Текст книги "Как не умереть в Хэллоуин"

Автор книги: Хейзел Бек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 21 страниц)

Нора обнимает меня за плечи и кивает на бокал в моей руке, о котором я и думать забыла.

– Пора немножко покопаться в грязном белье, раз уж мы остались втроем. Клео, расскажи мне о студенте из летной школы, который позвал тебя на свидание.

Клео закатывает глаза.

– Ему – двадцать три.

– И?

– Я не пойду на свидание с подростком.

Она ставит выразительную точку, делая глоток.

Внутри нарастает приятное, теплое чувство. Ради меня они сменили тему, чтобы разговор стал веселым. Нормальным.

Никаких демонов, никаких нервных срывов. Просто парни. Спасибо тебе, Нора.

– На безрыбье и рак рыба, – фыркает Нора, явно поддразнивая Клео. – К тому же ты ему нравишься.

– Ему – двадцать три. Ему нравятся сиськи. – Клео говорит с отвращением, но, судя по кривой ухмылке, подколка ей понравилась. – А как насчет вот такого? Я приму его приглашение, если ты расскажешь о тайном воздыхателе, из-за которого отказываешься от любых свиданий. Вообще с кем угодно.

Нора бледнеет.

– Меня ни на какие свидания не зовут. И никаких воздыхателей у меня тоже нет.

Клео наклоняется ко мне.

– У нее определенно есть тайный кавалер, – шепчет она так громко, что ее наверняка слышат даже в закусочной Джека на той стороне улицы.

Нора притворяется, что ей прямо сейчас нужно вытереть весь стол для вязания целиком. Клео смеется.

И это самое приятное и нормальное из всего, что со мной произошло за долгое время.

Я имею в виду сегодняшний вечер. Сначала собрание вязального кружка, где я могла просто посидеть и побыть, а теперь – дружеская перепалка. Ведь даже до поездки в Айову у меня всегда было ощущение, что я хожу по канату. Ничего не было нормально. Или легко. Нужно было следовать программе, построенной вокруг неизбежных ночных кошмаров, которые рано или поздно возвращались – и становились отвратительнее.

А тут – совсем другое. И не только потому, что Клео и Нора подтрунивают друг над дружкой. Да, нам весело. Но я знаю, что могу сейчас с ними заговорить о демонах в часовой башне и о хлюпанье, а они и бровью не поведут.

Мне впервые в жизни не нужно заниматься самоцензурой.

Мне кажется, что я лечу.

Я не хочу, чтобы вечер заканчивался, но в итоге мы понимаем, что пора расходиться – в основном нашими с Норой героическими усилиями, поскольку Клео еще ехать на рейсовом автобусе обратно в аэропорт.

Она с неохотой встает из-за стола.

– И часто вы так собираетесь? – спрашиваю я, пока Клео надевает пальто.

Я замечаю, что она сегодня почти ничего не связала, хотя работала с простейшим однотонным шарфом, для которого даже схема не нужна; потом вспоминаю ее слова, что у нее руки вообще не из того места растут.

Она приходит сюда не вязать, понимаю я. Она здесь ради Норы, и меня сюда затащила только потому, что сама Нора ни за что бы не догадалась.

А еще она здесь – ради того же, что они подарили сегодня мне. Ради чувства локтя. Товарищества.

Я знаю, как сердито она на меня посмотрит, если я все скажу вслух, и улыбаюсь.

– Официальные собрания проходят раз в месяц, но ты можешь заглядывать сюда хоть каждый день после закрытия. Свяжем что-нибудь, поболтаем, – радостно щебечет Нора.

Я хочу поймать ее на слове.

– Согласна, – говорю я, а затем направляюсь следом за ней и Клео к черному входу.

Клео прощается, открывает дверь, и тут на улице слышится отчаянный визг.

Страдальческий. Ужасный.

Мы застываем на пороге и озираемся вокруг, пытаясь найти источник звука. Он продолжается – что-то неподалеку от нас задыхается и визжит от боли. Мне приходит в голову дикая мысль, что во всем виноват садовый гном, но потом я вижу некрасивый голый хвост, болтающийся в луче света.

– Просто опоссум, – заявляет Клео, но ее голос звучит сдавленно.

