Текст книги "Как не умереть в Хэллоуин"

Автор книги: Хейзел Бек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)

«Потрясающе».

Возвращается Марлин. Она явно игнорирует меня. Я не представляю, как истолковать ее поведение по отношению ко мне, и просто наблюдаю за ней. Она тоже раскладывает еду по тарелкам. Прибегает Брэкстон и задает какой-то вопрос, который он, похоже, задавал и раньше, судя по ее нетерпеливой реакции, но Марлин отвечает.

Они направляются в кухню, потом идут в зал – и делают так снова и снова.

«Это как сложный танец», – думаю я, попивая кофе и жуя рулет.

С тремя участниками. Тарелки покидают кухню, потом Марлин и Брэкстон говорят с клиентами, а затем тарелки возвращаются пустыми.

Эти люди работают в дружелюбной тишине, но иногда и переговариваются. Когда Брэкстон выскакивает из кухни, Марлин говорит что-то Джеку – слишком тихо, чтобы слова могли долететь до моих ушей. Но она наверняка упомянула Брэкстона – Джек смеется.

Он по-настоящему смеется. Но вовсе не тем низким, коротким смешком, который я слышала раньше, и не хихикает с Марлин.

Это настоящий смех. И смеется он довольно долго. Даже чуть запрокидывает голову, после чего улыбается Марлин.

Хорошо, что он стоит поодаль. Улыбка Джека меня попросту ослепила, я бы точно натворила всяких глупостей, будь он ко мне поближе.

И все это – Джек находится в зоне комфорта, он расслаблен, открыт, непринужден – заставляет меня слегка ослабить хватку на блокноте.

Когда он говорит что-то Марлин, снимает фартук и вешает его на колышек, я понимаю, сейчас он поведет меня к Гаррисону, и встаю.

Джек показывает мне в сторону кухни. Ну конечно, именно так он сумел ко мне подкрасться в коридоре! Тогда он вышел через кухню, а не через обычную дверь. Мы сейчас находимся ближе к антикварной лавке.

Более того, он еще и кладет руку мне на спину, словно подталкивает меня к ней.

Я хочу опереться на его ладонь, и не только потому, что в животе порхают бабочки. Я много чего хочу – я не из тех, кто ждет, пока кто-то другой отважится на первый шаг, поскольку радость приятна, но преходяща, – но сейчас блокнот в моих руках кажется гильотиной, и пока я от него не избавлюсь, все будет бесполезно.

Особенно если я хочу сделать первый шаг к этому мужчине.

Мы выходим в коридор, и я собираюсь отдать блокнот до встречи с Гаррисоном. Чтобы Джек меня понял. Он должен знать, что я ему доверяю. Доверяю все сны, которые меня мучили и были связаны с ситуацией в Мидасе.

«Доверяю ему себя», – думаю я и протягиваю блокнот Джеку.

Я ничего не говорю. Но он забирает его с такой серьезностью, что я чувствую сразу и облегчение – ведь он действительно меня понимает… – и ужас! Вдруг я ошиблась и записи будут чем-нибудь из серии «Пойди туда – не знаю куда»?

И я сразу же теряюсь. Хочу придумать миллион оговорок, объяснить, насколько бессмысленным и бесполезным окажется весь этот мусор, зафиксированный на бумаге, но напоминаю себе, что Джек так не думает. Возможно, он поймет мои сны лучше, чем я сама.

И кстати, я уже сделала выбор.

Я не обязана здесь быть Лекси Дарлинг, милой девочкой, которая явно скрывает, что у нее не все дома. Тут я могу быть членом семьи Дарлинг – в Мидасе это что-то значит. Потомок основателей города. Внучка женщины, которую очень уважали и любили.

Мы стоим в коридоре, и я чувствую присутствие часовой башни. На меня словно что-то давит снаружи – и, наверное, пытается куда-то запихать.

Но я стою к часам спиной и не обязана на них смотреть.

Лучше посмотреть на Джека.

Он перелистывает страницы блокнота и качает головой.

– Господи, Лекси, – бормочет он.

Я отчаянно хочу понять, на что он отреагировал, но не спрашиваю. Я боюсь показаться слишком назойливой. Я же просто должна была спокойно и беспристрастно, как ученый, записывать сновидения. И больше ничего.

