Текст книги "Как не умереть в Хэллоуин"

Автор книги: Хейзел Бек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)

Глава 27

Я не могу ничего сказать, вообще не могу издать ни звука. Мои ноги словно врастают в бетон, как будто я пустила в башне корни и навсегда пропала во тьме, окружающей меня.

Его голос насмешливый. Ехидный.

Я стою, глазею на злого двойника милого старичка Гаррисона и ничего не понимаю.

«Должно быть, они добрались до него», – думаю я.

Хлюпанье слышно повсюду, у меня от него бегут мурашки и кровь стынет в жилах, но, наверное, оно так и должно действовать. Гаррисон что, одержим? Сейчас его голова сделает полный оборот на шее, а изо рта потечет пена?

Если мне надо найти священника, понадобится как минимум минутка.

И я с удовольствием воспользуюсь этой минуткой, лишь бы не смотреть на то, что происходит прямо у меня на глазах.

– Ты должна была рассказать мне о снах, Лекси, – говорит Гаррисон, двигая вязкими, темными губами. – Ты поступила не очень хорошо.

О снах?

Я таращусь на него, но от ужаса по-прежнему не могу проронить ни слова.

– Тебе следовало сказать мне о валуне. Тогда все пошло бы по-другому. – Гаррисон качает головой, и его голос звучит почти как прежде.

Приветливый, веселый – но буквально все в нем неправильно, а от пляшущих вокруг теней становится еще хуже. Неужели я ничего не замечала? У меня перед носом творилась жуткая дичь, а я настолько старательно скучала, что даже не видела, как Гаррисон делает всякие демонические штуки?

Его улыбка тускнеет, уступая место мрачности.

– Ты должна была сразу сказать мне, что подцепила моего внука на свой дарлинговский крючок. Тогда все было бы иначе. Но теперь придется прибегнуть к трудному способу.

Я встряхиваюсь и пытаюсь мыслить критически, не обращая внимания на панику и на пульс, который явно обрел свою жизнь и решил послужить предвестником сердечного приступа. Если старик одержим или порабощен демонами, может, мне как-нибудь удастся достучаться до настоящего Гаррисона. Спасти его.

Но сначала надо понять, насколько все плохо.

– Где Джек? – спрашиваю я, с трудом сохраняя спокойствие в голосе. – Где мой брат?

Что он с ними сделал? Или ему нужна я?

Гаррисон хихикает – сначала добродушно и по-стариковски, а потом резко и саркастически.

– Их здесь нет.

– А где он? – уточняю я.

Но Гаррисон продолжает хихикать. Ни одна клеточка в моем теле не верит, что я вижу сон.

Я точно знаю, что не сплю и все происходит по-настоящему, но, как бы чудовищно это ни было, в каком-то смысле здесь даже намечается прогресс. Я не сжалась от страха и не расплакалась, хотя сейчас стою лицом к лицу с человеком, которого раньше считала не просто безвредным, – я думала, он союзник, даже друг, а оказалось, что он… ни то, ни другое, ни третье.

«Ох, Джек, – внезапно думаю я. – Это тебя просто убьет».

– Что такое, Гаррисон? – спокойно спрашиваю я.

Сердце дико колотится, но я не собираюсь сдаваться. В конце концов, я уже не раз переживала пренеприятнейшие события. Может, сны готовили меня к реальной жуткой хрени.

– Что происходит? Зачем вы привели меня сюда? – Я опираюсь на уверенность, на свою силу.

Я предвестник. Я несу вести о будущем. Я инструмент, который помогает. Так сказал Джек.

Джек любит меня. А я – его.

И мне незачем обращаться за психиатрической помощью или сдерживать свой драматизм, чтобы заслужить его любовь. Мне не надо приглушать свои эмоции, какими бы яркими и сильными они ни были. Я остаюсь собой.

Джек любит меня такой, какая я есть здесь и сейчас. И у меня долг перед ним – и перед собой. Я не сбегу. Я должна собрать волю в кулак и спасти Гаррисона.

Ведь он дедушка Джека.

Я так и сделаю. Если смогу.

Я не смогла спасти Клео, потому что спала.

Но теперь я не сплю.

– Гаррисон, я знаю, это не вы, – очень серьезно говорю я.