Я приглядываюсь внимательнее. Виден только хвост, остальную часть несчастного зверька – против его воли – уже затянуло в тень.

Тень, у которой есть вес, хотя его явно быть не должно. И тело.

У меня холодеет в животе. Опоссум визжит.

– Это… – И я резко умолкаю.

Я крепко-накрепко хватаю Нору и Клео за руки. Мне кажется, что надо захлопнуть дверь, но тогда я должна отпустить кого-то из них, а все мое существо буквально настаивает, что, если я поступлю подобным образом, мы все умрем.

Норе удается разрушить чары, удерживающие нас на месте. Она вталкивает Клео и меня обратно в магазинчик и быстро запирает дверь.

Клео, похоже, сейчас столь же тяжело дышать, как и мне.

– Нора, мне все равно нужно в аэропорт.

Нора не спорит с Клео, поэтому возражаю я.

– Ты должна остаться. – Я до сих пор сжимаю ее руку, сердце бешено колотится. – Тебе нельзя выходить.

– Та тень, которая ест животных, только это и делает, – говорит Клео, но голос ее какой-то странный. По-моему, она что-то скрывает. – Ест животных, – повторяет она. – Это круг жизни – вам, городским, не понять. А мне нужно вернуться в аэропорт. Папа не справится в одиночку. – Но она не пытается отдернуть руку. На вид она кажется совершенно спокойной, но я в это не верю.

– С чем не справится? – спрашивает Нора.

Домашняя жизнь Клео интересует ее больше, чем меня.

А я думаю о тени, пожирающей животных.

Клео качает головой.

– Без проблем. Мы обе знаем, что все нормально. Это всегда так. – Она высвобождает руку и открывает дверь.

Я вновь пытаюсь спорить, но получается лишь пробормотать что-то нечленораздельное, а Нора слишком занята – включает свет во всем доме.

– Напиши мне, когда доберешься! – кричит Нора вслед Клео.

Остановить ее мы не можем.

Опоссума нигде не видно. Ужасный визг прекратился. Но я снова хватаюсь за Нору, ведь происходящее совершенно неправильно.

– Нора!..

– Ничего страшного. – Нора похлопывает меня по руке, однако взгляд ее напряжен: наверняка она переживает за Клео. – Таков договор. Все хорошо – только не на Хэллоуин. – Она словно пытается убедить себя, что ситуацию под контролем, потом пытается улыбнуться мне.

– Опоссуму плохо, – замечаю я.

– Да, но его могла загрызть бродячая собака. Ходят слухи, что в Дубьюке завелась пума, ты разве не слышала? Хищники, конечно, предпочитают дикую природу, но иногда ищут еду и в городе. Это могла быть она.

Не могла. И мы обе знаем.

– Напиши Логану, чтобы он включил в доме весь свет, потом я тебя провожу, – добавляет Нора, по-прежнему спокойно и без всякой паники.

Я подхожу к окну и смотрю на домик, стоящий в другом конце двора. Горит лампочка на крыльце, как и в гостиной. Но свет слишком слабый, чтобы рассеять ночную тьму.

Я не хочу никуда идти.

– Штука вот в чем, Лекси: нам нужно жить, – серьезно и тихо говорит Нора. – Среди жути. Между Пирами. Мы все равно должны жить. В этом и смысл. Мы, конечно, хотим разорвать сделку и отправить демонов в преисподнюю, но пока что… есть сделка, ради которой наши предки пошли на жертвы. И мы верим, что договор в силе. Мы обязаны верить.

Примерно таким же образом я пыталась жить своей жизнью между снами.

Но я смотрю мимо нее, в чернильно-черную темноту.

И не доверяю ничему.

Глава 18

Я добираюсь до дома без проблем. Логан в порядке. Закрыв за собой дверь, я рассказываю об опоссуме, визг которого брат почему-то не услышал, хотя это случилось прямо рядом с домом. Я вижу, что Логан испуган куда меньше меня, и сержусь.

А когда он отвечает с пренебрежением, я настолько бешусь, что швыряю ему в голову декоративную подушку.

– Можешь злиться сколько хочешь, Лекс, – говорит он, легко уворачиваясь от «снаряда». – Но, может, тебе спать уже пора? Ведешь себя как дите малое.

Я бешусь еще больше. Логан знает, как вывести меня из себя. Именно поэтому он так и сказал.