Он снова смотрит на меня.

– Не говори об этом дедушке, – произносит он и встряхивает блокнот.

Его слова несказанно меня удивляют:

– Но мы не должны утаивать никаких секретов друг от друга.

– А мы и не утаиваем, – парирует он, хотя и с долей сомнения. – Я знаю, что дедушка думает о снах, где фигурирует Пир. Однако он не всегда доверяет тому, что связано с найденышами. Это не предрассудок, – быстро добавляет Джек, явно защищая дедушку, словно я уже досконально разбираюсь в ситуации. – Просто… он осторожен. Но имей в виду: я считаю, что твои записи очень важны. Твои сны помогут нам разобраться. Я все прочитаю и хорошенько подумаю насчет каких-нибудь зацепок.

Когда он говорит, мне кажется, что сны, мучающие меня с детства, на самом деле – дар. Но это настолько переворачивает все с ног на голову, что я не могу даже зацепиться за мысль. У меня в голове – землетрясение.

Я обещаю себе, что поразмышляю позже.

– А пока ты читаешь, что делать мне?

– Знакомиться с родным городом.

Я хочу сразу же возразить, что никак не могу считать Мидас в штате Айова своей родиной.

Но я прикусываю язык.

Потому что это будет ложью.

Мидас уже кое-что для меня значит.

Рука Джека снова ложится на мою спину, я пытаюсь не упасть в обморок, и он провожает меня в антикварную лавку, к дедушке.

Я не говорю Гаррисону о блокноте со снами. Стараюсь не смотреть на пугающих меня кукол. Я провожу с Гаррисоном утро и изучаю исторические записи о сделке с демонами.

Это очень напоминает урок истории. То есть – невыносимо скучно. Да и сама история стара как мир. Кучка богатых белых мужиков захватывает землю, которая им не принадлежит, а потом заключает сделку, по которой все остальные расплачиваются, а они живут себе припеваючи.

Что в ней нового?

Ну, наверное, демоны. Найденыши, сны и зловещие часовые башни.

Но теперь несколько человек пытаются остановить демонов, а я могу им помочь.

Гаррисон высказывает свое мнение об основателях города и об их вкладе в исходную сделку, хотя скрепили ее семьи Беллами и Дарлинг, а во мне снова начинается землетрясение. Из-за той самой мысли, что мои сны – и впрямь дар. Секретное оружие.

А значит, в нынешней ситуации нет никаких «наверное», «возможно» и прочих двусмысленностей.

Гаррисон показывает мне очередную старинную книгу и начинает листать ее, а я чувствую тектонический сдвиг внутри себя. И не мешаю тряске.

Ведь я – Лекси Дарлинг, потомок одного из основателей Мидаса, а моя мать – найденыш, и она передала мне все эти дары, и я обязательно помогу жителям города.

И если мое мнение сколько-нибудь важно, я обязательно доведу дело до конца.

Глава 17

В следующие несколько дней утренние часы проходят примерно так же. Я иду в закусочную, Джек жестом показывает сесть на табуретку, Брэкстон приносит мне кофе, а Джек протягивает завтрак, причем каждый раз разное. И всегда – вкуснейшее, хотя все это, если честно, я бы ни за что не заказала сама, но не могу вспомнить, почему, когда пробую приготовленные им блюда.

Джек держит дистанцию, но явно не потому, что «я прочитал твои записи и думаю, что ты чокнутая». Он скорее занят другими вещами. Или, может, дело в том, что мои сны на самом деле не помогли так, как он надеялся.

Мне кажется, оно к лучшему, поскольку я постоянно отвлекаюсь на то, как Джек выглядит, когда смеется о чем-то с Марлин, и это совсем не помогает сосредоточиться. Если бы мои сновидения были полезны, и он отнесся к ним так серьезно, чтобы поговорить наедине…

Но я бы тогда сделала какую-нибудь большую глупость – ради его зеленых глаз.

К тому же я решила признать свой дар и попытаться помочь в любом случае.

«Как здорово, что мы скоро это проверим», – думаю я. Есть здесь нечто метафорическое: много лет сны были моим проклятием, потом я решила, что они ключ, а выяснилось, что они вообще к делу не относятся.

