Текст книги "Как не умереть в Хэллоуин"

Автор книги: Хейзел Бек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

Глава 22

Я реально не понимаю, как усвоить всю эту информацию. По-моему, я до конца не смирилась даже с существованием газетной заметки о нашей матери, которую мне показал Логан, и не стала читать ее во всех подробностях. Я просто не могла вообразить, что она погибла в шахте.

Но я уверена, что, если бы там упомянули Джека, Логан бы обязательно мне рассказал.

Я недоверчиво качаю головой. У меня нет причин ему не верить.

Но мне надо больше сведений. Правда…

– Как? – выдавливаю я.

Он морщит лоб.

– У меня вылетело из головы, как я туда попал. Даже не помню, как пробрался в шахту. Зато помню, как я был там, а потом… – Он осекается.

Не знаю, может, Джек копается в памяти, попытаться понять, что же на самом деле произошло. Или хочет подобрать нужные слова, которые никак не идут на ум – такое состояние мне знакомо.

Кстати, что вот таким Джека я еще не видела. Незащищенным. Словно с него сползла маска.

И я будто наяву вижу того Джека, маленького мальчика, угодившего в ловушку в шахте. Сердце отвешивает мне изнутри хорошего пинка.

Однако я сомневаюсь, что Джеку понравится, если я сейчас скажу ему о своих ощущениях.

Он сглатывает и продолжает:

– Было темно. Я услышал хлюпанье. Уверен, я кричал. Плакал. Пытался выбраться. Но не мог… Меня медленно засасывало что-то черное, густое и липкое. Мне не было больно, но у меня не получалось выкарабкаться оттуда. Я, конечно же, понимал, что дело плохо. Дедушка и бабушка столько раз предупреждали, чтобы я держался подальше от шахты, и я сразу сообразил, что попал в беду.

У меня пересыхает в горле. Я внимательно смотрю на Джека, меня тянет к нему, и к его рассказу, и к этому моменту, и я не могу объяснить почему. Чувство кажется осязаемым, но мы не касаемся друг друга. Он явно пытается убедить себя говорить бесстрастно, отделиться от своей памяти, но безуспешно.

– А потом я услышал голос твоей матери. – Он смотрит на меня. – Твои родители часто приходили в антикварную лавку. Иногда бабушка, когда приглядывала за мной, водила меня в вязальный магазинчик, и там была твоя мама. Я знал ее. И тебя.

Во мне все останавливается.

– Что?

– Ты была совсем маленькой. – Его голос хриплый. Словно он… оправдывается? – Но я тебя видел. Кто-то всегда держал на руках тебя или Логана и говорил, какие замечательные у Дарлингов близнецы.

– И тебе ни разу не пришло в голову мне сказать?

Его зеленые глаза, суровые и притягательные, смотрят в мои.

– Для чего?

Он знал меня совсем маленькой. Это странно и чудесно – и почему-то многое объясняет. А еще я чувствую себя до странности уязвимой. Я могу дать много ответов на вопрос «для чего», но в основном они будут чрезмерно эмоциональны, поэтому я возвращаюсь к другой части рассказа.

– Значит, ты был в шахте, в темноте, не понимая, как туда попал, а моя мама просто… пришла?

Джек сказал, что она спасла его.

Я представляю ее супергероиней, и мне это нравится.

Хочется заплакать, но вот это мне совсем не нравится.

– Она проплыла через черноту, чтобы найти меня, – говорит Джек. – По-другому не описать. Она как-то добралась до меня. Обхватила меня руками, мне стало лучше. Я больше не чувствовал все остальное, но хлюпанье… Оно никуда не делось.

Я вспоминаю все кошмары, в которых слышала мерзкие звуки. И подступающую черноту, от которой убегала во сне и наяву. Я даже не могу представить, как ужасно было попасть в ту непроглядную тьму, когда нет надежды, что ты просто проснешься, и все пройдет, да еще и когда ты совсем маленький.

