Текст книги "Как не умереть в Хэллоуин"

Автор книги: Хейзел Бек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)

– Когда мы вернемся в город, я зайду к тебе в спальню и покажу всю программу, – говорит она своим обычным добрым голосом. – Ее легко выполнять, когда привыкнешь.

Я пытаюсь благодарно улыбнуться. Только вот мне вечно предлагали программы, лекарства, интервенции – и помогать они переставали очень быстро.

Но Нора похожа на меня, а ее программа выручает. Может, повезет.

Я решаю держаться за эту мысль. И снова чувствую надежду.

Вдруг слышится шум. Громкий удар.

И я – не единственная, кто подскакивает.

Мы смотрим на внутреннюю дверь, разделяющую ангар. Она – с окошком наверху. Там появляется лицо, белое, почти призрачное. Потом по стеклу громко шлепает ладонь, и я с трудом сдерживаю визг, но Клео просто встает со стула.

Проходя мимо, она ободряюще треплет меня по плечу.

– Это моя бабушка. Я бы вас познакомила, но ей сейчас нехорошо. Я помогу ей. А вы поосторожнее на обратном пути. Оставайтесь там, где свет.

Она скрывается в соседнем помещении ангара.

Я отчаянно пытаюсь дышать ровно.

– Ты знал о Виргинии? – тихо спрашивает Нора у Джека.

Он что-то неразборчиво бурчит в ответ, но у меня впечатление, что Клео скрывала от всех то, что происходит с ее бабушкой.

А Джек ведь только что предупредил нас насчет секретов.

Глава 15

– Задерни шторы, – говорит Нора.

Она снует по дому Амелии с такой быстротой, что я понимаю: она здесь часто бывала.

Я чувствую укол ревности, но решаю, что сейчас несколько не до этого.

– Даже на крохотном окошке в ванной.

Я следую за ней и слушаю ее указания. Логан стоит в уголке кухни, сложив руки на груди, и даже не смотрит на Нору. Он сверлит взглядом кухонный пол.

Но у меня есть ощущение, что брат мысленно ходит за ней по пятам, где бы она ни находилась в данный момент.

Она продолжает перечислять пункты списка.

– Запри двери, конечно же. Включи свет на крыльце. Еще у Амелии было немало защитных талисманов, которые тоже должны помочь. – Нора, хмурясь, разглядывает каминную полку. – Камешки пропали.

Теперь и я хмурюсь.

– Камешки?

– Ага. Кое-что она собрала сама, а другие получила по наследству. У семей основателей города есть свои… безделушки, грубо говоря. – Судя по выражению ее лица, Нора относится таким вещам крайне серьезно.

А безделушками она их называет лишь потому, чтобы мне было понятнее.

– Нечто типа фамильной защиты. Амелия собирала камешки, отдаленно напоминавшие формой сердце. В основном получила их от родственников, но, как я уже упоминала, некоторые нашла сама.

Я не помню, чтобы видела что-то подобное, а я бы точно запомнила…

Но затем я смотрю на Логана – и меня пронзает мысль. Наш отец постоянно так делал! Если находил на улице камешки в форме сердца, обязательно поднимал и забирал. Разбрасывал их по дому, когда мы росли. Говорил, это знаки от мамы.

Камешки любви.

Логан тяжело вздыхает и отталкивается от кухонной стены. Проходит в гостиную и резко открывает ящик в тумбочке рядом с диваном.

Внутри – кучка обычных камней. Серая и коричневая галька. Некоторые действительно напоминают формой сердечко, для других приходится проявить определенное воображение.

Нора бросает на Логана испепеляющий взгляд.

Он отвечает своим, не менее сердитым.

– Они смахивали на мусор, а мне нужно было куда-нибудь поставить ноутбук.

Я, кстати, сильно сомневаюсь, что они не напомнили ему об отце. О матери. Логан же не мог забыть, что папа приносил домой камешки.

– По крайней мере, я не выкинул их на улицу, как собирался, – пытается оправдываться он.

Взгляд Норы становится ужасно укоризненным, и она этого даже не скрывает.

В итоге Нора берет камешки и раскладывает их на ладони. Потом обходит двери и окна и раскладывает их на порогах и подоконниках. Уходит в другую комнату и, судя по звукам, делает то же самое.

