Текст книги "Как не умереть в Хэллоуин"

Автор книги: Хейзел Бек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)

Звучит логично, но Хэллоуин наступит только завтра ночью. Мысль о том, что Норе придется сидеть в тюрьме, меня пугает, но Джек уже соглашается с Гаррисоном.

– Хорошо, дедушка. Думаю, ты прав. – Он треплет старика по плечу. – Я отведу Лекси в закусочную. Ей нужно поесть. И наверное, помыться.

– Определенно, – бормочу я.

Джек по-прежнему смотрит на дедушку.

– Поищи нужную информацию в старых записях. Я имею в виду, связанную с валуном и со сделкой. Когда мы придем к камню, нам будет необходимо сделать что-то конкретное. Сказать особые слова или сделать что-нибудь этакое.

«Кровь», – думаю я.

Гаррисон кивает, он рад, что его попросили о помощи. Он поглаживает обложку верхнего дневника.

– Поищу.

Джек отпускает одну мою руку, но не другую и выводит из антикварной лавки. Странно, что Гаррисон заявил, что лучше подождать, – я чувствую это буквально всем своим существом. Хотя мы действительно можем сходить и завтра, на Хэллоуин.

Мы хоть сто раз туда сходим, если понадобится. Но зачем медлить? Особенно сейчас, когда Нора за решеткой? Даже пять минут в тюрьме – слишком много.

– Джек…

Он перебивает меня:

– Не беспокойся.

Мы останавливаемся в коридоре, он смотрит на меня сверху вниз своими зелеными глазами.

– Мы не будем ждать Хэллоуина.

Я не могу отвести от него взгляда. Моему сердцу больно. На лице Джека – ярость и решимость.

– Сегодня вечером, Лекси.

Глава 26

Джек отводит меня наверх, хотя в закусочной полно посетителей. Он, похоже, их не замечает. Вообще ничего не замечает, кроме меня.

– Тебе надо помыться, поесть и немного поспать, Лекси.

Я жутко хочу в душ, но не знаю, сумею ли удержать в себе хоть какую-то еду. И не представляю, как смогла бы поспать даже при самом наилучшем развитии событий – а это явно не наилучшее, – когда в голове упорно крутится мысль о том, что Нора заняла мое место.

И о том, что случилось, когда я попыталась здесь поспать в прошлый раз.

И еще я думаю о валуне. О месте, где была заключена первая сделка с демонами, а потом все понеслось.

– Что мы будем там делать? – спрашиваю я тихо, почти шепотом, пока мы поднимаемся по лестнице.

Джек держит меня за руку, что кажется вполне естественным.

– Мы ничего не знаем. Мы можем выпустить на свободу что угодно. И уже потеряли… – Но я не могу заставить себя произнести ее имя.

Клео не встретит нас, громко топая и ухмыляясь. Из-за всего, что случилось – и ведь это только начало, – у меня сжимается горло.

Джек тащит меня к ванной.

– Я так и не смог разобраться, поэтому придется импровизировать. Все нормально, Лекси. Я знаю, как защититься от демонов.

– Клео тоже знала. Да?

Четкий ритм его шагов на мгновение сбивается. Он не может сразу ответить на вопрос и тяжело вздыхает.

Я чувствую себя последней сволочью, но на самом деле в нынешних обстоятельствах мой вопрос кажется вполне разумным.

– Я хочу, чтобы все закончилось, но не хочу, чтобы закончились мы, – шепчу я, когда он открывает дверь ванной. По-моему, я еще никогда и никому не говорила что-то настолько искренне.

Джек отпускает мою руку. Мне это не очень нравится, но он смотрит на меня, и я вижу в его взгляде жар и свет, горе и напряжение.

– Двигаться вперед можно только шаг за шагом. И следующий шаг для тебя – принять душ.

Джек практически прижимается ко мне, потому что помещение очень маленькое, но я совсем не возражаю. Он крутит кран – из душа льется вода.

– Джек.