Уверена, где-то под злорадной маской, которую он демонстрирует мне, прячется добродушный старик, которого я так хорошо узнала за несколько недель.

Он запрокидывает голову и хохочет.

Я сглатываю, пытаясь остановить нарастающий внутри ужас, который хочет полностью накрыть меня. И у меня получается.

– Не я? – переспрашивает Гаррисон и смотрит на меня.

В его взгляде нет вообще ничего доброго. Только жестокость и коварство, и волна ужаса поднимается вновь.

– Тебя легко обмануть, Лекси. Потому что ты не здешняя? Или потому что ты из Дарлингов? Отец специально вырастил тебя настолько глупой? – Он опять хохочет.

Смех – отвратительный, ножом царапающий кожу.

– Готов поспорить, он убедил тебя, что ты сумасшедшая, а? Неудивительно, что ты выросла такой. Ты ходячая катастрофа.

И это говорит мне Гаррисон, с которым я провела столько времени! Он рассказывал мне историю Мидаса, следил, чтобы меня не продуло от окна, просил Джека принести кофе, чтобы мы согрелись. Милый старик, с которым я ощущала себя так, словно вернулась домой. Я не сомневалась, что он говорил правду обо мне, и я полностью ему доверяла.

Но он обманывал меня – все время. И это никакой не сон, а реальность.

Старик, который, как я думала, видел во мне бабушку Амелию (я никогда не знала ее, но порой будто ощущала ее присутствие), исчез.

«Это ночь перед Хэллоуином, – шепчет что-то во мне. – Ночь дьявола. Он тянул время».

Но еще я понимаю нечто намного худшее. Я не способна двигаться. Вообще. В буквальном смысле. Я пытаюсь отступить на шаг и понимаю, что не могу.

Я словно парализована. А затем я вспоминаю рассказ Джека о том, как он в детстве попал в шахту. Что-то держало его и затягивало во тьму. Похоже, со мной сейчас случилось то же самое.

Как будто меня в несколько слоев обхватило чистейшее, черт возьми, зло, заковало в цепи, и сбросить их никак нельзя.

Паника разрывает меня изнутри – особенно когда Гаррисон подходит ближе. Ровной походкой, без каких-либо проблем с суставами. А вокруг кружится его бригада демонов. Они выглядят как тени, постоянно дергаются и меняются, тошнотворные силуэты, которые мой мозг просто отказывается понимать. Но я знаю их. Я раньше их уже видела.

Они с самого детства жили в моих снах.

Тени. С глазами. И когтями. И зубами.

Кстати, Гаррисон видит их лучше, значит, что мне не стоит смотреть на них в упор. Вдруг они именно так его поработили?

– Джек может помочь вам, Гаррисон, – говорю я.

Не представляю, правда ли это, но даже если нет, я надеюсь, что Джек сумеет разыскать нужную информацию. Если кто-то и может знать, как освободить дедушку от хватки демонов, то предполагаю, что это именно его внук.

– К чертям Джека, – заявляет Гаррисон с таким презрением и отвращением, что я хочу вздрогнуть. Но не могу.

У меня сердце кровью обливается – за Джека. Как хорошо, что его здесь нет и он не слышит Гаррисона. Мне кажется, это бы просто убило его.

А Гаррисон не останавливается. Мне было бы несколько легче, если бы он говорил как чокнутый мультяшный взбесившийся злодей, но, увы, его голос звучит все жестче и увереннее – как будто Гаррисон сбрасывает с себя шкуру благодушного старика, которого, как мне казалось, я знала.

Можно сказать, он долгое время носил опостылевший костюм, а теперь, наконец-то, снял его.

– Джек должен был умереть много лет назад. – Гаррисон качает головой, словно до сих пор не верит, что внук избежал трагической судьбы и выжил после того, как упал в шахту в четыре года. – Но твоя проклятая мамаша-найденыш его спасла. И пожертвовала собой. Это было бессмысленно, но такая участь, по крайней мере, лучше, чем у моих родителей, которые думали, что могут притворяться… дескать, ничего не происходит. Они за это поплатились.

Я пытаюсь выровнять дыхание. Стараюсь понять, как выбраться из темной башни так, чтобы все пострадали как можно меньше.

– Да, тяжело видеть, как умирают близкие.