Она кладет их возле всех возможных входов, понимаю я.

Или выходов.

По спине пробегает холодок.

– Должно помочь, – говорит она, закончив.

Логан презрительно фыркает:

– Камешки, значит?..

Она демонстративно не смотрит на моего брата. Как забавно: это на самом деле очень по-логановски. Я мысленно хвалю Нору за то, что она обратила против Логана его же оружие.

– Да. И то, что тебе дал Гаррисон. Держи талисман под подушкой.

– Как вы это все узнали? – спрашиваю я. – Экспериментировали?

Мне кажется, что в маленьких городках строгие устои. Полагаю, местные жители, которые могут пребывать в неведении, уделяют больше внимания домашней обстановке, а не камешкам, лежащим на дороге.

На лице Норы появляется искренняя улыбка, и я понимаю, что она не хочет ничего скрывать.

– Меня научили Амелия и Гаррисон, – с гордостью говорит она.

Я опять чувствую укол. Она столько времени провела с бабушкой, которую я вообще никогда не видела. Это не ревность. Скорее… чувство, что меня лишили ностальгии, поскольку у меня никогда не будет таких воспоминаний.

– А они откуда знали? – спрашиваю я с интересом.

Мой брат-близнец, который притворяется, что мы никогда в жизни не видели камешков в форме сердец, стоит рядом, черный как туча, и я хочу максимально продлить его мучения.

Нора по-прежнему старательно не смотрит на него.

– Наверное, их просветили старшие. Между прочим, обычно именно семьи основателей подбирают найденышей, – добавляет Нора, меняя тему. – Амелия вырастила твою маму, хотя ее история… – Нора пожимает плечами. – Не знаю. Ну, звучит печально… Я всегда так думала. Ведь она умерла, и это грустно.

– И никто ни разу не спрашивал, откуда берутся непонятные дети без родителей? Кто-нибудь делал анализы ДНК? Вызывал полицию? Или службу защиты детей? – В вопросах Логана слышится что угодно, но не искреннее любопытство.

Надо же. Включился запоздалый режим адвоката, и сейчас брат будет бросаться все новыми и новыми обвинениями.

Я приподнимаю брови и смотрю на него, но Нора даже к нему не поворачивается.

– Спасибо, господин адвокат, – бормочет она. – Конечно, мы тут слишком отсталые, чтобы о таком задумываться. В нашей деревне мы просто кидаем ребенка с крыльца в толпу, и кто его поймает, тот и воспитывает. Вроде как букет на свадьбе. На самом деле именно так и появилась я.

Логан стоит рядом со мной как каменная статуя, недобро щурясь на Нору:

– Извини, если это показалось тебе личным выпадом. На самом деле я хотел узнать, нет ли в местных архивах записей про найденышей. Чтобы иметь дополнительные, помимо местного фольклора.

Нора смеется, пусть и резковато.

– Мы в Мидасе предпочитаем передавать наши предания из уст в уста. Подыгрывая себе на банджо.

Мне очень нравится, как она с ним обращается. Логан заслужил это своим поведением – он ведь буквально не может выйти из образа профессионала, хотя на людях, в обычной жизни, разговаривает совсем иначе. Я бы с удовольствием вечно слушала, как они друг друга подкалывают, но, к сожалению, нам сейчас нужно разбираться с более важными вещами.

Например, со снами. Один из которых я вполне могу увидеть через несколько часов.

И дело не только во мне: оказывается, все найденыши видят жуткие сны. Или знамения. Или предупреждения, или воспоминания, чем бы это ни являлось. Значит, и мама была такой?

Пожалуй, стоит крепче уцепиться за эту идею.

Меня сильно забавляют ответы Норы, но слова Логана цепляют меня. Интересно, нет ли в старых архивах каких-нибудь записей? Возможно, найденыши теснее связаны с демонами, чем об этом до сих пор говорилось.

Может, они даже теснее связаны с ними, чем семьи основателей города, заключившие жуткую сделку?

Но я побаиваюсь задавать вопросы вслух. Мне нужно сначала разобраться с одним из возможных следствий: я тоже могу быть отчасти демоном. Именно об этом я сейчас и думаю.