У меня нет иного выбора, кроме как с достоинством ретироваться в спальню, попутно везде включая свет.

Козел.

Ночью мне снится часовая башня с дрыгающимися хвостами опоссумов вместо стрелок.

Но утром я просыпаюсь в своей постели и понимаю, что никуда во сне не ходила, – значит, защитные механизмы от Норы работают.

А мои сны – иногда просто сны.

А еще важнее то, что я в них не виновата.

Дни идут один за другим, мы все глубже погружаемся в мрачные объятия октября, Хэллоуин приближается. Листья меняют цвет – становятся золотисто-желтыми, тепло-оранжевыми, темно-красными. В закусочной рассказывают о жуткой аварии на мосту, в которой никто не выжил. От столика к столику шепотом передают слух о пропавшем подростке из соседнего города, все думают, что он был как-то замешан в криминале, но Джек лишь качает головой, а я вспоминаю, как оказалась возле стены, защищающей от наводнений.

Тем временем городок заполняют туристы. Они везде: толпятся на улицах, на тротуарах, лезут где попало со своими угрюмыми детишками, фотографируют очаровательные виды Мидаса и даже не представляют, что за ними наблюдают тени.

Марлин сдержала слово и угостила меня моим первым в жизни десертом Среднего Запада на следующий же день после собрания вязального кружка. Она даже ждала, сложив руки на груди, пока я откушу кусочек. Я, конечно же, собиралась показать, что мне все нравится, каким бы скотчерус ни был на вкус.

Но вкус оказался сногсшибательным. По сути, это батончик из воздушного риса, только с арахисовым маслом, ирисками и шоколадом, а все вместе – чистое блаженство.

– Ты же правда не собираешься убирать его из меню? – спрашиваю я с набитым ртом.

– И ты туда же, – бормочет Джек, но, по-моему, он доволен.

Марлин, как обычно, воздержалась от комментариев.

Но десерт остался в меню. Пока что. И хотя Марлин по-прежнему со мной не разговаривает, она больше не притворяется, что меня нет. Иногда кивает мне или машет. Но не улыбается и не говорит ни слова.

Прогресс налицо. Может, она защищает Джека? В этом я вполне ее поддерживаю.

Я изо всех сил стараюсь жить так, словно не знаю, что Хэллоуин приближается, а у нас до сих пор нет никакого плана. Иногда, завтракая на табуретке на кухне у Джека, я задумываюсь.

Мы точно знаем, что все станет лучше, если сделку разорвать? А если нет? Вдруг разрыв договора погрузит Мидас в хаос?

А может, все станет еще хуже? Что, если я просто сумасшедшая, а люди просто так умирают и разбиваются на машинах, и это – нормальная часть жизни, а не последствия договора с демонами, который навязали очаровательному в целом городку в Айове?

Но я держу подобные вопросы при себе – и не только потому, что для меня лично важно, чтобы демоны существовали на самом деле.

Лекции Гаррисона не помогают мне достичь особого понимания или откровения. В конце концов, это просто история. Она не связана с моими снами и уж точно не дарит никаких гениальных идей, которые помогут разорвать заключенную двести лет назад сделку со злыми силами.

Я помню, что Джек сказал Логану, когда впервые рассказывал нам обо всем этом.

«Или ты ждал, что сделать то, чего никому не удавалось двести лет, будет легко?»

Я опускаюсь в кресло, выделенное мне в антикварной лавке, и притворяюсь, что читаю томик из бесконечной стопки книг, которые Гаррисон ежедневно для меня подготавливает. Если действительно серьезно задуматься о моих чувствах, я могу, пожалуй, даже кое-что признать: это лишь наполовину связано с ощущением, что я торчу тут вхолостую, хотя дата гибели города неумолимо приближается.

Другая половина, пожалуй, связана с тем, что Джек упорно не говорит ни слова о моем блокноте со снами, хотя каждый день возвращает мне его обратно. Он просит, чтобы я записывала что-нибудь новое и снова отдавала ему.

Кстати, за руку он меня тоже больше не берет. Кладет блокнот на мою табуретку, ставит на него латте, а потом забирает – перед тем, как я иду к Гаррисону.

«Как эффективно», – саркастически думаю я, не собираясь отвешивать Джеку мысленный комплимент.