Он хмурится, глядя на меня.

– Вы, молодые, не пережившие еще ни одного Пира, не поймете, что значит «тяжело», даже если у вас заживо высосут душу. Если ты уцелел, ты знаешь больше. А когда ты знаешь больше, у тебя есть выбор.

– Но мне вы особого выбора не даете.

Снова звучит ехидный смешок. Теперь еще более жуткий.

– О, у тебя есть выбор, Лекси Дарлинг. Я предупреждал тебя. Что могло бы заставить тебя заключить сделку со злом, спросил я тебя однажды. Какую сделку заключила бы ты?

Я помню тот разговор.

«У всех нас есть слабые места, Лекси, – сказал тогда Гаррисон, и уже тогда мне не понравились его слова, хотя я и не понимала почему. – Их нужно знать. Иначе Пир воспользуется ими и погубит тебя».

– Никакую, – отвечаю я. – Я вижу в своих слабых местах возможности для развития, Гаррисон. А не возможности сдаться на милость хлюпающим демонам с темной стороны.

Ведь я вижу, во что он превратился. И осознаю, какую боль это всем принесет.

А я ни за что не поддамся адским существам, которые терроризировали меня с детства, если не с рождения.

Он поднимает руки и широко разводит их в стороны. Тени извиваются в воздухе вокруг него и над ним. Похоже, что их здесь не одна тысяча. Я пытаюсь не смотреть прямо на них.

Я чувствую, как они касаются меня, и от прикосновений остаются резкие, болезненные ощущения. Демоны – холодные и теплые, рыхлые и смрадные, и я даже начинаю думать, что мои сны действительно были даром – поскольку не давали почувствовать их вот так.

Я жду, что они нападут на меня, но они лишь кружатся вокруг, хлюпают и пронзительно визжат. Выжидают.

А потом я понимаю.

Они ждут, когда Гаррисон скажет им, куда лететь, на кого напасть первым. Они слушаются его, ведь он с ними заодно. Он изучал историю не для того, чтобы помочь Джеку победить зло и спасти город.

Гаррисон спас себя и заключил сделку, которая нравится ему больше, чем та, самая первая, когда его предки связались с демонами.

Он сделал это.

Даже если бы они не удерживали меня на месте и не врезались в меня, вызывая нестерпимую панику, я бы подумала, что решение Гаррисона совершенно безумное.

Неважно, насколько я боюсь. Я ни за что не встану на сторону своих кошмаров.

Джек бы тоже никогда не сделал ничего подобного, сколько бы поражений ни потерпел. Сколько бы жертв ему ни пришлось принести. Теперь ясно, почему у них с дедушкой разногласия. И почему Гаррисон заставлял меня читать скучные дневники о пятновыводителях, а не показывал нечто, что могло бы по-настоящему помочь.

Теперь для меня все очевидно.

Гаррисон уводил нас от правды. От того, что хотел скрыть от нас. И действовал максимально эффективно, притворяясь таким, каким на самом деле является Джек. Добрым и честным до мозга костей.

И вовсе не обязательно быть экспертом по демонологии, чтобы понять: Гаррисон явно не хочет получить от кружащихся, хлюпающих тварей, которые скопились вокруг меня, ничего хорошего и светлого.

И если то, что делали мы с Джеком, хоть как-то застопорило его намерения, я этому очень рада. Я жалею лишь о том, что мы ничего не знали, иначе мы бы сумели целенаправленно ему помешать.

Из разинутого рта Гаррисона что-то течет, а в злодейском хохоте появляются такие нотки, от которых внутри все сдавливает. И я окончательно избавляюсь от мысли, что Гаррисон, которого я знала, существует где-то в глубине его души.

Или существовал вообще.

Образ уставшего старика был ложным. Гаррисон по собственной воле решился на сделку. Он понимал, какими будут последствия, и отлично представлял, что пострадаем мы все.

И похоже, хотел этого.

Как больно. Но, конечно, не так больно, как будет Джеку и Норе. Однако мысль о них мучительна сама по себе.

– Ты лгунья, Лекси, – хихикает Гаррисон.

Смешок разносится эхом по башне, отражается от стен и врезается в меня, словно обратная связь от мощной колонки, но ему все равно.