Вдобавок я пытаюсь сосредоточиться. После уютных завтраков на табуретке, которые дают мне редкую возможность узнать, каким бывает Джек, когда не хмурится и не сердится, я провожу остаток утра, а иногда и немалую часть дня в компании Гаррисона. Изучаю историю Мидаса, сделок с демонами и узнаю кое-что о семье Дарлинг.

Однако Гаррисон старается не говорить о моей бабушке. Наверное, они были хорошими друзьями, и ему слишком грустно, поэтому я не настаиваю. Мне, конечно, очень хочется расспросить его об Амелии и о том, что было связано с нашим отцом, причем вплоть до мельчайших подробностей, но я не решаюсь. Не хочу быть бестактной, хотя все, что здесь происходило, касается и нас Логаном напрямую.

Мне интересно, почему Амелия говорила, что мы с Логаном должны что-то знать, хотя это вообще не соответствует ни одному рассказу о других жителях Мидаса, которые покинули городок.

Они уехали и не вернулись. У них есть веские причины, в которых они не сомневаются, поскольку у них меняются воспоминания. Мидас защищает себя – и Пир. Вот что я усвоила из всего прочитанного.

Но я не собираюсь заставлять милого старичка разбирать поведение своей подруги, когда он оплакивает ее смерть.

Гаррисон никогда не злится, когда я говорю, что мне надо передохнуть, или мне трудно скрыть, что я уже не могу сосредоточиться. Он делится своими рассказами, историей Мидаса, а потом, когда я не могу усидеть на месте, просто отпускает.

И каждый день желает удачи.

Иногда я задумываюсь – может, стоит сообщить ему о блокноте со снами, хотя Джек просил меня помалкивать: вдруг Гаррисон отнесется к записям иначе?

Но я держу слово.

И вот спустя несколько дней, когда время близится к обеду, в лавке появляется Логан.

Я быстро рассказываю брату обо всем, а он начинает допрашивать Гаррисона насчет логистики. Откуда берутся найденыши? Конкретного ответа нет.

Как узнать, что ты общаешься с демоном?

Гаррисон считает, что можно «просто понять», но сам он никогда лицом к лицу с ними не встречался.

Ни один из ответов Логану не нравится. Он явно сильно нервничает здесь. По-моему, брат скучает по Нью-Йорку. По работе. По чувству, что он важная птица.

Зато я не особенно скучаю по дому. Дело даже не в том, что у Мидаса есть некое моральное превосходство над мегаполисом, как в основном считают местные жители, словно это нечто очевидное. Скорее, в том, что чем дольше мы тут живем, тем больше я понимаю, что Мидас в принципе подходит мне.

Кстати, что подумает Логан, если я ему об этом скажу?

А что подумают люди, которые меня знают? Список шуток про «поехавшую Лекси» пополнится новой?

А важно ли это?

Сейчас – точно неважно. Единственная текущая цель – найти хоть какую-то связь между историей города, моими снами и тем, что всем известно. До Хэллоуина. До Пира.

Но каждый день мне удается выдержать не так уж много «уроков», прежде чем мозг отключается. Сегодня, когда я смотрю на витринное окно и вижу, что солнце клонится к закату – небо становится тускло-оранжевым, – я хвалю себя за терпение. Так долго мне высидеть еще не удавалось ни разу.

– Уже позже, чем я думала, – говорю я, кивая на окно. – Пожалуй, я пойду в вязальную лавку, посмотрю, не надо ли помочь Норе.

Вот очередная вещь, которая мне симпатична в Мидасе, невзирая на всю его инфернальность. Я посетила столько магазинов вязальных принадлежностей, что давно сбилась со счета, мне в них всегда нравилось, но ни один из них не был моим. Я имею в виду даже не то, что отчасти им владею, а дружбу с Норой и Клео, которые искренне рады меня видеть.

Значит, у меня появились настоящие друзья, которых, как я заявила Логану, у меня никогда не было. То самое пресловутое чувство принадлежности.

А может, мне просто приятно заходить в магазин, до отказа заполненный тем, что я так люблю, а не прятаться за мотками пряжи от людей.

– Нора… она хорошая девочка, – говорит Гаррисон со странной осторожностью. И разглядывает меня, сдвинув густые брови.

Похоже, меня проверяют.