Разумеется, я могу спросить Клео или Нору, обсуждал ли он мои записи. Мы теперь несколько раз в неделю вяжем вместе после закрытия магазина, но я всегда боюсь поднимать тему Джека. Нашего де-факто лидера, который в последние дни ничего особенно лидерского не делает.

С другой стороны, в закусочной постоянно полно народу. В выходные Мидас устраивает фестивали, и на них съезжаются толпы туристов. На первый взгляд кажется, что я должна наслаждаться. Это ведь как будто жить в уютном семейном сериале на телевизионном канале «Холлмарк». Но в основном у меня складывается впечатление, что куча людей упорно пытается лезть в мое личное пространство.

Иронично звучит для жительницы Нью-Йорка, да.

Но Мидас не вполне подходит для данной цели. Это как-то неправильно. Здесь нет подходящей инфраструктуры для туристических толп.

А теперь приезжие сутки напролет шатаются по узким улочкам. Они забредают на частные территории, например к нам во двор, и искренне недоумевают, когда мы пытаемся прогнать их обратно на общественный тротуар.

Однако я понимаю, что именно в толпах и есть весь смысл. Они тут, чтобы демоны могли всласть попировать, а вовсе не потому, что Мидас – «Мировая столица осенних фестивалей», как хвастливо гласят некоторые рекламные флаеры.

Я осознаю, что слишком глубоко увязла в своих мыслях, когда замечаю, что Гаррисон уже примерно минуту со мной говорит. Я возвращаюсь в реальность: он рассказывает мне историю о женщине-найденыше, которая лет сто назад упала со стены, защищающей от наводнений. Все списали это на горе из-за мужа, погибшего в Первую мировую войну.

– Такую информацию в те времена скрывали, – добавляет Гаррисон. – Кое-кто считал, что она специально сделала все так, чтобы невозможно было умолчать.

Мне меньше всего на свете хочется говорить о несчастной вдове, которая спрыгнула с той самой стены.

Я меняю тему.

– А кто-нибудь пытался выяснить, откуда берутся девочки-найденыши? – спрашиваю я, сидя в мягком кресле, которое, судя по оливково-оранжевому узору, сделали еще в семидесятых.

Мы уже раньше говорили о найденышах, но не о поиске информации о них.

– Конечно. – Гаррисон копается в принесенной кем-то коробке.

По-моему, ее содержимому место скорее в мусорном баке, чем на магазинной полке с ценником. Вот почему я здесь не работаю.

– Полагаю, в прежние дни такое случалось чаще. Я имею в виду найденышей. Мир прошлого суров. Общаться с людьми из других городов, у которых могли потеряться дети, было сложно, да и сироты встречались почти везде. В девятнадцатом веке через Мидас даже проходил сиротский поезд.

– Поезд? – удивляюсь я.

– О, тогда сирот из перенаселенных городов на побережье перевозили на Средний Запад, где у семей было больше места, чтобы их разместить. Поезда ходили по специальным маршрутам. Сейчас принесу тебе книгу.

Гаррисон неизменно приносит мне книги, которыми я особенно не интересуюсь. Кроме того, на первый взгляд, они вообще не связаны с демонами. Но каждый день я послушно уношу домой все новые стопки – с дежурной улыбкой на лице. Я уже построила из томов целую стену в гостиной, надеясь, что они однажды упадут на Логана, когда тот спит. Это уже вот-вот должно случиться.

– А Нора? – спрашиваю я. – Ее ведь обнаружили возле часовой башни. – Я пытаюсь не вздрогнуть, произнося эти слова: башня постоянно маячит в моей голове.

Даже красивая россыпь осенних красок вдоль реки не делает сооружение менее пугающим.

– Бедняжка. Ее нашли младенцем, от силы несколько дней ей было. – Гаррисон щелкает языком.

В его голосе – столько печали, что я понимаю, как хорошо он помнит давнее событие.

– Ее оставили плакать под дождем. К счастью, я увидел ее до того, как случилось непоправимое. Ее кто-то бросил.

У меня сердце сжимается, когда я представляю младенца – одного под дождем. Особенно если этот младенец – Нора. Не говоря уже о том, что часовая башня – явно не безопасное место, причем не только потому, что я до ужаса ее боюсь. Она еще и однажды упала на какого-то ребенка.