Мне необходимо решить, считаю ли я инфернальными тварями свою маму-найденыша и свою новую подругу-найденыша – а это значит, что и я, и даже Логан тоже демоны, – прежде чем задать вопрос.

В голове эхом звучит предупреждение Джека, что у нас не должно быть друг от друга секретов. К тому же Нора, как и я, видит сны, а она прямо максимально не похожа на демона. Я столько прожила в Нью-Йорке, что готова гарантировать, пару-тройку адских чудищ точно видела.

А еще она уверена, что предвестник не хороший и не плохой – это просто предупреждение в образе человека. Такое вот сообщение о скором Пире.

Я – из семьи Дарлинг. А в Мидасе это важно. Ведь именно поэтому я – хорошая.

А я, в свою очередь, отчаянно хочу быть здесь хорошей.

– Бабушка Клео в порядке? – спрашиваю я с надеждой, когда мне надоедает слушать перепалку Логана и Норы.

Они, наконец-то, перестают друг друга подначивать.

Нора вздыхает и мрачнеет.

– Не уверена. Так или иначе, но Клео очень независимая. Даже когда работает с нами, она постоянно настороже. Она говорит, что похожа на Амелию, но мне всегда казалось – все из-за того, как город покинула ее мама.

«Сколько же в Мидасе детей без матерей осталось», – думаю я.

– А как она уехала?

Нора минуту молчит, но затем отвечает:

– Когда Клео была маленькой, ее мама пыталась сбежать из Мидаса. Попадала в аварии – вроде той, что мы видели. Она становилась все более… вспыльчивой и непредсказуемой. В конце концов папе Клео пришлось отправить ее в сумасшедший дом. – Она кривится. – Вот тогда Мидас ее отпустил.

Я ошеломлена. Мне жаль женщину, которую я никогда не видела. И очень больно за Клео. Звучит просто ужасно. Покинуть город только после того, как он полностью свел тебя с ума, да еще и бросить ребенка…

Логан фыркает, прерывая паузу:

– Может, она всегда настороже потому, что ее лучшая подруга рассказывает о своем бизнесе совершенно незнакомому человеку.

– Совершенно незнакомому человеку. – Нора горько смеется – я не понимаю почему – и смотрит на меня. – Все то, что я показала тебе сегодня, не остановит поток снов, Лекси, но поможет тебе не уйти из дома. Джек же советовал тебе записывать сновидения?

О, точно. Я вспоминаю тот момент в ангаре, когда казалось, что мы с Джеком единственные люди во всем огромном мире. Мои ладони снова подергиваются.

– Ага, – отвечаю я. Совсем не хрипло.

Нора кивает:

– Отлично. Записывай все, что ты помнишь из любого сна, даже если тебе кажется, что детали ни с чем странным не связаны. Гаррисон считает, что чем больше информации мы найдем, тем больше ответов получим, и они помогут нам это пережить.

– Пережить или прекратить?

Я вспоминаю, что Гаррисон сказал в антикварной лавке в ту ночь, когда я вышла из дома во сне.

«Иногда выживание – уже победа».

А еще я помню, как отвел взгляд Джек, словно не был с ним согласен.

Нора отвечает мне ободряющей и понимающей улыбкой.

– Конечно, было бы здорово все прекратить. Я знаю, Джек не успокоится, пока не остановит их – или не погибнет, стараясь это остановить.

Ее комментарий меня пугает. Судя по тому, как Нора качает головой, ей тоже невесело.

Она шумно выдыхает – и тихо добавляет, уже куда менее ободряюще:

– Я не хочу, чтобы кто-то умер.

– Но люди умирают, – замечает наш Капитан Очевидность. И поскольку Логан – это Логан, он не может не развить тему: – Или на Пиру демонов, или позже. А значит, самым достойным поступком станет участие в сражении.

– А ты у нас эксперт по чести и достоинству? – спрашивает Нора. Резко. Ну, как мне кажется.

Она пригвождает его взглядом, и он впервые на него отвечает.

Атмосфера накаляется. Я растеряна. Открываю рот, чтобы разрядить обстановку, но ничего на ум не приходит.

Может, спросить, почему они так раздраженно себя ведут друг с другом…

Нора вдруг поворачивается ко мне.