Джек пережил тот ужас по-настоящему, а я – только во сне.

Я вспоминаю, как Клео назвала то, что со мной произошло, травмой, поскольку я не понимала, что пережила.

А Джек осознал – уже в четыре года.

Тем не менее все это травма. Никто из нас не застрахован от таких случаев.

Джек продолжает, его тон – не бесстрастный:

– Она говорила со мной. Я слышал ее голос в голове. Мы словно оба застряли там, но она помогала мне успокоиться. – Джек смотрит на меня в упор. В его взгляде – боль. – Рассказывала о тебе.

У меня перехватывает дыхание. Неужели так и было? Он знал о моем существовании. Моя мама говорила с ним. Помогла ему. Нашла. Спасла его.

Черт возьми, Джек даже видел, как мама держала меня на руках, а я ничего не помню. У меня нет связанных с этим чувств.

Мне ничего подобного даже никогда не снилось.

Джек не отводит глаз.

– Она твердила, что однажды мы все вырастем и станем теми, кем нам суждено стать. Как она и твой папа. Мне было четыре года. Я ничего толком не понимал, но ее слова утешали меня. Успокаивали.

– Пока ты не встретился со мной по-настоящему.

Его взгляд становится непроницаем. Вот с этим Джеком я знакома уже лучше, хотя теперь начинаю сомневаться, правильно ли толковала его поведение раньше.

Может, его выражение лица означало вовсе не то, что я думала.

«Но что еще оно может означать?» – говорю я себе.

И тут сердце начинает колотиться сильнее. Клянусь, на мгновение я замечаю в его зеленых глазах нечто особенное, связанное именно со мной, однако его голос остается ровным. И грубым.

– А потом… полагаю, она принесла какую-то жертву, потому что вытащила меня из шахты. Вытолкнула наружу, а ее засосало в черноту. Или… ну… жаль, но я не знаю.

Теперь его взгляд настолько напряжен, что я даже немного пугаюсь, но не отворачиваюсь.

– Я все еще слышал ее голос у себя в голове, она велела мне бежать. И я убежал. А когда добрался до дедушки, было слишком поздно.

Я не хотела выяснять подробности из бездушной сводки новостей. Хотя ни в какой газете точно не написали бы про хлюпанье. Может, это и хорошо. Но, пытаясь осознать сцену, так ярко описанную для меня Джеком, я понимаю, что мама все равно осталась для меня незнакомкой. Мне грустно из-за ее судьбы. Мне жаль, что с ней такое случилось.

Но я таким же образом отреагировала бы на любую печальную историю, прочитанную где угодно.

Но теперь я знаю Джека.

Я знаю, каково это – прижаться к его спине, когда нас обдувает ветер, а мимо проносится разноцветный осенний пейзаж.

Я знаю, каково это – закрыть глаза и уткнуться ему в плечо. Я запомнила его запах после поездки на мотоцикле: кожаная куртка и листья.

А еще я горжусь мамой – она рискнула и погибла, чтобы спасти маленького мальчика.

Джека.

Как будто она спасла его специально для меня. Подарок из прошлого, доставленный в будущее. Для Лекси.

– Видишь, Лекси? Я здесь, потому что ее больше нет. Она пожертвовала жизнью ради меня.

– И поэтому ты меня ненавидишь?

Вот теперь он уже всерьез хмурится.

– Я вовсе не ненавижу тебя.

– Моя мама спасла тебя. Ты видел меня в детстве, но теперь, спустя столько лет… стал грубым. Отстраненным. Враждебным. – Хотя теперь я понимаю его. По-настоящему. – Значит, все то время, когда я считала, что ты меня ненавидишь, ты на самом деле был благородным.

Это еще больше Джека выводит из себя.

– Я ни хрена не благородный.

А вот и нет. Он благороден до мозга костей. А я… в восторге, сразу от всего. Мне нужно что-то сделать. Поэтому я выпрямлюсь и касаюсь ладонями его щек.