– Вы не пытались выяснить, кто ее родители? – выпаливаю я. – Или из чьей она семьи?

Гаррисон шумно выдыхает.

– Были определенные юридические процедуры, но все, кто в них участвовали, знали, что, если вернуть ее людям, оставившим ее в таком состоянии, ничего хорошего не получится.

Он не ответил на вопрос. Он проходил эти юридические процедуры? Он знал, кто бросил Нору и почему? Он специально ничего мне не рассказывает – или самоназначенный летописец города и сам знает не больше моего?

– А моя мама? – продолжаю наседать я. – Она тоже найденыш. На нее наткнулась бабушка возле той жуткой шахты, да?

– Так говорила Амелия, – подтверждает Гаррисон. Формулировка какая-то странная.

Как будто он не верит, что на этом история заканчивается. Наверное, он считает, что Амелия скрытничала. Значит, они, возможно, и не были такими добрыми друзьями, как мне представлялось.

Теперь я сгораю от любопытства.

Но это точно скользкая тема. Связанная с найденышами и с моей бабушкой. И поскольку мне не хочется затрагивать неприятные вопросы с людьми, которые мне нравятся, я решаю промолчать.

Я читаю очередной дневник кого-то из Дарлингов – тщательная фиксация событий, похоже, была у Дарлингов семейной традицией. Впрочем, тот, что сейчас листаю я, довольно уныл. Женщина каждый день писала о том, что испекла и что помыла. Иногда упоминает похороны, походы в церковь, вечеринки в честь рождения детей, но вот о демонах – вообще ничего.

Я даже не знаю, какой дневник скучнее: этот или другого потомка Дарлингов. Парень называл себя Деревенским фонарщиком. Он всю жизнь добивался, чтобы в Мидасе поставили электрические уличные фонари, и описывал свою одержимость невероятно героическими эпитетами. Очень по-мужски: превратить рутинную работу в поэму.

Будь он женщиной, это был бы просто еще один пункт в списке домашних дел.

Вышеперечисленное наводит меня на мысль о сделке, заключенной кучкой мужчин-переселенцев, которые считали себя защитниками. Но когда героические истории, которые рассказывают о себе мужчины, в принципе бывали правдивыми?

Я смотрю на сгорбленную спину Гаррисона.

Да, я уже спрашивала об этом, но сейчас не могу удержаться.

– Я понимаю, что они хотели безопасности. Но откуда они изначально узнали, как заключить сделку?

– В исторических записях ничего нет, – усмехается Гаррисон. – Было бы здорово, если бы все подробно излагалось, а?

Я выглядываю из окна и вижу толпу пожилых туристов, собравшихся на тротуаре.

– Мне просто не верится… неужели это все, что они получили из договора? Стабильный поток душ… его можно высосать, злобно хлюпая. Странно как-то. Должно быть что-то еще.

Гаррисон поворачивается ко мне, и я понимаю, что он решил уделить мне больше внимания, чем ужасной коробке с заплесневелыми фигурками клоунов, которые он всерьез перебирает и вносит в опись вместо того, чтобы сжечь на заднем дворе – я бы точно поступила именно так.

– А что тут еще может быть?

Я пожимаю плечами:

– Чего на самом деле хотят люди, заключающие сделки? Власти. Вы изучали судьбы тех людей? Они жили богато? Или невероятно долго? Что, если в сделке было что-то еще, кроме Пира?

Гаррисон стоит неподвижно, но в его глазах горит огонек – ему интересно.

– Разве это имеет значение сейчас? Ты считаешь, что, если мы выясним, такая информация нам поможет?

На самом деле я не знаю. Я лишь думаю вслух. Пытаюсь осмыслить непостижимое. Мне известно о демонах только то, что я видела на экранах или читала в книгах. С другой стороны, жадные мужчины готовы ради власти на что угодно.

А кто не готов?

– Полагаю, если мы хотим разорвать сделку, нам нужно понимать ее суть, – заявляю я.

Гаррисон задумчиво хмыкает – как профессор, когда ты выдаешь нечто по-настоящему умное.

– Любопытно. Я, скажем так, всегда пытался поставить себя на их место. Ты бы заключила подобную сделку, Лекси?