– Мне пора домой. Спасибо, что съездили сегодня в аэропорт. Теперь вам надо поспать. Ну, по крайней мере, в безопасной обстановке. – Она направляется к двери (сделав целых три шага) и тянется к ручке.

Но я опережаю ее. Хватаю за предплечье, даже не задумываясь.

– Не выходи одна, – говорю я.

Сейчас ночь. В темноте живут демоны. Под небом Мидаса обитают ужасные существа, и от одной мысли о том, что она будет на улице одна, у меня бегут мурашки.

Потом я вспоминаю растерзанного енота, на которого мы наткнулись на заднем крыльце лавки, и практически впадаю в панику.

Но она лишь треплет меня по руке.

– Все будет нормально. Обещаю. У меня есть защита, к тому же здесь освещенная тропинка.

– Нора.

Она улыбается мне и пожимает мою ладонь.

– Поверь мне, Лекси. Я местная. Я знаю, что делаю. У меня есть твой номер телефона. Я напишу тебе, как только окажусь дома и захлопну дверь. Через три минуты максимум. Ладно?

Мне это не по душе, но Нора не отступится. Здесь ее мир. В итоге я киваю и пропускаю ее.

Она уходит в ночь, я запираю замок, и мне начинают мерещиться хлюпающие звуки.

Но это же просто мое воображение, правильно?

– Ты остаешься тут, – коротко говорит Логан. – Если она сказала, что с ней все будет хорошо, значит, иначе и быть не может. – Он явно взвинчен.

Не менее странно выглядит и то, как брат садится на диван и сцепляет руки, словно сдерживая себя, чтобы не броситься вслед за Норой.

– Логан…

Мой телефон пищит.

Я читаю сообщение от Норы:

«Дома, заперлась на все замки. Поспи хорошо!»

Я медленно выдыхаю, чтобы успокоить нервы, потом отправляю ответ.

«Ты тоже!»

Поворачиваюсь к Логану. Он смотрит вперед, руки по-прежнему сцеплены.

– Мы еще можем уехать, – говорит он.

Смешно звучит – совсем недавно именно я уговаривала его так поступить.

– Обратно в Нью-Йорк. Где все в своем уме. Нам не обязательно их слушать, верить им или подыгрывать. Черт возьми, если рванем прямо сейчас, просто все забудем.

Он в целом прав. Но есть небольшая закавыка: если мы уедем. Я не уверена, что Мидас меня отпустит – об этом предупреждал Гаррисон. Хотя, бесспорно, мы можем попытаться. Но рассказ о матери Клео меня испугал. Что, если Мидас захочет сделать нечто такое и со мной?

Тем не менее я не обязана верить в демонов и сделки и решать, драться с ними или нет. У меня есть выбор.

И я понимаю, что это очень важно. Я очень ценю то, что могу принять решение.

Но качаю головой.

– Я здесь на своем месте.

Лога смотрит на меня, и я вижу, что он всерьез обеспокоен.

– Что ты несешь, Лекс? – Он не пытается меня задеть, он волнуется по-настоящему.

В груди у меня колет.

– Ты в огромной опасности.

– Наверное. – Мне очень хочется это отрицать, но зачем? – Но если Мидас меня выпустит, а я почти все забуду, как папа, это не изменит того, что произойдет.

Я не имею права сбежать, зная о грядущем Пире. Даже если после меня ждет амнезия – как я вообще могу поступить подобным образом?

Я не могу. И не поступлю.

Логан медленно выдыхает, и я понимаю: он чувствует то же самое – и жалеет об этом.

Брат косится на каминную полку с фотографиями и бурчит:

– Они говорят нам не все. Мы пока что для них чужаки.

– Точно. Мы тут пробыли семьдесят два часа, поэтому так и есть. Они еще кучу всего не успели нам рассказать. Ну и что? – Я пожимаю плечами. – Скоро мы выясним, что к чему.

– Ты обычно ведешь себя по-другому. Тебе нравится быть отверженной.

Я изумленно моргаю.

– Нет, я считала, что должна быть отверженной, ведь у меня с головой не в порядке, – огрызаюсь я. – Мне это не нравится. Кому вообще такое по душе? Кстати, если бы мне было плевать, ты не стал бы моим лучшим и единственным другом на всем белом свете.