– Теперь я знаю, кто ты есть. Амелия думала, что сможет привести тебя в Мидас раньше, чтобы остановить меня? – Он качает головой и расплывается в ядовитой ухмылке. – Она дала мне возможность узнать больше. У каждого есть слабые места. Думаешь, я не знаю, какое у тебя? – Он наклоняется ко мне.

Я отчаянно пытаюсь не дышать очень часто. У меня, бесспорно, есть миллион слабых мест, и нет никакой причины считать, что я продержусь слишком долго, если начнут давить хоть на одно из них, только вот во сне я выжила во всех версиях этой ситуации.

И пока что не умерла.

Не очень ободряюще звучит, но ничего не поделаешь.

– Слабым местом твоей самодовольной бабушки стала уверенность в том, что ты сможешь это остановить. Поэтому она была готова на все. Она умерла и не заключила сделку, – говорит Гаррисон, и его глаза светятся от удовольствия, которое мне совсем не нравится. – Если бы она смирилась с неизбежным и отдалась на милость демонов, как должна была – и знала, что должна была… было бы просто прекрасно.

Я ничего не понимаю. Что он вообще имеет в виду? Демоны же только пируют…

Но он еще не закончил.

– А твоя кузина Клео? – Гаррисон фыркает. – Она была эгоисткой, Лекси. Она могла бы это прекратить, добровольно отдав мне свою кровь, кровь семьи Дарлинг, но она решила драться.

А вот теперь я понимаю. Практически мгновенно.

– Вы… Она дралась с вами? – Я резко вдыхаю от боли и незваных знаний.

Гаррисон убил Клео. И замешан в смерти Амелии – даже если просто подтолкнул ее к гибели. Потому что и та и другая отказались заключать сделку.

Его сделку.

– Она не должна была слушать свою больную бабку. – Гаррисон закипает от гнева. – Виргиния всегда была не в себе, Лекси. И во многом она похожа на тебя.

Он явно хотел меня оскорбить, но я помню, как смотрела ей в глаза, и отказываюсь обижаться на его слова.

А он продолжает:

– Клео могла остаться в стороне. Не должна была пытаться спасти тебя от того, что грядет. Ведь у предвестника всегда есть выбор. Они все должны были знать, что у тебя и только у тебя есть выбор.

Опять он за свое. Гаррисон постоянно твердил о выборе, а я думала, что в благих целях. Мол, он неравнодушен ко мне, к жизни, которую я вела, к тому, чего от меня хотел Мидас. А теперь я понимаю: он изначально хотел, чтобы я выбрала его сторону.

Сторону демонов.

Он все сильнее хмурится. Наверняка он ждал, что я развалюсь. Буду биться в истерике. Трястись и сжиматься от страха. Или решу, что окончательно сошла с ума.

Я вижу, что он недооценил меня, и это придает мне внутренних сил, о существовании которых я даже не подозревала. Я смотрю ему в глаза без какого-либо страха, хотя у меня душа уходит в пятки.

– А какой выбор сделали вы, Гаррисон? – спрашиваю я.

Он делает вдох – излишне драматичный, – затем медленно выдыхает, и выдох перерастает в очередную усмешку.

– Мне всегда нравились твои вопросы. Проницательная девочка, хоть и катастрофически несобранная. Я не предвестник и не связан никаким выбором. Я потомок основателя города. Если мои предки могли это сделать, почему я не могу? – Гаррисон задает вопрос таким тоном, словно это самая логичная мысль в мире, и просто невероятно, что никто и никогда раньше о подобном не спрашивал.

Он качает головой, мол, какая жалость, что в нынешних обстоятельствах до ужаса пугает, и теперь я с трудом сохраняю спокойствие.

– Почему мы должны быть связаны сделкой, заключенной два столетия назад, когда здесь не было ничего, кроме грязных лачуг? – добавляет он. – Почему бы не попросить больше?

– Больше ужасных хлюпающих смертей? – уточняю я писклявым голосом.

Но он даже меня не слышит.