– Нет. Конечно нет.

Гаррисон отмахивается.

– У тебя рефлекторная реакция. Подумай.

Он много раз говорил мне это, однако слово звучит не так, как в устах папы.

«Подумай, прежде чем что-то сделать»

«Подумай, прежде чем что-то сказать».

Гаррисон действительно хочет, чтобы я серьезно поразмышляла над вопросами или задачами, стоящими перед нами.

– Что нужно для заключения сделки со злом? Что оно могло бы тебе предложить, чтобы ты согласилась? – Он внимательно смотрит на меня, словно видит, как работает мой мозг.

Похоже, мне придется ответить. Неужто зло может склонить на свою сторону кого угодно, если что-либо посулит? Но я в это не верю.

Я считаю, что зло может быть заманчивым, но только в том случае, если ты уверен, что оно говорит тебе правду.

Я знаю достаточно финансовых гуру и политиков, ведущих предвыборные кампании, чтобы понимать: зло никогда не говорит правды, если ему хватает кучи вранья.

Я молчу. Гаррисон качает головой. Он не то чтобы досадует, но испытывает схожее чувство. Наверное, нечто вроде моего любимого разочарования.

– У всех нас есть слабые места, Лекси, – тихо говорит Гаррисон. – Их нужно знать. Иначе Пир воспользуется ими и погубит тебя. – Звучит как предупреждение.

Мне тревожно. Но я пока не знаю, что сказать.

– А что заставило бы вас задуматься о сделке? – спрашиваю я, ища совета. Или какого-нибудь намека на то, какого ответа он ждет.

Гаррисон сразу меняется в лице, и на мгновение я даже пугаюсь.

Но прежде чем Гаррисон успевает открыть рот, а я – заявить, чтобы он не отвечал, ведь я уже не хочу знать, мы слышим голос:

– Эй, дедушка, Лекси не… а, вот ты где!

К нам направляется Джек, и меня накрывает волна облегчения – по многим причинам. В частности, это один из ответов на вопрос: «Что заставит тебя танцевать с демонами?»

Ну и я в целом рада его видеть: менее привлекательным он точно не стал.

Сегодня на нем кожаная куртка, в которой его плечи выглядят просто потрясающе. А его настороженные, притягательные зеленые глаза реально встречаются с моими – впервые за несколько дней, хотя я каждое утро провожу на кухне закусочной.

Он поднимает большой палец и показывает им на дверь.

– Лекси, нам надо проехаться, – говорит он. Как будто он главный. Во всем мире.

И для меня – тоже. Но я приподнимаю бровь.

– Нам?

– Нора беспокоится из-за Клео, но не может сейчас уйти из магазина. Марлин как-нибудь несколько часов без меня управится. Я бы поехал к Клео один, но мы всегда начинаем друг на друга орать.

Он рассматривает меня – без каких-либо намерений, уверяю я себя, когда мои щеки краснеют. Больше похоже на научный интерес.

– Думаю, при тебе она орать не решится.

– Мы заняты, – возражаю я, взмахивая дневником, который держу в руке. – Я вот-вот должна была узнать, смогла ли Эдна Мария Дарлинг спасти лучшую рубашку мужа от бесчестья и пятен.

Взгляд Джека становится несколько более заинтригованным – но я предполагаю, что чисто исторического толка. Вдруг пятновыводитель Эдны Марии Дарлинг – кодовое сообщение для охотников на демонов, которое я не могу расшифровать? Уверена, Джек мне объяснит.

– Я привезу тебя обратно, – обещает он. – Нам нужно успеть к ней до начала дневных летных уроков. – Он отворачивается, словно нетерпеливо ждет, что я сейчас вскочу и ринусь к нему.

Я хочу именно так и поступить. Однако лишь отчасти – поскольку не прочь чем-то помочь Клео. Тем не менее я не из тех девушек, которые бегают за мальчиками как щенята. Кроме того, я еще до сих пор многого про Джека не поняла.

Не изменил ли он свое отношение ко мне после того, как прочитал блокнот с долбанутыми снами, с враждебности на неприкрытую жалость?

– Выйду через несколько минут, – надменно отвечаю я.

Он раздраженно кряхтит и уходит. Я забираю дневники, которые дал мне почитать Гаррисон: ни один из них не пробуждает во мне воспоминаний, как надеялась Нора.