– Мы поладили, – говорю я вполне искренне.

Моя маска дерзости и целеустремленности, под которой я скрываю то, что происходит внутри меня, обычно довольно быстро отпугивает тихих и робких.

А Нора – и то и другое.

Но еще она уверенная. Под ее нервозностью прячется своеобразная непоколебимость. Раньше я не встречала никого, кто был бы похож на нее. Конечно, возможно, я ошибаюсь на ее счет, но я стараюсь ее узнать. И она – тоже.

А этот орешек расколоть легче, чем Клео.

Или Джека.

Гаррисон неторопливо кивает, брови по-прежнему сдвинуты. Я чувствую – он хочет что-то добавить, поэтому молча жду.

– Мы с ней старались изо всех сил, моя Бетси и я. Мы правда старались.

На что он намекает? Он боится, что я могу чем-то обидеть Нору?

И что они старались сделать?

– Она замечательная, – уже тверже говорю я, дескать, это не простая вежливость с моей стороны.

– У Амелии был сильный характер, – печально говорит мне Гаррисон. – Иногда даже слишком сильный, если ты понимаешь, о чем я.

Я обескуражена. Я не знала бабушку, а еще мне никогда не нравились мужчины, которые называют женщин слишком сильными, поскольку такая фраза никогда не является комплиментом, но это Гаррисон. Он хороший.

«И старомодный», – напоминаю я себе.

Наверное, я сумею ему как-нибудь мягко объяснить, что подобные формулировки звучат довольно погано.

– О, она была чудесной женщиной, Лекси, – торопливо добавляет Гаррисон, заметив мое неодобрение, хотя я отчаянно пытаюсь его скрыть. – Нора очень милая. Иногда она просто впитывала слова Амелии, как будто совсем бесхребетная. Думаю, ты знаешь, как это бывает. У Амелии имелось свое мнение по любому вопросу – иногда она даже настаивала, чтобы все, кто вращались на ее орбите, его разделяли. По крайней мере, мне так казалось.

Кстати, Логан частенько заставляет окружающих с ним соглашаться. Мол, пусть думают так, как думает он, – и все будет отлично. Это одна из его сверхспособностей. Однако на меня его талант не действует. А еще не действует на Нору – в Мидасе, прямо здесь и сейчас. Забавно: бесхребетной девочке многое удается, а вот юридические фирмы, где плавают целые выводки акул, безропотно пляшут под дудку Логана.

Зато какая-то бабуля, которая владела вязальной лавкой, оказывала на Нору «чрезмерное влияние»?

Я не совсем понимаю, чего Гаррисон хочет от меня добиться своим… предупреждением?

– А какие взгляды были у бабушки? – спрашиваю я.

– О, всего и не упомнишь. О том о сем. – Гаррисон усмехается. – Поколения менялись, разные семьи развивали разные теории о нашем городе… – Он смотрит на меня своими зелеными глазами.

Вот от кого Джек их унаследовал.

– Я не буду на тебя давить, Лекси. Я хочу, чтобы ты сама сделала выбор. Решения принимаешь ты. Во что верить. Чего хотеть. Никто из нас не знает истинных ответов. Пока что.

Я удивленно моргаю, но внимательно слушаю Гаррисона. Все-таки он не шутит. Он говорит о том, что у меня есть выбор, я самостоятельна и не обязана маршировать ни под чьи барабаны, кроме собственных.

И это действительно круто с его стороны. Я хочу быть сильной и доверять своим инстинктам. Своему дару. Хочу поблагодарить Гаррисона, но к горлу подкатывает ком.

В итоге я киваю и поднимаюсь на ноги.

Гаррисон треплет меня по руке.

– Одно я знаю точно, Лекси: ты играешь важную роль. – Он улыбается мне. – Важнейшую.

Вот теперь я уже почти плачу, но внезапно на одной из полок с куклами что-то падает.

Я вздрагиваю, потому что мне вообще не по душе стеллаж с куклами. Я стараюсь демонстративно его избегать. Притворяюсь, что его вообще не существует.

– Ох, опять! – Гаррисон цыкает и отходит от меня. – Творят, что им вздумается.

Для меня это сигнал поскорее сваливать отсюда, я совсем не хочу думать о куклах и о том, что они способны вытворить.