– Больше власти. Больше хаоса. – Его глаза стекленеют и вспыхивают – не самый верный признак здравоумия, а уж я-то в этом разбираюсь. – Больше – для меня, Лекси. Мой отец думал, что сумеет выкрутиться из сделки, заключенной нашими пращурами… и он, и моя мать умерли. А я очень тщательно изучил все, что связано с договором, чтобы заключить свой. Когда я выяснил то, что необходимо, моя жена отказалась присоединиться ко мне и тоже умерла. Смерть была кровавой. Жестокой. Но предотвратимой.

Я пытаюсь найти в Гаррисоне хоть какой-то признак горя (оно может стать слабым местом, на которое стоит надавить), но, если у него когда-либо и были чувства к этим людям – к его родным, – они уже давно исчезли.

Он смотрит на меня, и я вижу в его взгляде только раздражение и отвращение.

Он говорит тихо – и, что еще хуже, уверенно:

– Они были слабы, но я силен. У меня есть знания. Понимание. Кровь. Я заключил сделку и уже получил могущество, которое нужно, чтобы сделать все что надо.

– Замечательно, – отвечаю я, пытаясь говорить тихо, как и он, будто у нас в адской башне идет дружеская беседа. – Значит, я вам не нужна.

Гаррисон разочарован во мне, и в кои-то веки мне просто наплевать, что я кого-то подвела.

– После того как ты добровольно отдашь мне свою кровь, договор будет заключен на веки вечные. Я стану решать, кому жить, а кому умереть. Кто добьется успеха, кто преуспеет. У меня будет власть, и Мидас станет таким, каким захочется мне. А ты можешь присоединиться ко мне, Лекси. Ты тоже станешь могущественной.

Его слова кружатся внутри меня, как отвратительные демоны, но через них красной нитью вьется одна мысль. Я должна отдать кровь добровольно.

То есть сделать выбор в его пользу, чтобы Гаррисон исполнил свое желание. А он намерен заделаться местным божком в городе Мидас, штат Айова.

Да, мне нравится городок и некоторые его жители. Намного больше, чем я могла предположить в тот день, когда мы с Логаном опоздали на пересадку в аэропорту. Но мне все равно кажется, что стать королем маленького захолустного городка, правда, привлекательного для туристов, – какая-то хреновая причина отдаваться на милость орде демонов-убийц.

«Как по-мужски», – думаю я.

Мужчины-ничтожества постоянно пытаются контролировать самые странные аспекты в жизни, считая, что это делает их больше и значительнее. Даже сейчас, когда Гаррисон убил Клео, довел до гибели Амелию и готовит мою смерть, он все равно не понимает, что, когда заключит сделку, властью будет обладать совсем не он.

– Насколько могущественным вы станете? – спрашиваю я с притворной скукой в голосе. Получается не очень хорошо, ну да ладно.

Я раздражаю его уже тем, что вообще не подчинилась сразу: вижу по его глазам.

– Если вам нужно заключать сделку, Гаррисон, уверена, власть здесь явно не у вас.

Он подходит ближе, его дикий взгляд наполнен ненавистью. Как он мог скрывать такую ненависть? Он же постоянно общался со мной.

– Жизнь – это жертвенность, Лекси. Я смогу рассказать свою историю. А твоя бабушка? Твоя кузина? Нет. Я понимаю, для тебя прозвучит необычно, но я верю в тебя. – Он наклоняется ко мне. – Будь умнее, Лекси. И сильнее. Я видел в тебе… где-то в самой глубине души в тебе прячется искра. Ты похожа на меня.

«Вот как, значит?»

Мне больно, однако я не должна себя выдавать, ведь тогда Гаррисон подумает, что одержал победу надо мной.

Гаррисон намекает на весь тот отстой, с которым мне пришлось иметь дело долгие годы. Отец называл меня неизлечимо сумасшедшей и запирал. Близкие видели во мне проблему, а не решение. Я терялась – раз за разом, снова и снова.

Намек лучше, чем прямой удар, поскольку дает мне возможность дорисовать этот удар самой. Я уже научилась справляться с болью, причем намного лучше, чем кто-либо еще.

Гаррисон просчитался. Он думал, что, если узнает меня получше, это даст ему преимущество. Он узнает мои слабые места и использует против меня – или укажет на них, чтобы именно я себя растерзала.

Но пока он искал, как меня сломать, я нашла тут дом. В Мидасе, штат Айова. Здешние люди не считают мою слабость изъянами. Я даже видела, как мой брат поверил в существование демонов: Логан не настаивал, что у меня окончательно крыша поехала.