Ну да, я смотрю Джеку вслед. Мое воображение слишком разыгралось. Мы что, поедем в аэропорт на мотоцикле? Я обхвачу его за талию?

– Джек желает только добра, Лекси, – говорит Гаррисон, прерывая мой сон наяву. Он усмехается. – Он славный. Но дам тебе совет, хотя мои слова могут прозвучать резко… Будь осторожна, Лекси.

Мои щеки вспыхивают, и я не успеваю ничего с собой поделать. Он что, читает мои мысли, в том числе и неуместные?

– О чем вы?

– Он готов пожертвовать чем и кем угодно, чтобы найти нужный ему ответ. – Гаррисон смотрит на меня, его глаза мрачны и серьезны. – Кем угодно.

У меня по спине бегут мурашки. Я, конечно, понимаю, что в Мидасе это совершенно обычное дело, но я растеряна. Ситуация кажется мне странной и запутанной.

Я знаю, что Джек скрывает какую-то тайну, хотя и не должен был. У него мой блокнот со снами, и он явно не нашел нужных зацепок, которые хотел бы обнаружить, а Гаррисон не знает о записях.

Может, стоит рассказать Гаррисону?

С другой стороны, я не люблю предупреждений (даже самых доброжелательных), с помощью которых меня пытаются якобы защитить.

Я выдавливаю улыбку.

– Я всегда осторожна, – весело говорю я. Это ложь сразу во стольких смыслах, что мне даже смешно становится.

Он улыбается в ответ – открыто и приветливо. Я не понимаю, что же со мной не так. И почему Джек вообще от него что-то скрывает?

– Не забудь книги о сиротских поездах.

– Да, точно, я приду и заберу, когда мы вернемся, – говорю я ему и надеюсь, что мы оба забудем об этом обещании. Потом машу рукой и выхожу из антикварной лавки – толпа туристов уже рассосалась.

А вот Джек – здесь. Ждет рядом со своим байком. Раньше я думала, что у него машина. Знаете, такой здоровенный пикап, который громко шумит и изрыгает столько дыма, словно ему вообще наплевать на любую экологию.

– Только не говори мне, что раньше никогда не ездила на мотоцикле, – говорит он таким тоном, будто прежде я хвасталась, какая я крутая байкерша, а теперь вдруг испугалась.

Я понимаю, почему у него сложилось такое впечатление: ведь я изумленно разглядываю мотоцикл, округлив глаза.

Хотя, кстати, проблема в другом: я видела байк в минуты весьма яркой фантазии наяву, случившейся на глазах у его дедушки.

Да и его грубый тон заставляет меня выпрямиться.

– Ой, да ладно. Я ездила на мотоциклах на таких оживленных дорогах, какие ты и представить себе не можешь, в городах, о которых ты, наверное, и не слышал.

– Круто, – бормочет он.

Я его оскорбила?

Потом Джек запрыгивает на мотоцикл легким, плавным движением. Почему оно настолько завораживающее? Он смотрит на меня непроницаемым взглядом:

– Едем.

– Но ты боишься быть рядом со мной.

Его глаза вспыхивают, потом мрачнеют. Он внимательно смотрит на меня; я по-прежнему стою у бордюра.

– Я пытаюсь посадить тебя на мотоцикл. Если тут кто-то чего-то и боится, принцесса, так это ты. А теперь едем. Часы тикают. – Джек достает из седельной сумки шлем и протягивает мне.

И он не то чтобы неправ. Не знаю, боюсь ли я, но некое чувство мешает мне нормально шевелиться. Но в итоге я беру шлем, надеваю его и осторожно сажусь на сиденье мотоцикла.

А значит, мои ноги касаются его ног, и, если я не хочу сразу же свалиться с байка, мне придется расслабиться. И прижаться к Джеку.

Прямо как в моей недавней фантазии.

В горле клокочет смешок, потому что все – на редкость нелепо, но я боюсь, что смех прозвучит истерически, и подавляю его.

– Держись, – говорит Джек.

Мотор ревет, и у меня не остается выбора. Я хватаюсь за полы куртки Джека, а мотоцикл съезжает с тротуара на дорогу.