А потом находятся и слова:

– Ты самый благородный человек из всех, кого я знаю.

Он изумленно смотрит на меня. Наверное, думает, почему я не кричу на него за то, что он не спас мою маму – как, несомненно, поступил бы взрослый Джек.

– Дело в том, что она рассказывала о тебе, – отвечает он более свирепо.

Вот это уже знакомый Джек, который при любой возможности предупреждает о страшных опасностях и скорой гибели. Он убирает мои руки со своего лица.

– Рассказывала о нас. – Он практически рычит от негодования. Но мои ладони не отпускает.

– Ага, – соглашаюсь я.

– Не притворяйся, что не почувствовала, – вдруг бормочет он. – С первой же секунды.

– Не почувствовала чего, Джек? – требовательно спрашиваю я, сжимая его руки. – Если ты не можешь объяснить, значит, ничего не почувствовал.

Он хмурится.

– Ты посмотрела на меня из кабинки, наши взгляды встретились, и меня передернуло. Словно ударили ногой в живот.

Именно это же почувствовала и я. Дикую энергию. Он описывает ее как удар, но я, наверное, выразилась бы иначе. Во мне как будто что-то открылось.

Это освобождение. А не атака.

Мне очень хочется обидеться, что он именно так все воспринял, – но я не могу.

Этот красавец теперь выглядит оскорбленным до глубины души. И не может заставить себя отпустить мои руки.

Вероятно, все дело в демонах, или в рассказах о моей маме, или в том, что мне приходится ночевать в жутковатом антикварном магазинчике. Наверное, если бы не обстоятельства, я бы просто постояла здесь, позволила мгновению пройти, а потом мы бы разбрелись кто куда.

Если бы он не смотрел так на мой рот. Если бы я тоже не почувствовала удар, о котором он только что сказал.

– Можно, – внезапно говорю я, не объясняя, что имею в виду.

Но он снова смотрит мне в глаза. Он уже знает.

«Ты можешь коснуться меня, поцеловать, все, черт возьми, узнать».

Но Джек остается недвижим:

– Нам разве не хватает опасности и без этого?

Даже забавно. Человек, который с момента рождения жил рядом с демонами – и в детстве едва не погиб, угодив в их жуткую ловушку, а теперь изучает их и пытается остановить, – считает, что я опасна.

Но, кстати, это куда лучше, чем когда тебя считают чокнутой.

Думаю, именно поэтому я решаю идти напролом вместо того, чтобы избегать чего-либо.

Если он еще сомневается, то у меня никаких сомнений нет.

Я преодолеваю расстояние между нашими губами и снова его целую.

И готовлюсь к тому, что он отодвинет меня в сторону.

И когда он это сделает, мне придется все-таки всерьез задуматься, зачем я постоянно лезу в ситуации, в которых победить невозможно. Есть тут где-нибудь поблизости кирпичная стена? Дайте мне побиться о нее головой!

Но сначала я его целую.

И на этот раз Джек отвечает на поцелуй.

По мне пробегает волна жара. В его движении чувствуется раздражение. Я еще никогда не целовала человека, который был настолько разъярен, причем не из-за меня. К такому-то я привыкла. Джека бесит ситуация в целом.

Наша связь.

Но я чувствую вкус его губ и понимаю, без всяких сомнений, что он действительно меня не ненавидит. Не считает отталкивающей.

Все, черт возьми, ровно наоборот, и, зная его так, как знаю сейчас, я понимаю, что на самом деле ему не нравится, что я слишком отвлекаю его от миссии.

Хотя сейчас это не проблема.

Уж точно не теперь, когда он наклоняет голову, и наш поцелуй становится совершенно страстным.

А потом он обнимает меня так крепко, что у меня перехватывает дыхание. Я запускаю пальцы в его волосы – именно так, как представляла немногим раньше.