Я решаю ретироваться через закусочную, но потом понимаю, что это будет слишком очевидно. С таким же успехом я могу таскать плакат с надписью: «Я пришла сюда, чтобы пялиться на Джека».

Хотя, конечно, Джек вряд ли что-то заметит.

Я качаю головой и выхожу через парадную дверь лавки. Но на улице сразу же натыкаюсь на кое-кого знакомого.

Клео выпаливает вместо приветствия:

– Собрание вязального кружка «Спицы и бокалы». Сегодня. Нора слишком робкая и не попросила бы сама, так что я решила потребовать.

– Зачем требовать? Я с радостью.

– Хорошо. Тогда пошли.

– Но мне надо предупредить Логана, а телефон не хочет тут отправлять сообщения. Встретимся в магазине.

Клео морщит нос, но потом пристраивается рядом со мной, когда я перехожу улицу.

– Почему вы двое неразлучны?

– У тебя нет братьев и сестер.

– Нет, но я знаю людей, у которых они есть. Они не пишут друг другу каждый час, сообщая, куда идут. Более того, они обычно игнорят сообщения друг друга. Целенаправленно.

– Они близнецы?

– Нет.

Я вскидываю брови.

Клео вздыхает, а затем широко улыбается.

– Вы что, как те близнецы из «Побега на Ведьмину гору»?[3]3
  Имеется в виду американский приключенческий фильм 1975 года или же его одноименный ремейк 1995 года.


[Закрыть]

– Примерно, – посмеиваюсь я. – Кстати, о близнецах: можно как-нибудь приехать к тебе в аэропорт и поговорить с твоей бабушкой? Официально. Я хочу услышать что-нибудь об Амелии от ее сестры-близняшки.

Лицо Клео непроницаемо.

– Ага, наверное. Как-нибудь. Не уверена, что прямо сейчас она готова. От разговоров об Амелии ей ужасно больно. Но когда будет можно, мигом сообщу.

Она словно отмахивается от меня, но, с другой стороны, отговорка вполне правдоподобная: кто захочет рассказывать о недавно умершем близнеце, которого ты так любил? Если уж Гаррисон не может заставить себя говорить об Амелии – ну, не мог до сегодняшнего дня, – каково сейчас ее сестре-близнецу, я даже представить не могу.

В Мидасе многие горюют украдкой, а на людях притворяются, будто ничего не произошло, и, поскольку я всегда считала, что именно поэтому папа почти не рассказывает о маме, это кажется мне нормальным. Привычным, что ли.

– Окей.

Клео вместе со мной направляется к домику Амелии. Когда мы заходим, она стоит на пороге, безмолвно разглядывая обстановку. Логана нет, и я оставляю ему записку. Потом забираю из комнаты свое вязание, и вскоре мы уже шагаем к магазинчику.

Мы используем черный вход, а затем Клео буквально выпихивает меня вперед.

Нора снует по лавке, кидая взгляды на длинный стол, вокруг которого собралась группа женщин с сумками для вязания, украшенными веселыми узорами. Там же лежат горы пряжи и наполовину готовые вещи. Посередине стоят пресловутые бокалы.

Я вижу, что за столом сидят четыре пожилые женщины. Три разговаривают, склонив головы друг к дружке. Четвертая – поодаль – молчит, дерзко приподняв подбородок.

Я сразу решаю, что мы с ней одной крови. Она, как и я, упорно делает вид, что ей вообще все равно, раз уж ее исключили из компании.

Открывается входная дверь. К моему удивлению, в магазин входит Марлин с сумкой, из которой торчит аккуратная кулирная гладь – тонкая и легкая трикотажная ткань.

У меня округляются глаза. Значит, и Марлин вязальщица.

Я не знаю, почему это меня поражает, – ведь вязать может кто угодно, я, кстати, считаю, что уметь вязать должны все, – но сейчас я искренне изумлена.

Кого-кого, а Марлин на собрании я увидеть точно не ожидала.

Она кивает Клео и потрясающим образом притворяется, что не видит меня. Снова.

И ее поведение опять-таки не кажется злобным или целенаправленным. Просто странным.

Она направляется к столу и садится между трио и одинокой женщиной.