Время, проведенное в Мидасе, подарило мне силу. Настоящую, а не тот суррогат, который заполучил Гаррисон.

Я должна воспользоваться силой прямо сейчас.

– Зачем мне отдавать вам кровь добровольно? Я лучше умру.

Он щелкает языком, словно ему жаль меня.

– Да, тебе лучше умереть. Думаешь, я этого не знаю? Но мне повезло: у тебя есть брат-близнец. Мне не нужно просить Логана сделать выбор. Я могу срывать с него кожу полосочками и скармливать своим друзьям, пока выбор не сделаешь ты.

Мне вообще нельзя колебаться, но от угрозы Гаррисона меня начинает трясти. Приходится напоминать себе, что нужно дышать. Приказывать себе не разваливаться.

– Трогательная интрижка, которую ты завязала с моим вечно нервным внуком, закончится после того, как его выпотрошат.

Гаррисон не ждет, что я отвечу, и это даже в каком-то смысле хорошо: угрозы продолжают сыпаться, все они отвратительны, но моя нервная система отказывается их воспринимать. Они пролетают мимо меня, в сырую, ужасную темноту, и становятся ее частью.

– Нора – проклятый найденыш? – выплевывает Гаррисон. – Еще один выбор, Лекси. Они будут оплакивать тебя или пострадают за себя? Ты выберешь защиту – или свою гордость?

– Они скажут мне, что будут страдать, лишь бы не позволить вам сделать это, – умудряюсь ответить я.

Гаррисон наклоняется совсем близко, в его потемневших глазах пляшут злые тени.

– Ты всегда боялась разочаровать близких, потерянная маленькая сумасшедшая девочка, человек-катастрофа, которому нельзя ни в чем доверять. А теперь ты спокойно готова обречь их на мучения и смерть?

У меня на глазах выступают слезы. Я чувствую резкую боль в сердце и пугаюсь. Вдруг Гаррисон успел что-то сделать, например, проткнуть меня насквозь, – но затем смотрю вниз и выдыхаю. Я цела и невредима.

Я лишь приросла к грязному полу и не могу сдвинуться с места, а Гаррисон, воплощение чистого зла, находится в нескольких сантиметрах от меня.

– Вот твоя слабость! – ликует он и снова хохочет, а демоны, окружающие его, шипят вместе с ним. – Любовь.

Я изумленно моргаю. Может, он уже переродился и стал демоном? Неважно. Одну вещь я знаю совершенно точно, без вопросов.

Он неправ.

Конечно, я всегда была для окружающих проблемой. Катастрофой. За меня беспокоились, защищали, прятали от жизненных проблем. И я могла попросту не выдержать, если бы не одна вещь.

Любовь.

«Любовь – это жертвенность».

Моя бабушка и мама буквально воплотили собою принцип, предложенный, как ни парадоксально, Гаррисоном. Может, и Клео в ту ночь – когда вышла одна в темноту, хотя знала, что не должна поступать подобным образом. Наверное, и мой отец принес бо́льшую жертву, чем я могу себе вообразить, когда покинул город, чтобы обеспечить безопасность Логану и мне.

Они были движимы любовью.

Вот что такое любовь.

Если я – из этих людей, если во всех нас течет одна кровь, я тоже сделана из любви.

Если любовь – слабость, то как раз это и слабость спасла меня. Она вернула меня домой. Помогла мне остаться целой, а потом познать счастье. Помогла понять, что жизнь – это не только череда ожиданий «как я разочарую всех в следующий раз».

Она подарила мне брата-близнеца, который всегда непоколебимо поддерживал меня, даже когда приходилось платить высокую цену. Она подарила мне подруг, Клео и Нору, хотя я считала, что я слишком неправильная и странная, чтобы вообще когда-либо иметь друзей.

Она вернула меня в Мидас и привела к Джеку.

Любовь не покончит со мной и не причинит вреда им. Я никогда не смирюсь со злом. Хотя бы потому, что Гаррисон этого очень хочет.

Я понимаю, что мои руки в карманах. В одном кулаке я сжимаю камешек, который забрала в антикварной лавке. В другом – подобранный в трещине на тротуаре.