Его, похоже, задевают мои слова, но я не лгу. Если бы Логан не был единственным, кто не относился ко мне как к ходячему нервному срыву даже сейчас, когда мне почти тридцать, я разве не смогла бы завести с кем-нибудь еще близкие отношения?

Если бы он не являлся буквально единственным человеком вне Мидаса, перед которым мне не приходилось притворяться нормальной, я разве не нашла бы настоящих друзей, которые меня понимают?

А я не сумела. И не нашла.

Но здесь я ощущаю себя человеком. Могу быть собой. Эти люди хорошо ко мне относятся – в основном. По крайней мере, считают меня ценной. И важной.

– Думаю, у нас получится все прекратить. – Мне удается произнести слова без ложного пафоса. – Если уж наша бабушка так старалась привести нас сюда, а я предвестник и они говорят нам правду… вероятно, я способна остановить зло. В общем, я никуда не сбегу, Логан.

Брат долго смотрит мне в глаза.

– Тебе не надо сражаться с демонами, чтобы быть для кого-то важной, Лекси.

Я хочу ему верить.

Но не могу.

Глава 16

Я засиживаюсь до поздней ночи, записывая сны, которые удается вспомнить. О часовых башнях, хлюпанье, демонах, тьме. Пытаюсь описывать их более-менее подробно. Хочу, чтобы информация, которая хранится у меня в голове, стала волшебным ключом к двухсотлетнему ужасу, творящемуся наяву.

Если честно, я собираюсь впечатлить нескольких новых людей, вошедших в мою жизнь. Ведь выходит, что свои кошмары я видела не без причины.

Но, подробно расписывая сновидения, я вспоминаю, что в девятом классе у меня был психотерапевт, который велел мне фиксировать вообще все. Я уже довольно плохо это помню, поскольку мне пришлось записывать свои самые жуткие страхи на бумаге и тогда мне сильно поплохело.

Те месяцы почти стерлись из памяти – однако я не забыла, как однажды проснулась и увидела, как Логан швыряет мою тетрадь с подробными заметками в камин. Огонь пожирает слова, буквально пропитанные моей паникой, хотя осенью тогда было очень тепло, а в доме вообще стало жутко жарко.

– Хватит с тебя, – заявил брат. Твердо, уверенно.

Уже тогда он показал, каким будет юристом. И мужчиной. Хотя был еще просто костлявым подростком – у него даже не начался период бурного роста, как положено в пубертате.

Он знал, что это убивает меня изнутри, и остановил процесс. Ради меня.

А я почувствовала, что впервые за несколько месяцев могу нормально дышать. Вскоре я научилась вязать на уроке рукоделия – вот так я и попала в мир текстиля. И смогла выражать себя через ткани. Новый психотерапевт, которого нашел папа, лучше мне подошел. Сны никуда не делись, я по-прежнему их видела, но теперь все стало иначе. Их было легче переносить, когда мне не приходилось иметь с ними дела дважды: сначала – когда их видела, а потом еще и на бумаге, погружаясь в жуткие глубины разума во всех кошмарных подробностях.

Прямо как сейчас.

Странно, что я вспомнила об этом, ведь сегодня я чувствую себя совершенно иначе. Слова текут легко и быстро. Наверное, надо было взять ноутбук Логана, но я сейчас прямо в ударе, хотя руку уже сводит.

Я встряхиваю ее и продолжаю писать.

Что-то в Мидасе превращает записи моих снов в катарсис. Все новые и новые страницы о разваливающихся часовых башнях и черных тенях в ночи. О том, как я просыпалась в незнакомых местах. Как видела отражения глаз в окнах.

От некоторых воспоминаний я вздрагиваю, но не останавливаюсь. У меня есть задача, и она кажется священной.

Джек попросил меня. Несомненно… это весомее, чем должно было быть.

Когда я наконец решаю, что вспоминать больше нечего, по крайней мере, на данный момент (подозревая, что я наверняка кое-что упустила), то ложусь спать, и мне ничего не снится.

Я просыпаюсь почти… отдохнувшей. Несколько секунд лежу в незнакомой постели, таращась в потолок, и наслаждаюсь ощущениями. Тело не кажется побитым после очередного плохого сна.