Пожилая леди из троицы наклоняется к ней, седые волосы поблескивают в свете лампы.

– Марлин, скажи мне, что это неправда.

– Что неправда?

Но я не слышу ответ: все уже суетятся со своими вязаными вещами. Я вижу красивый градиент, скорее всего, свитер. А вот и разноцветная кокетка с орнаментом, который был невероятно популярен на фестивале овец и шерсти в Райнбеке в прошлом году. Изящные кружева – наверняка шаль. Кучка варежек и каркас из двусторонних спиц для шапочки того же оттенка. Мне не терпится увидеть, что вяжет Марлин, но она почему-то медлит.

Клео садится за стол, я следую ее примеру. Устраиваюсь рядом с одинокой женщиной. Улыбаюсь ей и достаю свою работу – маленький забавный капюшон из остатков пряжи.

Но мою потенциальную новую подругу он явно не впечатляет. Она смотрит на меня исподлобья.

Старушка из трио по-прежнему расспрашивает Марлин.

– Брэкстон сказал мне, что Джек собирается убрать из меню скотчерус[4]4
  Десерт, популярный на Среднем Западе: батончик из хрустящих рисовых хлопьев и арахисового масла, покрытый глазурью из шоколада и ирисок.


[Закрыть].

Марлин сжимает губы.

– Неправда, – говорит вторая леди из трио, но так смотрит на Марлин, словно боится, что это все-таки правда.

– Не может быть! – заявляет третья пожилая женщина, та, которая вяжет варежки. – Это же фирменное блюдо!

Марлин ничего не отвечает.

– Хорошо, что его не будет в меню, – фыркает моя соседка. – Десерт размером с твою голову – ужасно вредно, да еще и расточительно. Нельзя такое поощрять.

Леди из трио хором ахают. Похоже, комментарий звучит для них кощунственно. И поскольку я решила, что одинокая женщина чем-то похожа на меня, а ее шокирующее мнение по поводу загадочного десерта делает ее по-настоящему смелой, я решаю подлить немного масла в огонь.

– А что такое скотчерус?

Все присутствующие в магазинчике поворачиваются ко мне. Одновременно.

В их взглядах – шок. Ужас. Моя соседка, которая не одобряет скотчерус размером с голову, хватается за сердце, словно я лично ее обидела.

– Мы завтра тебе его приготовим, – сердито бурчит Марлин.

Наконец-то она со мной заговорила или вообще показала, что замечает меня, не считая, конечно, того самого первого дня, когда мы с Логаном только приехали в Мидас и пришли в закусочную.

Может, я все-таки заслужила одобрение этой женщины? Или постепенно заслужу?

Похоже, местный десерт имеет большое значение.

– Его не стоит убирать из меню, – с нажимом говорит седовласая леди.

Марлин ничего не отвечает.

И собрание продолжается. Обсуждают типичные для маленьких городков темы, в которых я ничего не понимаю. Иногда Нора наклоняется ко мне и пытается объяснить, что это за люди, чьи имена упоминаются в разговоре, и почему та или иная жизненная драма настолько важна, но в основном она следит за тем, чтобы бокалы постоянно были полны, и порой помогает с неудачными петлями. Временами она занимается своей вещью, сложным топиком, причем вяжет просто великолепно и с невообразимой ловкостью.

Я тоже начинаю вязать. Откидываюсь на спинку стула и прислушиваюсь к женской болтовне. Мне не нужно слишком внимательно следить за своими руками – довольно простенькое вязание, – поэтому я более-менее расслаблена. Иногда делаю глоток из бокала. Или ем печенье – по словам Норы, оно из пекарни вниз по улице.

И впервые с тех пор, как мы сюда приехали, я участвую в обычной жизни Мидаса, никак не связанной с демонами. Я вяжу, восхищаюсь законченными варежками, слушаю рассказы старушек – со словесной пряжей они обращаются не хуже, чем с шерстяной.

Марлин первой говорит, что ей пора домой. Впрочем, она покидает лавку примерно через полчаса после того, как приняла участие в длительной беседе о Джеке и его предпочтениях в составлении меню, а затем начинают собираться и пожилые женщины.

Они все по очереди уходят в темную прохладную ночь. Как будто ничего не боятся. Словно это обычная октябрьская ночь в милом провинциальном городке и здесь нет демонов, кроме тех, в которых переодеваются детишки во время Хэллоуина.