Химия между нами была уже с самого начала, но сейчас – явно нечто большее. Я даже не знаю, как это назвать.

Может, так должно быть, а моя мама многое предчувствовала. Может, все предопределено. В таком случае я не собираюсь жаловаться на судьбу, если у нее пресс, как у Джека.

Я сбрасываю с себя кардиган Норы, и Джек приподнимает верх моей пижамы. Я бы тоже лишила его какой-нибудь одежды, но…

– А у тебя нет кровати или еще чего такого?

– У нас на выбор либо старая бабушкина кровать наверху, либо диванчик в дедушкином кабинете. – Он стягивает мою пижаму через голову и бросает ее на пол. – Либо здесь.

– Подойдет.

Да, вполне подойдет. Джек сажает меня на прилавок, словно я вообще ничего не вешу, встает передо мной, и его губы снова сливаются с моими. Он продолжает меня обнимать. С такой же быстротой и напряженностью он работает на кухне – но сейчас он отдает все это мне.

Я стаскиваю с него рубашку, почти не прерывая поцелуя. А потом – кожа, и тепло, и он.

Как будто он – мой.

Мне кажется, что, если уж он настолько злится, – из-за меня, из-за момента нашей встречи и того, что моя мама рассказала ему о нас, – он точно должен верить, что он – мой. Нравится ему или нет.

А я хочу, чтобы ему нравилось.

Без слов все легче. Хватает наших губ и тел.

А затем – пауза. Мы неподвижны, мое сердце грохочет, словно литавры, и я чувствую пульс Джека, похожий на целый оркестр ударных инструментов, – и да, наши ритмы сочетаются. Он прижал свой лоб к моему. Взгляд его зеленых глаз прямо здесь, прямо сейчас, такой же беззащитный, как и я.

И нам не нужны слова. Сейчас – вообще не нужны.

Мы снова целуемся.

А потом – ослепительная вспышка, эпохальный момент, от которого, должно быть, трясется здание. А то и весь близлежащий квартал.

Я словно грозовая туча, пролившаяся дождем. Он вздрагивает в моих руках.

А после – мы смотрим друг на друга, еще не в силах отдышаться. И не размыкаем объятий.

«Теперь мы точно знаем, что это», – думаю я.

Или, может, я уже говорю фразу вслух. Судя по тому, как он прикрывает глаза, я действительно сказала.

Джек собирает с пола одежду. Протягивает мне пижаму, я спрыгиваю с прилавка и натягиваю ее. Джек разглаживает кардиган и помогает мне его надеть – и освобождает волосы, запутавшиеся в воротнике пижамной куртки.

Какой очень интимный жест. Милый, даже сказала бы я.

Но не ему в лицо. Особенно сейчас, когда мы уже одеты. Он снова напряжен.

– Не знаю, что, черт возьми, нам делать, – бормочет он.

Я оглядываюсь на прилавок.

– Вызвать санитарно-эпидемиологическую службу из-за нарушения техники безопасности?

Он хохочет. От души. И это никак не помогает мне избавиться от головокружительного чувства внутри.

Я потягиваюсь, радостная и пресыщенная. Возможно, довольная; впрочем, чувство мне не очень знакомо.

– Но начало было неплохим, скажу я тебе.

Он фыркает, потом оглядывает зал.

– Черт возьми, Лекси. Что мы творим?

Я смеюсь.

– Знаешь, я вообще никогда не понимала, что творю.

Джек смотрит на меня чуть ли не с нежностью.

– Неправда.

И я вздрагиваю, словно от нового поцелуя. К горлу внезапно подкатывает комок.

– Ну… – кое-как хриплю я.

Он гладит меня по голове.

– Тебе надо поспать. Завтра нам многое предстоит выяснить. Думаю… даже придется сходить к валуну. Я еще подумаю, может, поговорю с дедушкой, но мне кажется, что это действительно должно быть следующим шагом. Ты и валун. В твоих снах есть подсказки.