Я наклоняюсь к Джеку, прижимаюсь к нему и решаю ничему не противиться, потому что иначе совсем зациклюсь на том, насколько мы вдруг оказались близки.

Кожа куртки Джека пахнет непозволительно приятно. Его плечи удивительно широки.

Я говорю себе, что запоминаю эти подробности с тем же рвением, потому что уже в этом поднаторела. Я ведь изучала в дневниках Дарлингов кампании за установку уличных фонарей, рецепты картофельной запеканки и пятновыводителей, верно? Мой мозг просто фиксирует новую информацию.

А информация – это хорошо.

А то, что кожаная куртка и плечи принадлежат мужчине, которого я считаю слишком привлекательным, – уже неважно.

По пути мы не видим никаких аварий, и я почти об этом жалею, потому что они хотя бы отвлекли бы меня от мыслей о теле Джека. Хотя на обочине дороги замечаю несколько дохлых кошек и остатки чего-то большого и бесформенного.

Мы несемся вперед под красивым октябрьским голубым небом, окруженные золотыми стеблями, которые когда-то наверняка были кукурузой.

– Их машины сбили, да? – Я пытаюсь перекричать рев мотора и шум ветра.

Джек не отвечает. Похоже, он меня не слышит. Я пытаюсь не думать о визжащем опоссуме, которого утащило в тень, и он исчез без следа – даже шерсти не осталось. А я, между прочим, искала.

Мы мчимся по айовской глухомани, и окрестности сегодня выглядят невероятно живописно. Совсем не так, как в наш первый с Логаном приезд в город – все было пусто и угрожающе.

Пейзаж изменился – или я?

Джек съезжает с шоссе на гравийную дорогу, ведущую на аэродром «Киркпатрик». Так или иначе, но в действительности это именно аэродром, как я позже поняла. Правда, Клео и остальные привыкли называть его аэропортом.

Перед главным зданием припаркован грузовик, возле другой постройки – маленькая машина без дверей. Больше никаких признаков того, что поблизости должны быть люди, я не вижу.

Мы слезаем с мотоцикла, и Джек окидывает здания хмурым взглядом.

– Я, конечно, не должен это рассказывать, но, если честно, теперь я думаю, что тебе будет полезно кое-что узнать.

Он смотрит на меня своими зелеными глазами, и сейчас взгляд Джека вызывает еще более сильные чувства – теперь, когда я понимаю, каково это – обнять его. Теперь, когда у меня есть сенсорная информация, связанная с его мышцами…

– Мама Клео… – продолжает Джек

Что-то во мне сдувается, как воздушный шарик: я догадываюсь, о чем пойдет речь.

– Ага, Нора говорила мне о том, что случилось с мамой Клео. – Я поджимаю губы.

Внезапно все встает на свои места. Джек прочитал мои записи о снах. Там упомянуто и о моих нервных срывах, преследовавших меня всю жизнь.

– Вот зачем ты привез меня сюда. Чтобы пообщаться с чокнутой с глазу на глаз.

Он удивленно смотрит на меня и сводит брови. Я застала его врасплох.

– Кто считает тебя чокнутой?

Все? Но не здесь и не он – и я никак не могу привыкнуть к новому раскладу. Но это… делает с моим сердцем что-то, о чем я не очень хочу задумываться.

Я качаю головой.

– Неважно.

Его взгляд остается таким же озадаченным, но он продолжает:

– Когда маму Клео отправили в сумасшедший дом, Виргиния переехала сюда и помогала растить Клео. До этого она жила в доме, где сейчас живете вы, помогала твоей бабушке растить твоих папу и маму.

Теперь недоумеваю и я. Все детство моего папы для меня – и наверняка для него самого – белое пятно. Он рос без отца, но почему-то нам с Логаном ни разу не пришло в голову спросить об этом.

Как он познакомился с мамой, как все взаимосвязано.

Очередная запретная тема. Мама. Папина жизнь до Нью-Йорка.

Потому что он ее не помнит. Пусть даже, по словам Гаррисона, Амелия и считала, что помнит.

Пожалуй, у меня все это в голове не уложится никогда.

– Виргиния – сестра твоей бабушки, так что она, очевидно, из Дарлингов. Если с ней что-то происходит, возможно, это как-то связано с тобой или Амелией. Вот почему я решил, что привезти тебя сюда будет полезно.