Камешки-сердечки заставляют меня думать о матери. Об отце. О бабушке.

Их сердца – со мной. Их жертвы.

И они все были не напрасны. Любовь не теряется никогда.

По крайней мере, пока я могу за что-то уцепиться, неподвижность не вызывает у меня такой паники, какую могла бы.

Я могу дышать. Думать.

Даже когда Гаррисон приближается ко мне вплотную, и его нос касается моего, а дыхание старика обжигает меня, словно открытое пламя.

– Где твой медальон? – спрашивает он.

– Свалился где-то, – вру я.

– Я сохранил те волосы специально для тебя, Лекси, – говорит Гаррисон с жестокой улыбкой, и его глаза полыхают. – Волосы Дарлингов, которые умерли, пожертвовав собой впустую. Твоя мать. Амелия. Медальон найдется. Может, когда все закончится, прядка твоего дорогого Логана тоже будет лежать внутри.

«Только через мой труп», – мысленно отвечаю я, подозревая, что, если скажу вслух, это будет воспринято как предложение. Поэтому молчу.

Глаза Гаррисона уже совсем черные. В них продолжают плясать тени. А значит, демоны уже в нем.

У меня холодеет в животе. Демоны повсюду. И внутри, и снаружи. Хлюпанье становится громче, как будто они знают, что сейчас я думаю о них.

Им это нравится – я чувствую. Они хотят, чтобы я боялась. Жаждут паники, ужаса. Но они не сумели пробраться внутрь меня. Моя душа цела.

Я цела. Потому что у меня есть выбор. Гаррисон может меня убить, но он не отнимет у меня выбор.

Он хочет, чтобы я поверила, что все закончится кровавой смертью – либо моей, либо всех, кого я люблю, но почему я должна его слушать? Почему должна согласиться с тем, что поддаться демонам – лучший вариант?

Клео и Амелия презирали его уговоры. И я тоже смогу. Ведь я предвестник. Джек сказал, что я инструмент добра. Нора не сомневалась, что я сама могу выбрать сторону. Вот что действительно имеет значение, иначе Гаррисон просто убил бы меня во сне, потому что Джек настолько ему доверял, что позволил деду меня сторожить.

У Гаррисона была возможность расправиться со мной, но он ничего не сделал.

У меня есть что-то еще. Я должна понять, что делает меня особенной, и воспользоваться этим.

Я обращаюсь внутрь себя, чтобы снова ощутить силу. Я так крепко сжимаю камешки в форме сердец, что они будто обжигают меня, но их огонь мне нравится больше, чем злое пламя Гаррисона.

Я гоню прочь панику и спокойно смотрю на Гаррисона.

«Начало может все завершить», – сказала Виргиния.

Теперь ее фраза кажется мне более понятной. Что кто-то из семьи Дарлинг сможет с этим покончить. Ведь мы были там и в самом начале.

Дарлинг и Беллами.

Не Гаррисон. Не его сделка с демонами.

Джек и я. И любовь – которая вовсе не слабость.

Но, чтобы доказать это, мне нужно добраться до Джека. Поэтому я обязана сбежать из гребаной часовой башни, которая преследовала меня еще во снах.

– Я никогда, ни за что не отдам вам свою кровь добровольно, – твердо говорю я с храбростью, которую придала мне любовь. – Я никогда не заключу сделку ни с одним демоном. Я покончу с ними, Гаррисон, и если все пойдет по-моему – и с вами тоже. – И вдруг я вскрикиваю.

Что-то полоснуло меня по лицу – раскаленный след белого пламени. Я чувствую острую боль. Рана пульсирует, похоже, она глубокая – но я дышу.

Я отказываюсь от сделки, но Гаррисон еще меня не убил.

Значит, это обещанные страдания.

По лицу течет кровь. Рана жутко болит. Вокруг меня горячее смрадное дыхание. Его. И демонов.

Я хочу плакать, но не могу. И не буду.

Ради моей бабушки и мамы. Ради Клео.

Ради Логана и Норы. Ради Джека.

Они все были сильными ради меня. А теперь я отплачу им сторицей.

Я не могу вечно отводить взгляд от Гаррисона, поэтому заставляю себя на него посмотреть. Не только на пляшущие, текучие тени в его глазах, но и на нож в его руке.