Переворачиваюсь и смотрю на блокнот, в котором писала несколько часов. Там описано все, что казалось в жизни странным до того, как я приехала в Мидас.

Вот так – черным по белому. Моим почерком.

Я правда отдам это Джеку, о чьем существовании не знала еще неделю назад?

Я вспоминаю о нашем разговоре накануне. Каким напряженным был взгляд зеленых глаз Джека! Помню, как уверена была, что наши сердца бьются в одном ритме.

Круто, что мои чувства после записи снов сейчас кардинально отличаются о тех эмоций, которые я испытывала ранее после фиксации своих кошмаров.

Я не переживала их снова. Это скорее похоже на… рисование карты.

Для Джека.

А еще для Норы, Клео и ее бабушки, сестры-близнеца Амелии. Для Гаррисона, для вязального магазинчика и для этого города, в котором я чужая – или уже нет? В общем, как бы я к этому ни относилась, я связана и с людьми, и с Мидасом.

Причем связь дарит мне цель в жизни, какой у меня раньше никогда не было, поэтому я встаю, хотя еще довольно рано. Хотя я могла спокойно валяться все утро, дремать и радоваться, что мне ничего не снится и я могу нежиться в кровати при свете дня.

Однако я одеваюсь и делаю прическу и макияж, слушая любимый плейлист – песни о женщинах, которые учатся доверять себе и сражаются с окружающим миром.

Когда я выхожу в гостиную, зажав под мышкой блокнот, полный записей о снах, Логан держит в руках трубку старомодного телефона, висящего на стене.

– Даг, вы меня не слышите, – говорит Логан с обманчивым спокойствием. Брат смотрит на меня, закатывает глаза и машет свободной рукой.

Полагаю, это означает, что мы встретимся в закусочной, когда он договорит с беднягой Дагом. Несомненно, это какой-нибудь юрист-новичок, который в компании первый год и еще не в курсе, что когда Логан Дарлинг велит «Прыгай», отвечать надо: «Насколько высоко?»

Я пытаюсь проверить погоду на телефоне, но мы еще толком не разобрались с вайфаем, ничего не грузится. Я решаю, что осенью на Среднем Западе лучше всего одеваться многослойно, и беру кардиган, который мне одолжила Нора. Может, я даже не забуду его вернуть.

На улице – очередной прекрасный осенний день. Прохладно, но не настолько, чтобы замерзнуть. Ярко-голубое небо. Я слышу шорох сухих листьев на тротуаре, но на свету звук скорее расслабляет, нежели пугает. Я делаю глубокий вдох и чувствую нечто отдаленно похожее на запах дыма, что опять-таки приятно.

Я надеюсь – все это благое знамение, а то, что люди здесь мне верят, станет поворотной точкой. Для Мидаса. И для меня тоже

Я выхожу в проулок и пересекаю улицу. Вязальный магазинчик еще не открыт. Собственно, ничего вокруг еще не открыто, кроме закусочной. Там парковка практически заполнена.

Налетает сильный порыв ветра, и я чуть не роняю блокнот. Сильнее сжимаю его в руках и продолжаю идти. А потом вижу, что у антикварной лавки есть второй этаж. Я туда еще не поднималась. В окне что-то поблескивает. Отражает свет.

Я пытаюсь понять, что же это такое, но кто-то недовольно кряхтит, и я понимаю, что застыла прямо у входа в закусочную. Пожилой мужчина в широкополой шляпе дальнобойщика, опирающийся на трость, сердито зыркает на меня.

– Простите, – бормочу я и отшагиваю в сторону, пропуская его.

Он бормочет что-то невнятное и проходит мимо. Не собираюсь смотреть ему вслед, но внезапно что-то визжит. Я оглядываюсь и обнаруживаю, что он волочит острый конец трости по бетонному тротуару. Звук по отвратительности приближается к скрежету гвоздей по стеклу.

«Или когтей по камню».

Я вздрагиваю от непрошеной мысли и поспешно вваливаюсь в закусочную. Здесь многолюдно. Полагаю, сюда каждый день приходят завсегдатаи, заказывают любимые блюда и ведут одни и те же разговоры. И я думаю, как это мелочно и скучно, но чувствую определенную зависть: местные знают свое место в мире – и этот факт для них неизменен.