Мне становится не по себе.

– Они что, ничего не знают? – спрашиваю я, когда последняя вязальщица удаляется, а Клео запирает дверь. – Они ничего не видят? Не чувствуют? Они не найденыши и не потомки основателей?

– Паула, по-моему, не поверила бы в демонов, даже если бы они подошли прямо к ней и представились, – говорит Клео, имея в виду одинокую леди, которая не любит скотчерус (чем бы это ни было).

А еще она оказалась совершенно недружелюбной.

– Похоже, да, – соглашается Нора. – Рут и Сильвия вышли замуж за братьев из семьи основателей, но, насколько нам известно, перестали верить в демонов еще много лет назад, – добавляет она, убирая со стола.

Я помогаю ей. Клео застывает возле витрины, угрюмо разглядывая сумрачную улицу.

– А Марлин? – спрашиваю я, не в силах сдержать любопытство по поводу женщины, которая старательно игнорирует меня почти постоянно, пока ситуация не становится совсем отчаянной, – например, когда я не знаю, можно ли мне сесть за столик, или спрашиваю о неизвестном мне деликатесе.

– Марлин – где-то посередине, – отвечает Клео. – Во всем.

Я откладываю пряжу и вязальные принадлежности и смотрю на нее. Она по-прежнему не шевелится.

– Как можно быть «посередине», когда речь идет о демонах?

Клео пожимает плечами.

– Марлин не отмахивается от тех, кто говорит о демонах или верит в их существование, но вот лично она не верит «во все это дерьмо». Точная цитата.

– Ее родители уехали отсюда, когда она была маленькой, – объясняет Нора и расставляет горшочки и коробочки на подносы. – Она выросла по соседству, в Висконсине. Вступила там в брак. Развелась. Когда решила вернуться, уже и половину не помнила.

Я понимаю, что я должна позвонить отцу. Спросить, что он действительно знает.

Если знает.

И понять, откуда у бабушки взялись наши фотографии, если он ее, возможно, даже не помнит.

Но каждый раз, когда я с ним говорю, я не представляю, как поднять эту тему. Не хочу его лишний раз беспокоить – он уже опасается за нас с Логаном, поскольку мы надолго задержались в Айове. Да еще и добровольно.

– Земля вызывает Лекси.

Я моргаю и вижу, что Клео и Нора разглядывают меня – обе держат в руках бокалы с напитками.

Нора протягивает бокал и мне, и я принимаю его с робкой улыбкой, стараясь не пролить ни капли на пряжу.

– Извините, – бормочу я. – Задумалась о папе. Я пока ничего ему не рассказала и не пойму, как начать. Ну, знаете, чтобы разговор не перешел в обсуждение моего психического расстройства и настоятельных советов встретиться с врачом.

Они таращатся на меня так, словно я только что заявила, что отец – серийный убийца. Я задумываюсь и понимаю, что действительно выставила его не в самом лучшем свете, и это совершенно несправедливо.

– Он просто беспокоится обо мне, – уверяю я. – Ну… мое якобы неприемлемое поведение и отсутствие контроля над импульсами можно было списать на то, что я молодая и глупая, но чем старше становишься, тем больше родные волнуются и пытаются у тебя что-то диагностировать. Папа и мачеха желают мне добра, но они переживают за меня. Особенно по сравнению с Логаном.

Клео хмурится. Нора в ужасе.

Теперь я неприглядно описала Логана.

– Нет, Логан… он прекрасный брат.

На самом деле буквально все и везде считают его замечательным, идеальным и золотым. А вот здешние жители – почему-то нет.

– Логан… – Я пытаюсь объяснить, насколько же невероятно важен для меня брат-близнец, но не нахожу нужных слов. – Он столько раз он меня спасал. По-настоящему. В какой-то момент, когда я особенно сильно страдала от лунатизма, папа решил, что ему придется отправить меня куда-нибудь в безопасное место, как они это называли. В психиатрическую больницу. Они даже подготовили документы, но Логан убедил их ничего не делать.