Я испытываю краткое облегчение. У Гаррисона – просто нож. Я-то думала, что какие-нибудь ядовитые демонические когти или нечто еще более инфернальное. Хочу вытереть кровь с лица, но не могу – нельзя выпускать из рук свои маленькие талисманы.

Кстати, я имею в виду, что все во мне буквально вопит, чтобы я как можно крепче держала камешки-сердечки зажатыми в кулаках.

Гаррисон снова заносит нож, и мое сознание будто озаряется. Я вспоминаю ночь на стене, защищающей от наводнений. Когда я увидела Клео. Помню кровь на себе.

И нож, который полицейский обнаружил у тела Клео.

Гаррисону ничего не нужно мне объяснять. Я знаю, это тот самый нож.

Гаррисон держал в руках этот нож, когда напал на Клео. А теперь, значит, моя очередь?

Наверное, когда погибла Клео, я поднялась на стену как раз в момент преступления. А потом резко проснулась.

Я решаю, что не хочу знать, как Гаррисон забрал улику из полиции.

Я хочу отнять у него нож, чтобы «вернуть отправителю» – с тем самым злым умыслом, который, как мне всегда объяснял брат, является большой проблемой. Раньше мои вспышки гнева были мелочными. Глупыми.

Но сегодня мне хочется, чтобы гнев, наконец-то, принес пользу.

Гаррисон размахивает ножом перед моим лицом.

– Последний шанс, – говорит он, и его голос мгновенно опускается сразу на пару октав, из-за чего мои барабанные перепонки чуть не лопаются. А затем он продолжает другим тоном: – Отдай свою кровь добровольно. Заключи сделку. Что вообще дал тебе мир?

Я снова слышу добрые успокаивающие интонации Гаррисона, которого знала – точнее, думала, что знала. Но я сразу же вспоминаю первый день в антикварной лавке и то, насколько пугающим он мне показался. Отвел меня к вышивке, изображающей ужасную башню, да еще и с улыбочкой.

«О да, – думаю я. – Он с самого начала был таким».

– Мир дал тебе только кошмары и сомнения, – добавляет Гаррисон, сам отвечая на свой вопрос. – Боль и страдания. Потери. Одиночество. Смятение. Чокнутая маленькая Лекси, которую жалели окружающие. Что это за мир такой?

А в чем-то он прав. Я именно так и считала. Я почти хочу расхохотаться ему в лицо, но сдерживаюсь. И я уверена, что, если бы Гаррисон пришел ко мне с предложением о сделке в какой-нибудь особенно тяжелый год, я, возможно, и согласилась бы.

Ведь тогда я была в отчаянии. И ненавидела свою жизнь.

Потому что устала быть собой.

Но мир подарил мне отца, который – я не сомневаюсь – сделал все.

Подарил мне мачеху, которая всегда желала мне добра. Может, они не понимали меня и не могли помочь так, как было необходимо, но они меня поддерживали.

Они любили меня и никогда от меня не отворачивались, даже когда легче было просто умыть руки и отмахнуться от драматичной Лекси.

Этот мир подарил мне Логана – надежный якорь при любом шторме. Я пережила самое тяжелое время только благодаря ему. Брат всегда был рядом, чтобы взять меня за руку и справиться с ворохом моих проблем. Логан говорил мне: «Соберись».

А потом мир привел меня сюда. К домику бабушки, пропитанному воспоминаниями. Я совсем ее не знала, а она отчаянно хотела вернуть меня сюда, в город Мидас, который она любила, несмотря на демонов. Она стала для меня примером женщины, заботившейся о других людях. Она смогла пожертвовать собой, когда настало время.

Вот насколько она верила – не только в то дело, частью которого теперь стала и я, но и в меня лично. В то, что я найду в себе силы сражаться.

Она сказала всем здесь, что я предвестник. Наверное, бабушка гордилась тем, что в ее роду появился предвестник. А может, гордилась и мной, Лекси Дарлинг, независимо от того, какая миссия мне уготована в будущем.

Мир привел меня в Мидас, а Мидас подарил мне Нору и Клео. Друзей. Семью. Как их ни называй, все случилось очень быстро, но казалось, будто мы знаем друг друга целую вечность. Словно так и надо.