У них действительно есть свое место.

Но потом я, конечно, вспоминаю о Пире, который происходит именно в Мидасе.

И зависть уступает место несколько другим чувствам.

В закусочной шумно от разговоров. Я озираюсь, прижимая блокнот к груди, и вдруг чувствую себя тут настолько же неуместной и неприятной, как скрип трости по тротуару. Как будто я совершила огромную ошибку. Нужно было дождаться Логана. Нужно было…

– Лекси.

Поворачиваюсь на звук низкого голоса – Джек стоит за прилавком. Позади него – открытая кухня. Он не смотрит на меня со своей фирменной неприязнью – уже хорошо, – но хмурится. И подергивает подбородком. Я догадываюсь: это бессловесный жест «подойди сюда». В обычных условиях для меня делом чести было бы демонстративно проигнорировать Джека ради всех женщин, когда-либо живших или живущих, но сейчас у меня в руках огромный список того, что имеет огромное значение, поэтому послушаться будет безопаснее.

Я присаживаюсь на один из стульев возле прилавка, но Джек мотает головой. Он хочет, чтобы я зашла за прилавок. К нему. И я не понимаю, почему все кажется таким… интимным. Или, может, наоборот, как раз осознаю, что об этом задумываться не стоит.

В итоге я стараюсь сохранить совершенно бесстрастное лицо и направляюсь к Джеку. Теперь я нахожусь там, куда пускают только сотрудников.

– Садись, – говорит он, показывая на табуретку в углу, подальше от кухонной суеты.

Суету наводят сам Джек, вездесущая Марлин, с которой он недавно пересмеивался, и подросток с копной темных волос, который выглядит одновременно измученным и беспомощным.

– Марлин ты знаешь, – продолжает Джек, показывая кивком на рыжеволосую женщину, стоящую ко мне спиной. – А это Брэкстон, – добавляет он.

Подросток улыбается и опускает голову.

Джек рычит на него. Судя по всему, он не потерпит отлагательств, поскольку Брэкстон торопливо хватает кружку и осторожно приносит ее мне. Затем протягивает ее, словно подношение, от которого я обязательно откажусь, если оно будет мне не по вкусу.

Но это латте, такое же, как вчера. А кофе здесь потрясающий.

– Спасибо, – бормочу я.

Брэкстон неловко переминается с ноги на ногу, пока Джек снова не рычит.

Мальчик резко встает по стойке смирно и убегает в зал, к ожидающим клиентам.

Марлин ловко подхватывает поднос, уставленный тарелками, и уходит вслед за ним. Если она и посмотрела на меня, я этого не заметила, но выглядит она вроде дружелюбно.

– Ну? – спрашивает Джек. – Подготовила?

Я сжимаю в руке блокнот и киваю. Отчасти я очень довольна собой, ведь мне удалось столько записать.

Но мне не очень хочется отдавать блокнот.

– Не уверена, что помню все, и должна предупредить: вероятно, многое не имеет отношения к делу.

«Наверное, следовало сначала немного отредактировать написанное», – думаю я.

Или записать только сны, связанные с часовой башней. С чего я вообще решила, что должна выблевать из глубин мозга на бумагу абсолютно все сомнительные воспоминания, а потом еще и отдать их Джеку?

– Лекси… – В его голосе слышна странная нотка; наверное, мне уже пора начать распознавать ее как жалость, ибо что еще это может быть? Но он смотрит на меня очень серьезно, и во взгляде никакой жалостливости нет. – Помочь может любая мелочь.

«Помочь».

Слово звучит так важно и грандиозно. Если честно, мне даже плакать хочется. Я, конечно, много чего сделала, но вот помощи от меня никто и никогда не ждал.

Хотя если верить всему, что ребята рассказали мне накануне, теперь от меня зависит судьба Мидаса. И я могу сама сделать выбор.

– Я хочу помочь, – говорю я очень серьезно, без капли иронии или скепсиса.

Я так напряжена, словно во мне собирается шторм с громами и молниями, – да, вот насколько я хочу быть на стороне добра. Может, мое прибытие сюда – знак, который возвещает о грядущих ужасах. Но тут уж ничего не поделаешь.

Но вот если я здесь останусь, возможно, я сумею совершить что-то по-настоящему хорошее.