Мои руки сами лезут под его рубашку. Я не хочу его отпускать.

Но отпускаю, когда он убирает мои ладони от своей груди.

Затем улыбается одним уголком рта.

– Принесу тебе полотенце и одежду, – спокойно говорит он. – Помойся.

Это приказ, причем вполне выполнимый и не грозящий немедленной смертью или нападением демонов, и в итоге я слушаюсь. Кидаю отвратительную тюремную робу в угол, забираюсь в крохотную душевую кабинку и встаю под тоненькую струйку воды. Давление слабое, но вода хотя бы теплая.

На какой-то момент кажется – это лучшее, что произошло со мной за всю жизнь. Ведь во время своего кратковременного пребывания в тюрьме я всерьез считала, что больше никогда не почувствую себя по-настоящему чистой.

Но чем дольше я стою, тем сильнее избавляюсь от тюремного ощущения, поэтому могу признаться себе, что душ явно не выиграет никаких наград на конкурсах ванных комнат. Ну и ладно. Мне, конечно, не так приятно, как хотелось бы, но свою работу вода сделала. Мне удается вымыть голову шампунем – он стоит на полочке и пахнет клубникой. Потом я натираю кожу сомнительного вида мылом, но – эй! – оно хотя бы пенится, и я становлюсь чище.

Буквально что угодно лучше, чем тюрьма, – но после этой мысли я сразу вспоминаю о том, что Нора сейчас в камере, и грустнею.

Скрипит дверь.

– Полотенце и одежда – на раковине, – говорит Джек.

Дверь закрывается. Я хмурюсь из-за того, сколько свободного пространства он мне оставляет. Словно держится на расстоянии.

Но он брал меня за руку, верно? Значит, теперь все-таки стоит задуматься о том, что действительно важно.

Клео мертва. Нора в тюрьме. Демоны начинают пировать раньше срока.

Я выключаю душ и вытираюсь полотенцем, которое оставил Джек, – оно на удивление большое и пушистое. Надеваю свою одежду – аллилуйя. Пытаюсь как-то уложить пальцами мокрые волосы, но мне совсем не нравится отражение в зеркале.

Бледная. Жалкая. С затравленным взглядом. Я отворачиваюсь и покидаю ванную комнату.

Джек ждет меня в коридоре.

– Мог бы и зайти, – замечаю я. – Что ты там не видел?

Он обнимает меня за талию, будто не уверен, что я могу двигаться самостоятельно. Ничего не говорит, просто отводит в комнату, где я спала – ну, точнее, немного поспала, прежде чем оказалась на стене.

Я не сразу решаюсь войти, когда он распахивает дверь, но, заглянув внутрь, вижу защитные талисманы из дома Амелии, разложенные на комоде у кровати. Еще там поднос с едой – миска с фруктами и половина сэндвича. Это не испортится, если я поем позже.

– Должно быть, это принесла Нора, прежде чем… – бормочет Джек, показывая на камешки в виде сердец, потом поворачивается ко мне. – Тебе надо отдохнуть.

– Нет, мы должны…

– В твоих мешках под глазами слона можно спрятать, принцесса. Ты сейчас должна или поспать, или поесть. Рекомендую и то и другое. Мы сегодня идем к валуну, тебе понадобятся силы. Так что принимайся за дело.

Он отводит меня к кровати, откидывает одеяло и подталкивает меня, чтобы я села. Но я стою. Я не знаю, как выполнить хотя бы одно из двух его заданий. Особенно если он оставит меня здесь одну… а он должен.

У него есть работа – закусочная, в которую набилась толпа людей, съехавшихся сюда на Хэллоуин. У него своя жизнь, но, если я останусь одна и усну, вдруг я опять очнусь на стене?

– Твою комнату будут все время сторожить. Не бойся, что опять куда-нибудь уйдешь, – очень серьезно добавляет он.

Джек присаживается на край кровати, и я медленно опускаюсь на матрас.