Какая ужасная мысль, ведь мои сновидения всегда были отвратительны. Но я слишком устала.

– А ты собираешься отдыхать? – многозначительно спрашиваю я, показывая на книгу, тетрадь и мой блокнот, лежащие на прилавке.

Он опять хмурится. Явно решает, врать мне или нет. Ладно, пока что не стану ему говорить, что теперь читаю его как открытую книгу.

– Мне надо убрать дневник. Сегодня ночью я отдохну. Все равно ничего конкретного узнать не удалось.

Я принимаю ответ. И верю Джеку. А потом он ведет меня до лестницы, словно мы подростки, провожающие друг друга домой.

Хотя сегодня домом мне служит комнатка на втором этаже жутковатой антикварной лавки, украшенная венками из человеческих волос, которые я, к счастью, уже спрятала.

Я решаю, что последствия самой захватывающей близости в своей жизни обдумаю после того, как лягу в кровать в стиле «обшарпанный шик» – и спрячусь с головой под одеялом, конечно, на всякий случай.

Ну а пока мы вдвоем стоим в коридоре, где нас никто не видит. Только он и я. Я улыбаюсь ему, и улыбка говорит все, чего нельзя выразить словами.

Все, что мы оба знаем. Нравится нам это или нет.

Джек криво усмехается и касается моей щеки.

– Спокойной ночи, Лекси, – говорит он и слегка подталкивает меня к лестнице.

– Спокойной ночи, Джек. – Я не смотрю в окно на часовую башню.

А затем я босиком на цыпочках поднимаюсь по ступеням. Наверху останавливаюсь и оглядываюсь через плечо на Джека, который по-прежнему стоит там, внизу.

Он хочет убедиться, что я поднялась на второй этаж.

Я чувствую тепло где-то глубоко внутри и понимаю, что это чувство поселилось во мне надолго.

Мне приходится заставлять себя не бежать вприпрыжку по темному коридору к комнате, которую мне выделила Нора. Я уж точно не хочу кого-то разбудить, а потом долго объясняться. Я пробираюсь в тесную комнатушку, стараясь не думать о спрятанных венках из волос, забираюсь в постель. Я даже почти не дрожу.

Я даже не снимаю кардиган Норы. Он невероятно уютный. К тому же Джек помог мне его надеть.

Я устала, но это приятная усталость. Скорее не «Я точно не заболела?», а «Я глубоко и надолго расслаблена».

Так хорошо я не чувствовала себя очень давно. А может, и никогда.

Завтра нам предстоит разбираться с целым миллионом вещей, но это мы отложим. А сегодня я буду наслаждаться теплым чувством после встречи с Джеком, хорошенько посплю и впервые с тех пор, как мы приехали в Мидас, поверю, что все будет нормально.

Или даже хорошо.

Я в это верю. Правда.

И я засыпаю.

Но внезапно пробуждаюсь на стене, защищающей от наводнений. Я сижу скрючившись.

А вокруг меня кровь.

Глава 23

Сначала я говорю себе, что это просто ночной кошмар. Как обычно.

Но сразу чувствую морозный воздух на коже, и по моим голым рукам бегут мурашки.

Я ощущаю жуткую теплоту крови, разбрызганной вокруг меня. И отвратительную, знакомую дихотомию, от которой меня тошнит.

Я боюсь дышать, но должна. Мне нужно осмотреться. Сделать хоть что-нибудь, лишь бы не глазеть на кровь на ногах.

В прошлый раз я поняла, что здесь, в Мидасе, это не сны. Здесь – те, кто прячутся в темноте, и они могут на самом деле мне навредить.

В Мидасе возможно все.

А значит, сидеть на корточках на стене от наводнений небезопасно, и мне надо придумать, как спуститься. Но предварительно еще и наверняка придется по ней долго ползти.

– Я нашла, как сюда подняться, найду и как спуститься, – говорю я.