Тишина просто оглушительная. Сердце уходит в пятки – обычно такое случается после того, как я понимаю, что сболтнула слишком много. Перегнула палку. Они, может, и верят в демонов, но сейчас настолько ошеломленно на меня смотрят…

Я заставляю себя засмеяться.

– А кому из нас не доводилось устраивать недобровольный отпуск в психушке? Это же ритуал взросления. Курорт для экстремалов.

Они даже не улыбаются. Не окидывают меня понимающими взглядами. Не вздыхают с облегчением, что я умею многое обратить шутку, ведь кризисы психического здоровья – это очень веселая вещь, если о них соответствующим образом рассказывать слушателям.

Воцаряется напряженная тишина.

Нора с искренней тревогой смотрит на меня. Клео продолжает хмуриться.

– Лекси, какая печальная и пугающая история, – говорит Нора. – Почему ты считаешь ее забавной?

Клео решительно кивает, ее темные глаза смотря на меня в упор.

– Это называется «травма», – отчеканивает она.

Я моргаю.

«Травма?»

Они ничего не понимают.

Я что-то неправильно объяснила или рассказала не тем тоном. Может, это какой-то непереводимый региональный юмор?

– Нет… нет. Я просто…

– Она права, – мягко говорит Нора, прерывая мой сбивчивый лепет. – Мне самой становится лучше, когда я это признаю. Да, я не помню, как меня в младенчестве бросили возле жуткой часовой башни под дождем, но разве это не должно было что-то сломать в моей голове и вызвать долгосрочные эффекты? Я даже не знаю, кто так поступил. Конечно, последствий не избежать. Если притворяться, все равно никуда не денешься. Оно будет прятаться, как чудовище под кроватью, ожидая удобного момента, чтобы накинуться на тебя.

Мое сердце колотится – сразу по многим причинам.

Чудовища под кроватью – самая незначительная из них.

– Я тебя понимаю, но меня-то не бросили. У меня были папа и Логан. Я вообще не знала, что это на самом деле реально. Они – тоже, поэтому очень беспокоились о моем душевном здоровье.

– Да, но ты же видела странные сны, – терпеливо говорит Клео, явно втолковывая мне, как я устроена. – Да, ты просыпалась из-за ночных кошмаров, но они влияли на тебя.

Когда я открываю рот, чтобы возразить, она качает головой. Взгляд по-прежнему твердый, непоколебимый.

Однако я почему-то успокаиваюсь. Она настолько уверенно смотрит и аргументированно говорит, что я чувствую себя в безопасности.

И она добавляет:

– Прожить столько лет, думая, что это выдумки твоего сломанного мозга, – вот где настоящая жуть, Лекси. Это же настоящая пытка. По крайней мере, когда мы видим какую-то безумную хрень, мы понимаем, что она реальна.

А теперь меня будто ударили под дых. На глаза наворачиваются слезы, и мне кажется, что и глаза Клео поблескивают, словно она понимает, что я чувствую.

Это помогает.

Сейчас я пытаюсь считать сны даром, а не страшным проклятием. Но мне и в голову не приходило думать обо всем, что творилось в моей жизни, как о чем-то травмирующем.

Равно как и о том, что здесь нет моей вины.

Из-за меня близкие люди пережили столько тревог и боли, снова и снова, что я уже давно смирилась с ситуацией. Я считала себя источником бед. Никто не говорил мне прямо ничего подобного, но, бесспорно, думал об этом. Я вызывала у них отчаяние. Они не понимали, почему я не могу быть сильнее и взять себя в руки.

Обрести здравоумие.

Почему я не могу просто собраться.

Но передо мной стоят две женщины. Они знают о моих снах – и о реальности, которая прячется за ними, – и говорят мне, что все пережитое мною за эти годы было ужасом.

Что это несправедливо.

Что я ни в чем не виновата, поскольку, даже если буду выбиваться из сил, пытаясь стараться, ничего не сработает.

Мне трудно вздохнуть полной грудью.

Они с пониманием смотрят на меня. Они догадываются о катастрофической реакции, которая нарастает во мне и готова вот-вот полностью разрушить мою броню. Я не единственная, у кого здесь слезы на глазах.

Я так ценю Нору и Клео за это.

А еще мне очень хочется провалиться под землю.

Клео и Нора переглядываются. А потом очень стараются показать, что вообще не случилось ничего особенного.