Я не спорю с Джеком, а он смотрит мне в глаза и убирает мокрый локон с моей щеки.

– Мы разберемся во всем сегодня ночью, – продолжает он твердо, как будто это уже решенное дело.

Может, я не до конца ему верю, но его настрой действительно помогает мне. Я чувствую в нем опору.

Потому что я хочу в первую очередь верить, что мы сумеем выжить.

В отличие от Клео.

Я моргаю, борясь со слезами, которые подступают всякий раз, когда я о ней думаю. Потом делаю дрожащий вдох. Джек не отрываясь смотрит на меня, а его глаза слишком зеленые – и я заставляю себя кивнуть.

Я пока толком не представляю, справимся ли мы со всем этим кошмаром целиком или хотя бы частично. Я много лет подряд видела плохие сны, страдала от приступов лунатизма и знаю, что в некоторых вещах невозможно разобраться никогда. С ними нужно просто жить – настолько хорошо, насколько получается.

«Это другое», – строго говорит голос внутри меня.

И я мысленно соглашаюсь. Все верно.

Во-первых, это происходит не только со мной. Клео мертва. Нора в тюрьме. И мы должны действовать – ради них обеих.

Остались только мы. У нас нет больше никого, кроме нас.

У нас нет иного варианта – только победа.

Я прижимаюсь лбом к плечу Джека, он обхватывает меня руками. Мы еще долго так сидим. Его крепкое тело поддерживает меня, ровное биение сердца дарит успокаивающий ритм.

Потом он вздыхает и отстраняется. Его зеленые глаза снова смотрят прямо в мои.

– Я люблю тебя, Лекси.

Слова настолько неожиданные, что я даже не сразу их понимаю. Не могу осмыслить. Любит? По моему опыту, нужно… время. Месяцы. Даже годы. Надо тщательно все взвесить, жить вместе и совершать рациональные поступки. Я так никогда не умела и ничего похожего не чувствовала.

Ведь я нестабильная.

Джек реагирует на мое ошеломленное молчание совершенно неожиданно. Он смеется.

– Ты чего? – недовольно спрашиваю я. Это шокировало меня не меньше, чем признание в любви.

Он качает головой.

– Не знаю. Всю жизнь я думал, на меня наложено проклятие… Я имею в виду, что я для кого-то предназначен. – Потом он серьезнеет и берет меня за руку. – Но это ты. И всегда была только ты. Никакое это не проклятие, Лекси, а дар.

Я хочу ему верить. Всем сердцем. Значит, я могу быть для кого-то даром? Но правда заключается в том, что, когда я сюда приехала, случилось нечто ужасное. И насколько мне известно, именно в этом состоит мое предназначение.

– Клео мертва.

Джек кивает, сглатывает. Его глаза вспыхивают.

– Здесь нет твоей вины.

– Откуда ты знаешь? – шепчу я, чувствуя, как сердце пытается пробить грудную клетку. – Да, ее убили демоны, но что, если она пыталась помочь мне? Спасти меня от чего-то?

Джек погружается в размышления, и что-то во мне резко смягчается, поскольку он всегда так делает. Обдумывает все. Изучает детали, собирает информацию. Он методичен и надежен. Он именно такой, какой я никогда не была.

– Давай предположим, что Клео пыталась тебе помочь, – вскоре говорит он. – Твоя мама помогла мне. Спасла меня и умерла – таков был ее выбор. Но тебе не понравится мысль, что я могу винить в этом себя.

Я закатываю глаза, но в основном для того, чтобы не расплакаться.

– Тебе было четыре года.

Джек нежно проводит большим пальцем под моим глазом, потом – под другим.

– Какая разница? Люди помогают друг другу. Да, Лекси. Может, Клео спасла тебя. А может, оказалась там по другой причине. Но это с ней сделала не ты. Ты не причинила ей боль.

– Я верю, что не делала, – выдыхаю я, не в силах отвести глаза. – Но… Джек, а вдруг я ошибаюсь… и они добрались до нее… через меня?