Делаю глубокий вдох и игнорирую знакомые запахи, вторгающиеся в ноздри. Я слишком высоко залезла, а ветер жутко холодный. Мне необходимо поскорее слезть, поэтому нужно внимательно осмотреться вокруг и понять, что вообще происходит.

Ночь очень холодная, на темном беззвездном небе угадываются очертания облаков. Луны нет. Городок Мидас раскинулся у меня за спиной, я различаю крохотные пятнышки света, наверное, в окнах, – но их мало. В основном я вижу тени и силуэты старых узких зданий.

Я не слышу хлюпанья. Наверное, это хорошо, но почему-то тишина на ветру пугает меня намного больше. Но я знаю, где находятся улицы Мидаса и река. Я должна добраться до конца стены. Там, конечно же, есть лестница.

Но, оглядываясь и пытаясь понять, в какую сторону идти ближе, я вижу и с той и с другой стороны только перемазанный кровью бетон.

Не хочу думать о крови. Я осторожно выпрямляюсь во весь рост. Говорю себе, что опять расцарапала ноги, хотя они не болят. И чем дольше я стою на месте, тем больше кровь действует мне на нервы, буквально требует, чтобы я разобралась, откуда она появилась. И я бы с удовольствием этим занялась, но позже, когда буду сидеть в каком-нибудь теплом и хорошо освещенном месте. Не здесь, в страшной безмолвной темноте, где за мной может следить кто угодно.

Я снова пытаюсь оценить расстояние, но оба конца неприступной стены кажутся одинаково бесконечно далекими. Но одна лестница расположена ближе к главной улице.

Она ближе к Джеку.

А мне сейчас очень хочется быть как можно ближе к Джеку.

Я медленно, черепашьим шагом плетусь в ту сторону.

Вскоре налетает порыв ветра, и я теряю равновесие. Я опасно покачиваюсь, пытаюсь схватиться за ограждение стены и с трудом удерживаю устойчивое положение. Царапаю руку и врезаюсь в плоскую поверхность стены, по которой шла, но это даже хорошо. Лучше уж больно удариться, чем свалиться на землю.

Падение явно будет неприятным. Полагаю, я выживу. Но каково это – жить, переломав столько костей?

Сейчас же я просто прижимаюсь щекой к холодному бетону подо мной и дышу. Здесь нет крови. Нет пятен. Ну, не считая тех, что на мне, хотя все более навязчивая мысль, что эта кровь – не моя, жутко пугает.

Я с усилием снова выпрямляюсь и всхлипываю: руку пронизывает резкая боль от ладони до плеча. Но я не упала. Не упала.

А вот кто-то другой упал.

Я различаю кого-то внизу. По ту сторону стены, где темно, поскольку это уже за пределами города, а ночь очень холодная – однако какой-то свет освещает человеческую фигуру, хотя сейчас не время думать об источниках света.

Я приглядываюсь. На земле бесформенной кучей лежит женщина с темными свалявшимися волосами. Тело выгнуто под странными углами, и я сначала не понимаю почему.

Не понимаю, что это значит.

На ней – больше крови, чем на мне и на той части стены, откуда я ушла.

Она неузнаваема…

Но ее ботинки «Доктор Мартинс».

У меня холодеет в животе.

– Клео, – шепчу я, а потом кричу во весь голос.

Она не двигается.

– Лекси! – Это Джек.

Он зовет меня, но он находится в городе. Я перевожу взгляд с истерзанного тела Клео на Мидас.

Джек бежит ко мне, к стене… к Клео на другой стороне.

– Джек, она… она… – Я не могу договорить. Не могу нормально вдохнуть.

Я – высоко над землей, балансирую на стене между телом Клео и Джеком, который знал ее всю жизнь, но еще не в курсе ужасной новости. Пока.

Я напоминаю себе, что ничего точно еще неизвестно, помимо того, что темноволосая девушка, обутая в ботинки «Доктор Мартинс», не двигается.