Джек некоторое время молчит. Мы смотрим друг на друга. Клянусь, он видит меня насквозь, видит все, что я не способна объяснить.

А потом я слышу его краткий ответ, который звучит для меня весомо и непреложно:

– Я знаю.

Момент затягивается. Неужели почти незнакомый человек говорит мне такое? Однако Джек действительно понимает, что творится у меня на душе. Он уверен на все сто процентов: я хочу помочь.

Он смотрит на меня, понимает и не считает, что со мной что-то не так.

Но иногда таращится на меня так свирепо, словно я лично испортила ему всю жизнь.

Да, последние дни кажутся безумно длинными.

Джек делает шаг в мою сторону и протягивает руку. Большую и покрытую шрамами, которую я, естественно, не схвачу и не прижму к себе, ведь это будет странно.

Он прищуривается и молчит, но я сразу же понимаю, что должна отдать ему блокнот. Вот зачем это все.

Поэтому я и записывала свои сны. Я знала, что так и будет.

Я вздрагиваю. Крепко держу в одной руке кружку с латте, в другой – блокнот, и это даже хорошо, значит, я не сделаю ничего странного с его ладонью, даже если очень захочу.

Он вздыхает, но не с привычной раздраженностью по отношению ко мне, которая проявилась в первый мой визит в закусочную. Он скорее печальный. Или, может, даже тоскливый.

А может, у меня просто начинается бред, поскольку я вдруг понимаю, насколько же сильно проголодалась.

Джек осторожно забирает кружку из моих пальцев, ставит на столик рядом со мной, а потом… нет, он не тянется к блокноту. А просто… держит меня за руку.

Словно прочитал мои мысли.

Эта его большая, израненная ладонь такая горячая, как мне представлялось. И такая же сильная, как в ту ночь возле стены, когда он схватил меня за предплечье.

Он сжимает мою ладонь и накрывает ее своей. Полностью.

Я не совсем понимаю, чем занимается сердце в моей груди, но дерганые движения трудно назвать биением. И я немного забываю дышать, пока мозолистая рука Джека держит мою, а от взгляда его зеленых глаз я цепенею.

– Лекси… – Он резко умолкает.

По залу эхом разносится громкое – шлеп! – и я подпрыгиваю. Джек смотрит в сторону прилавка. Но мою руку он не отпускает.

Возле прилавка стоит Марлин.

– Пришел заказ, – говорит она и отворачивается.

Она не злится и не спрашивает, чем мы тут занимаемся, но она вмешалась – и я не знаю, что и думать. Вообще обо всем.

Джек кивает. Он осторожно выпускает мою руку, прокашливается и забирает карточку с заказом, которую оставила Марлин.

– У нас – утренний час пик, – бормочет он.

Джек закидывает на плечо полотенце и принимается сновать по кухне с быстротой и суетливостью, которые поначалу кажутся мне несколько неуместными в заведении, но потом я вспоминаю все реалити-шоу о шеф-поварах, которые мне довелось посмотреть.

И внезапно Джек становится намного более доступным. Шеф-повара именно так и делают на кухне.

Он с головокружительной скоростью готовит сразу несколько завтраков, виртуозно управляясь со сковородками, кастрюлями и агрегатами, словно в этом нет ничего сложного. Потом раскладывает еду по тарелкам – легкими, уверенными движениями, которые являются лишним доказательством того, что он делал это уже примерно миллион раз. Я на удивление спокойно отношусь к тому, что мне приходится сидеть на табуретке и ждать.

И мне даже все равно, что мои волосы пропахнут кухней.

Я уже думаю, что он обо мне забыл, но неожиданно Джек говорит:

– Отведу тебя к дедушке через несколько минут.

Наверняка с этим я могу справиться. Я, в конце концов, знаю, как пройти в антикварную лавку.

Но я не успеваю возразить, потому что он сует одну из тарелок мне:

– Поешь. – И уходит.

Вероятно, чтобы взять заказы, убрать со столиков или что он там еще делает в час пик.

Я смотрю на тарелку. На сей раз это уже не омлет из яичных белков, а рулетик с корицей. Теплый, глазурь с одного бока растаяла.

Я осторожно тыкаю глазурь пальцем и облизываю его.