– Виноваты все равно они, Лекси. Ты привыкла быть неправой, потому что не жила здесь, в Мидасе, – отвечает он, изгибая губы в улыбке. – Но теперь ты на своем месте.

Его слова оказывают нужное действие, потому что я чувствовала это.

Хотела этого. Сомневалась. Но если так считает Джек, тогда все точно должно быть правдой.

– Ты предвестница, – продолжает он и пытливо смотрит на меня, будто проверяет, отвернусь ли я.

Но я не отворачиваюсь.

– Ты видишь. Ты предвещаешь. Ты инструмент добра, который поможет нам пережить предстоящую беду – ведь ты предупреждаешь об опасности и помогаешь нам приготовиться. Но вот чего ты не сделаешь – и ни один предвестник за двести лет так не поступил, – так это не начнешь убивать людей. Когда я говорю, что действительно верю тебе, я в тебе не сомневаюсь. Я знаю, что ты никак не связана со смертью Клео, сколько бы крови ни было на тебе в тот момент.

Я не могу дышать. Я же всегда хотела, чтобы меня воспринимали именно так.

Отношение жителей Мидаса изменило меня буквально на клеточном уровне. Но верить мне, да еще и всячески меня защищать? Смогу ли я вообще после такого сохранять здравый рассудок? Грудь сдавливает. Голова кружится, в ней нет ничего, кроме мыслей о нем. О Джеке.

И его слов: «Я люблю тебя, Лекси».

– Держись за эту мысль, – очень серьезно говорит Джек.

– Я хочу за нее держаться, – шепчу я и не понимаю, что именно имею в виду.

Наверное, то, что он меня любит. Или то, что я не убийца. А возможно, вообще все сразу.

– Вот и хорошо, – кивает он.

Джек наклоняется, его губы находят мои, и я не могу отрицать: он отлично умеет сделать так, чтобы все казалось простым.

– Джек…

Он отстраняется, и мы оба смотрим на дверь комнатки. Там с извиняющейся улыбкой стоит Гаррисон, опираясь на трость.

– Брэкстон просил передать, что на кухне какая-то беда. – Он делает паузу. – Похоже, из-за отсутствия в меню десерта поднялся шум. Люди требуют скотчерус.

Я хватаюсь за сердце:

– Джек, ты правда убрал его из меню?

Джек вздыхает.

Обращается, по-моему, ко мне:

– Ладно, иду.

Он быстро, сладко целует меня – не так, как минуту назад, но столь же приятно – и встает. Его взгляд задерживается на мне.

– Ты здесь в безопасности, Лекси, – произносит он убежденно.

Неужели он может в это верить? Но, с другой стороны, я не понимаю, как он может быть настолько уверен, что любит меня и что я дар.

Я все же во многом сомневаюсь, однако ничего не говорю. Легче уж обсудить скандал по поводу десерта.

Когда Джек уходит, я улыбаюсь Гаррисону, но он не отвечает мне улыбкой. Я в недоумении. А еще через мгновение замечаю, что он рассматривает меня совсем не так, как прежде. В его глазах нет привычной теплоты, но я вспоминаю, как он предупреждал меня о своем внуке. Гаррисон явно удивлен тому, что наши отношения стали… более близкими.

– Вам вовсе не обязательно было подниматься сюда, – говорю я, чтобы нарушить неловкую тишину.

– О, старые кости иногда надо разминать, – хихикает Гаррисон. – Джек прав. Тебе нужен отдых, а я буду стоять здесь, за дверью.

Он улыбается мне – тепло и ободряюще, и это дарит необычно сильное облегчение.

И я понимаю, как выросла с момента приезда в Мидас. Однако я не говорю себе, что мне привиделась его холодность. Может, ему не нравится, что Джек в принципе с кем-то встречается. Или дело в том, что я здесь вообще-то не живу.

Наверное, он хотел, чтобы Джек был с кем-то еще.

Кто знает? Да и неважно.