– Оставайся на месте, хорошо? – Джек оглядывается, ищет, как поскорее подняться на стену и добраться до меня.

– Нам надо к ней. Там Клео. – Я показываю на нее, но он, естественно, не видит. – Она с другой стороны. Она… она, по-моему, упала. Ей нужна помощь.

Джек оглядывается. К нему бегут еще двое. Логан и Нора.

– Джек. Пожалуйста.

Он снова смотрит на меня. Я стою намного выше него, ветер будто специально начинает дуть сильнее каждый раз, когда я говорю, но Джек слышит меня. И видит. Я не сомневаюсь.

– Никуда не уходи, – грубо рявкает он и на мгновение напряженно смотрит мне в глаза.

Я киваю.

Он бежит вдоль стены, в том же направлении, куда шла я. Я прогоняю прочь все тревоги и беспокойства. Джек доберется до Клео. Он поможет. Все будет хорошо.

Все должно быть хорошо.

– Лекси! – Теперь меня окликает Логан.

Он и Нора стоят прямо подо мной.

– Иди дальше! Туда! – кричит он. – К лестнице! Ты спустишься.

Я качаю головой, поскольку с противоположной стороны стены появляется Джек – и резко останавливается. Он не подходит ближе к Клео. Не опускается на колени рядом с ней.

– Вызови помощь! – восклицаю я, пряча за отчаянием и паникой то, что боюсь признать правдой. – Врача, Джек! Парамедиков. Хоть кого-нибудь!

Я умоляю Джека все исправить. Изменить то, что я вижу, но во что отчаянно не хочу верить.

Джек смотрит на меня, и даже на таком расстоянии, с такой высоты я вижу все по его глазам. Здесь не нужна никакая помощь.

Уже слишком поздно.

Это не сон. Моя подруга мертва.

– Сейчас нам надо спустить тебя! – говорит он. – До этого мы ничего не сможем сделать. – Он спокоен и серьезен.

Это дает мне точку опоры. Но есть одна маленькая проблема.

– Как?

– Доберись до лестницы. Я пойду вместе с тобой! Только давай лучше на четвереньках! Ползи до конца стены! – И Джек сам направляется в ту сторону, показывая, куда я должна идти.

Клео мертва. И я не представляю, как принять произошедшее, как усвоить, справиться, как бы сильно эта мысль ни колотилась внутри меня, будто второе ужасное сердце.

Поэтому я не пытаюсь понять. Я сосредотачиваюсь на Джеке, на Норе и Логане.

Они все хотят помочь мне спуститься, и я послушаю их.

Потому что это не сон. И я одна не справлюсь, даже если я каким-то непостижимым образом сюда забралась.

Я ползу, с трудом удерживая равновесие, почти целую вечность. Ребята подбадривают меня. Говорят, что я уже близко и у меня отлично получается.

Но Клео все равно мертва.

Я давлюсь очередным всхлипом, но продолжаю ползти, пока не добираюсь до лестницы. Джек уже наверху и ждет меня. Он протягивает руку.

– Джек. Она…

– Знаю. – Его голос хриплый, потрясенный, но Джек смотрит на меня в упор. – Нам надо спуститься.

Он прав. Я не могу оставаться здесь. Мне холодно. Я в крови и не знаю, что случилось. Вообще не знаю.

Я легла в кровать и очнулась на стене.

Джек чуть отодвигается, и я кое-как ставлю ногу на первую перекладину лестницы. Не уверена, что мышцы меня теперь удержат, но Джек крепко обхватывает меня руками.

Он теплый.

Его тепло растекается по мне, напоминая о том, чем мы занимались в закусочной. О нашей связи, которая, может, и злит его, но для меня сейчас она – вся моя жизнь.

Он шепчет мне на ухо:

– Я держу тебя, хорошо?

