул губы. – Не наш. Не казённый.

Я сел обратно.

– Какой ящик?

– Я лежал за бочками, когда сел-то. Гляжу вглубь, а там, за солониной, за бочонками, стоит что-то, парусиной прикрыто. Старой. Я думал, снасть какая, ветошь. А как меня тащили, меня боком развернуло, и я угол увидал. Близко, вот как вас.

– Какой угол?

– Ящик. Дерево крепкое, и по углам медью оковано. – Он поглядел на меня, проверяя, верю ли я. – Наши сундуки не такие, вашбродь. И казённые ящики не такие. Тот стоял… ровно стоял. Нарочно. Будто его поставили и задвинули, чтоб не видать было.

– Кому говорил?

– Никому. Я после того и не помню ничего.

– И не говори. Спи, Дроздов.

* * *

Я взял фонарь и пошёл один.

Нашёл щель, из которой мы тянули Дроздова. Она была узкая, и я всё-таки не понимал, как он в неё влез.

Дальше и правее, за рядом бочонков с солониной, палубный настил уходил в нишу между шпангоутами.

Я поставил фонарь на бочку и присел.

Ящик. Две петли, два запора, и в каждый продето по кольцу, а в кольцах – замочки. Углы окованы не для красоты: так оковывают ящик, который повезут через сходни, шлюпку и мокрую пристань и которому нельзя раскрыться.

По низу ящик стоял не на палубе: под ним были подложены два обрубка бруса, чтобы вода из льяла до него не доставала. И задвинут он был в нишу так, что снаружи, если не лечь на настил, видна была только ветошь.

Я провёл ладонью по крышке. Пыли нет, а на брусе дерево натёрто до светлого, и в трухе – след узкого каблука.Там могло быть что угодно.

Опий. Часы. Шёлк. Вино. Серебряная посуда. Английское сукно. Всё, что стоит в Петербурге сотню, а в Новоархангельске или в Калифорнии – пятьсот, и всё, что помещается в дубовый ящик с медными уголками и двумя замочками. Частный груз. Не казённый, потому что казённый лежал бы в описи, а не под ветошью на брусьях.

И стоял он в трюме военного шлюпа, идущего вокруг света, – значит, кто-то из тех, кто имел право спускаться сюда, велел его тут поставить.

Стало быть, безгласный груз.

Впереди был Портсмут. А в трюме, за бочонками с солониной, под старой парусиной, лежало то, о чём, может быть, не знал и капитан.

И теперь судьба этого груза зависела только от меня.

Проклятье… Да если в этом ящике хранится что-то не то… От этого может зависеть судьба всей экспедиции!

* * *

Дорогие читатели! Спасибо, что дочитали первый том до конца! Надеемся, вы останетесь с нами и дальше! Впереди Вас ждёт много нового!

Второй том уже можно читать здесь: /reader/644195/6163886