– Все будет хорошо, Лекси. Мы о тебе позаботимся, – говорит он мягко, с непреклонной уверенностью, которая безо всяких усилий дается его внуку. – Попробуй поспать. Ты пережила нечто ужасное. Тебе нужно восстановиться.

К горлу подкатывает комок. Я киваю. Гаррисон закрывает дверь, и я жду, когда по мне растечется приятное чувство, что за мной присматривают, однако я содрогаюсь. Ощущения от тесной комнатки примерно такие же, как в тюрьме…

Глупости! Здесь не камера. Кровать мягкая и безопасная. Я очень устала, хочу есть и поэтому злюсь – хотя живот до сих пор крутит от одной мысли о еде.

Я не разрешаю себе думать о Клео. Или о Норе. Я тогда разревусь.

Я ложусь и закапываюсь под покрывала. Потом откидываю их, беру камешек в форме сердца и сжимаю в руке. На ощупь он теплый и успокаивающий, а не прохладный, как я ожидала. И я погружаюсь в странный, неглубокий сон.

Мне не снятся кошмары. А когда просыпаюсь, лежу там, где и должна лежать, – в кровати. На моих руках нет крови. Я в безопасности, как и уверяли меня Джек и Гаррисон.

Но когда я сосредотачиваюсь на стене напротив, сердце прыгает в груди: все венки из волос вернулись на стену. Туда, где висели раньше, словно я не прятала их своими руками…

Я напоминаю себе, что тут не гостиница, а магазин. Может, Гаррисон договорился с коллекционером венков из волос, который хочет прийти и купить их. Да и, в конце концов, это просто волосы. Очередной вид текстиля.

Но они все равно, блин, жуткие.

Я сжимаю в кулаке камешек, который до сих пор держу, и выбираюсь из постели.

Камешек – теперь мой талисман удачи – я убираю в карман. Как ни крути, но я поспала. Вдобавок и пробудилась в том же месте, где легла, а это для меня всегда победа.

Я выбираюсь в коридор. Судя по окну, выходящему на главную улицу, проспала я довольно долго: уже наступили сумерки. Я направляюсь в общую комнату, которую еще до всех событий выбрала Нора. Там я обнаруживаю Гаррисона, сидящего в мягком кресле.

Я смотрю на него. Он, похоже, тоже недавно проснулся. Он моргает, взгляд старика слегка затуманен.

– Ты отдохнула? – спрашивает он хрипловато и с трудом пытается встать с кресла.

Я торопливо подхожу, чтобы помочь ему.

– Вроде бы да.

– Хорошо. Джек хочет встретиться с тобой в часовой башне. – Гаррисон улыбается, когда я протягиваю ему трость. – Я провожу тебя, чтобы ты не была одна. И обещаю: мы все время будем на свету.

– Почему в башне? – спрашиваю я.

Что-то во мне противится этой идее. Уже почти стемнело. Зачем мне в башню, где, вероятно, живут демоны? Зачем меня туда позвал Джек? Да еще и в сопровождении бедняги Гаррисона, который еле передвигается на своих двоих.

– Он что-то нашел и считает, что в этом заключается ответ, – говорит Гаррисон.

Не понимаю, почему Джек не мог сказать мне сам, но, с другой стороны, я спала. Скорее всего, он не хотел меня будить. Но часовая башня…

– Он что, пошел туда один? – спрашиваю я, боясь, как бы он не совершил что-нибудь чересчур благородное.

– Собирался встретиться с Логаном.

– Ладно. – Я напряжена.

Да, сейчас сумерки, но не глухая полночь. Значит, пока не слишком опасно. Настоящая опасность подстерегает по ночам. Мы должны быть вместе в темноте. И что плохого в том, что Джек отправляет меня в башню в сопровождении Гаррисона? Может, он поэтому здесь старика и оставил. Чтобы я знала: тут мне ничего не угрожает.

Я смотрю в окно: светлее на улице явно не становится.

– Нам уже пора?