Я дергано киваю. Мы кое-как спускаемся. Меня трясет, ноги подгибаются, но Джек не дает мне упасть. Когда мы достигаем низа лестницы и на землю надо прыгать, Джек буквально передает меня Логану с рук на руки.

Я опускаю ноги на землю, крепко держась за брата, Джек спрыгивает с последней перекладины.

– Она мертва, – шепчу я, обращаясь к Джеку. – Да?

Она не может не быть мертва.

Ни один живой человек не может лежать настолько неподвижно, в такой луже крови, под таким неестественным углом.

– Кто? – резко спрашивает Логан.

– Клео, – сдавленно отвечает Нора.

Я понимаю, что она плачет, причем уже довольно давно.

– Я увидела это во сне.

Логан недоверчиво кряхтит, но приобнимает Нору за плечо.

– Она с той стороны стены. До нее что-то добралось. – Джек говорит сурово и бесстрастно, но сейчас я уже лучше знаю, что это означает.

Я слышу нотки боли и горечи. И хотя в вертикальном положении меня удерживает Логан, Джек тоже здесь, потирает ладонью мою шею, и я задумываюсь: неужели мои прикосновения необходимы ему сейчас столь же сильно, как его – мне?

Нора покачивается, по ее лицу текут слезы, но она не говорит, не кричит, ничего. И это потрясает меня сильнее, чем если бы она завывала. А потом мы как-то все вместе обнимаемся. И поддерживаем друг друга.

– Здесь небезопасно, – говорит Джек, когда нас обдает порывом ветра.

Я дрожу от холода. Нора снимает свитер и протягивает мне. Я снимаю кардиган. Пожалуй, надо перед ней извиниться – это же ее вещь, которую я безнадежно испортила, – но я не могу сказать ни слова.

А вот этот свитер Норы – сухой и теплый. Настоящее блаженство.

Джек отводит нас в маленький круг света под уличным фонарем, но мы все равно находимся слишком близко к стене. Мне страшно.

– Надо вернуться в лавку, – говорит Джек. – Мы не сможем выяснить, что произошло, до утра.

– Нельзя бросать ее, – отвечает Нора, но ее голос срывается. – Мы должны… – Она растерянно замолкает.

И тут мы слышим сирены.

А потом видим мигалки – через несколько секунд на обочине тормозит полицейская машина, и из нее выходят два человека в форме.

– Ты вызвал копов? – спрашивает Нора у Джека.

– Нет конечно, – отвечает он и гладит меня по спине.

Логан тем временем хлопает меня ладонью по щеке, и мне хочется дать ему тумака, но потом я понимаю, что он стирает кровь с моей кожи.

У полицейских в руках фонарики. Они яркие. Назойливые.

Но они явно очень удивляются, увидев нас четверых.

– Боюсь, вам придется покинуть территорию, – заявляет более крупный коп. – Идите с офицером Бернсом, он возьмет у вас показания.

Невысокий полицейский, очевидно Бернс, ведет нас к машине, двигатель которой по-прежнему работает. Другой скрывается в темноте за стеной – там уже нет ни намека на свет, который помог мне увидеть Клео.

Я не сразу понимаю, что полицейский идет туда целенаправленно, словно зная, что он найдет.

Я смотрю на Бернса.

– Кто-то… кто-то пострадал за стеной.

Он кивает:

– Да, нам позвонили. А теперь не могли бы вы сообщить мне ваши имена? Можете предъявить документы, если они у вас с собой.

– Не с собой, – бесстрастно отвечает Логан.

В рации слышится шипение. Кто-то поспешно тараторит, называя какие-то загадочные коды, однако Логан, судя по всему, все понимает и напрягается.

А затем в рации раздаются слова, от которых у меня сдавливает грудь.

– Женщина… Темноволосая… Кровь. – И хуже всего: – Мертва.

Потом звучит последняя фраза, громко и четко, и мы все цепенеем.

– Не отпускайте свидетелей никуда.