Гаррисон кивает, и я помогаю ему пройти по коридору и спуститься по лестнице. Переставлять ноги ему очень трудно, особенно на лестнице.

– Вам нужно больше спать, – говорю я, вспоминая слова Норы: ему сложно сохранять равновесие из-за того, что он долго не отдыхал.

Он похлопывает меня по руке.

– Расслаблюсь после Хэллоуина, – заявляет он. – А пока придется как-нибудь продержаться.

Мне кажется, что он не жалеет себя. Мы с Джеком и Логаном продержимся, а вот Гаррисон – дряхлый старик.

«В таком случае мы будем драться, а Гаррисон как-нибудь постоит в сторонке», – думаю я.

Когда мы выходим из закусочной, Гаррисон выпрямляется. Затем сует руку в карман шерстяного пальто и достает оттуда что-то блестящее.

У меня холодеет в животе, когда я понимаю, что это такое.

«Мохнатый» медальон с волосами.

– Боже, – пищу я непозволительно высоким голосом. – Где вы его нашли? Я его везде искала.

Наверняка Гаррисон сейчас пожурит меня, что не надо так врать, а потом еще и покажет, где именно отыскал медальон. Прямо рядом с ужасающими венками из волос, а это явно свидетельствует о том, что я сама его туда убрала.

Но он молчит.

Я заставляю себя благодарно улыбнуться, забирая у него отвратительную штуку. Гаррисон пристально смотрит на меня, и я понимаю, что у меня нет выбора, – я надеваю медальон на шею.

Он ударяется в мою ключицу с силой, неожиданной для чего-то настолько маленького и хрупкого на вид. И я всерьез беспокоюсь о том, что подступающая тошнота может вылиться во что-то большее. Хотя нет, времени на это у нас нет.

Нас в чертовой башне ждут Джек и Логан.

– Вот и славно, – бормочет Гаррисон, поглядывая на медальон. – А теперь идем.

На улице он шагает несколько ровнее. Толпы начинают постепенно рассасываться: закат уже не за горами. Похоже, даже беспечные туристы понимают, что в Мидасе лучше не лезть в тень. Хотя многие будут гулять и ночью в свете фонарей.

Гаррисон отмахивается от моей руки и умудряется меня перегнать.

– Ступай по моим следам, – говорит он, не оборачиваясь.

Я киваю, хотя он не видит меня.

Гаррисон не держится все время на свету, как обещал. Он идет совсем рядом с тенями, что немного пугает. Особенно тогда, когда я пытаюсь идти прямо за ним, а моя нога касается тени, и я готова поклясться, что медальон дергается и специально щекочет мою ключицу.

Как будто из него выползли крохотные волоски и касаются моей кожи.

Я чуть не вскрикиваю от ужаса, но сжимаю губы и просто иду дальше, и ставлю обе ноги на освещенную дорожку. Больше ничего такого не повторяется.

Я понимаю, что на этом участке главной улицы меньше фонарей, чем следовало бы. Я смотрю на часовую башню, возвышающуюся над нами, и чувствую то же, что и обычно.

Словно в моей голове что-то громко кричит, и мне нужно опрометью бежать отсюда.

Но если в башне Джек и Логан, мы должны продолжать путь. Возможно, втроем мы и не справимся, но вдвоем все будет еще хуже.

Навстречу нам идут парочки средних лет и громко смеются. Они расступаются, пропуская Гаррисона, а затем один из мужчин – довольно крупный тип – чуть не врезается в меня.

Я успеваю отскочить, сердито смотрю на беспечных туристов, спотыкаюсь на неровном тротуаре и… Нет, я не падаю… Я удерживаю равновесие. Хмурюсь на трещину в тротуаре и замечаю в ней камешек. В форме сердца.

«Ваша мама всегда смотрит сверху на вас двоих», – говорил папа, собирая такие камешки, а потом протягивая их нам, чтобы мы подержали.

И Амелия так делала. Какие-то камешки достались ей по наследству, какие-то она находила.

Я, словно по наитию, нагибаюсь и подбираю камешек. Прячу его в другой карман, чтобы меня оберегали сразу два сердца, и почти мгновенно чувствую себя лучше.

Да, я сейчас иду буквально к кошмару своего детства, но, по крайней мере, меня защищают два камня-талисмана.

Гаррисон оглядывается, озадаченный тем, что я отстала.

– Ты в порядке?

Мне удается улыбнуться. Камешки помогают мне успокоиться.

– Меня чуть с ног не сбили.

Гаррисон тяжело вздыхает:

– Туристы.

Но возле часовой башни туристов нет, словно буквально все, кто приезжают в город, боятся ее так же, как и я. Считают, что к ней не надо и близко подходить.

Я догоняю Гаррисона и настороженно смотрю на часовую башню. Она стоит на приподнятом бетонном пьедестале, возвышаясь над городом в ночи.

Я хочу броситься наутек – с громкими криками. Я сейчас, наверное, готова бежать до самого Де-Мойна, не останавливаясь, пока не сяду в самолет.

Но сегодня это не вариант.

Однако меня совершенно не тянет в башню. В принципе. Я обхватываю себя руками.

– Где мы должны встретиться с Джеком? – спрашиваю я, когда Гаррисон шагает на первую ступеньку лестницы, ведущей к подножию башни.

Я не двигаюсь с места. Хотя она освящена ярко, как маяк.

Кто знает, маяком для чего она служит. Вероятнее всего, для демонов.

– Внутри.

Я невольно отступаю на шаг. Внутри? Ну уж нет.

– Гаррисон, по-моему, это плохая идея.

Очень плохая.

Но старик продолжает идти по лестнице – куда ловчее, чем спускался в антикварной лавке.

Вскоре он… открывает… дверь? Хотя я не вижу ни ручки, ничего.

Да и очертаний двери тоже.

Однако створка вроде бы тяжелая, бетонная, она скрипит и стонет, словно сопротивляясь Гаррисону.

В любой другой ситуации я бы подбежала, чтобы ему помочь, но дверь открывается прямо в черную пустоту.

Я не могу отвести от нее взгляда. А еще меня гораздо сильнее беспокоит тот факт, что и она тоже видит меня.

Я несколько раз качаю головой. Гаррисон не оборачивается и ступает прямо во тьму, скрываясь в ужасающей пасти часовой башни.

Оставляя меня одну на улице Мидаса, совсем рядом с проклятым сооружением.

Я не могу дышать, не могу кричать, не могу вообще заставить себя двигаться. Я хочу бежать, но не могу – ведь Гаррисон уже в башне.

Нужно догнать его. Вытащить оттуда и сказать, что мы идем обратно в закусочную, где и дождемся Джека.

Или пойдем куда-нибудь – куда угодно, – только не к часовой башне.

Но Гаррисон сказал, что Джек здесь. Вместе с Логаном.

Сердце пропускает удар.

Значит, они действительно внутри. Но кто в своем уме полезет внутрь обиталища хлюпающих демонов из ада?

Мое сердце снова начинает биться, причем на повышенных оборотах – особенно когда я слышу стук.

Гаррисон уже в недрах башни.

Затем до меня доносится стонущий звук, и мне опять хочется броситься наутек. Но я не могу оставить Гаррисона. Неважно, упал он и сломал себе бедро или на него накинулись демоны – я должна его спасти.

Нельзя, чтобы с ним случилось то же, что с Клео. Я не могу такого допустить. Я себя после этого не прощу.

Но еще я слишком хорошо чувствую прикосновение волос к шее. Это не мои волосы, и они щекочут мою кожу, словно выползли из медальона.

Я принимаю волевое решение. Пожалуй, я оскорблю старика в лучших чувствах, но сделаю все возможное, чтобы его спасти: надеюсь, одно как-нибудь компенсируется другим.

Я тяну за медальон, чтобы снять его, но цепочка будто завязывается узлами и не хочет слезать.

В обычных обстоятельствах я бы жутко перепугалась, обнаружив на шее жуткий медальон, который не хочет с меня слезать, но сегодня – нет. Сейчас у меня нет времени пугаться дурацких мелочей – надо мной возвышается башня с демонами.

– Я не хочу это носить, – бормочу я и дергаю за цепочку.

Раз, другой, третий. Безрезультатно. Но камешки в моих карманах вдруг кажутся тяжелее. Я сосредотачиваюсь на них. На Амелии, вернувшей меня сюда раньше срока, заплатив немыслимую цену. На маме, которая говорила Джеку обо мне. На истории Мидаса, уже впитавшейся в мою плоть и кровь.

Я снова тяну за цепочку, и она рвется.

Я чувствую жжение на шее и понимаю, что на ней остались отметины, но мне все равно. Я с гримасой отвращения смотрю на медальон и выбрасываю его.

Ну а если в ответ я слышу пронзительный скрежет – ну и что?.. У меня есть проблемы посерьезнее.

Теперь мне нужно пойти следом за Гаррисоном в вязкую, темную утробу зверя, который преследовал меня всю жизнь. Ничего особенного, правда?

Мое тело не очень хочет слушаться приказов головы, но в итоге я заставляю себя пойти вперед. Я медленно поднимаюсь на бетонный пьедестал, делая один шажок за другим. Потом я замираю напротив распахнутой двери, о существовании которой раньше и не подозревала даже при свете дня – пока Гаррисон не открыл ее несколько минут назад, – и чувствую, что затаила дыхание.

Темная пасть не становится менее пугающей. Я не вижу за дверным проемом ничего. Я сую руку в карман, чтобы достать телефон и подсветить себе путь, но вспоминаю, что не взяла мобильный. Он лежит в сумке с вещами, которую я забыла во взятой напрокат машине.

К тому же связь в Мидасе работает через пень-колоду. Значит, даже если я, включив фонарик, захочу кому-нибудь позвонить, это мне никак особо не поможет.

И я смиряюсь с тем, что мне придется вступить во тьму башни, точно так же как смирялась с остальными отвратительными вещами в своей жизни. Со мной ведь всякое бывало. Порой я блуждала в подозрительных кварталах Нью-Йорка, пытаясь вспомнить, что произошло несколькими часами ранее, которые напрочь вылетели из моей головы. А чтобы не впасть в панику окончательно, я придумывала любое разумное объяснение и цеплялась за него изо всех сил. Дома я часто ложилась спать, даже не представляя, в каком состоянии проснусь.

И что такое очередной кошмар по сравнению с вышеперечисленным?

Я шагаю вперед.

Во тьму. В часовую башню.

Меня трясет, тошнит, я не уверена, что ноги сейчас не подогнутся, – но я иду вперед.

– Гаррисон? – выдавливаю я каркающим голосом. – Джек? Логан?

Вокруг – только тьма. И мрачная тишина, которая давит на уши.

А затем я слышу, сразу со всех сторон, хлюпанье.

Я вскрикиваю, и возглас звучит именно так, как и должен: как выражение чистого страха.

Он эхом разносится по пространству, где нет ничего, кроме извивающихся теней и тяжелого, сырого воздуха.

А потом все резко меняется. Вспыхивает свет, но это для меня вовсе не облегчение, поскольку я не понимаю, откуда он исходит. Он какой-то неправильный.

Свет падает на Гаррисона.

Гаррисона, который уже совсем не выглядит согбенным и дряхлым.

Он ухмыляется мне. Скалит зубы.

И в его ухмылке есть что-то ужасное. Нечто темное, вязкое и зловещее, напоминающее о том, как мы, Нора, Логан и я, ехали в аэропорт по ночным улицам Мидаса.

Но его смех еще более зловещий.

Впрочем, самое худшее начинается, когда он говорит.

– Ты так предсказуема, девочка моя.