Текст книги "Дорога дней"
Автор книги: Хажак Гюльназарян
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)
РАЗВЯЗКА
Был уже день, когда я проснулся. Солнечные лучи играли на сваленных в углу инструментах отца, на куче старых башмаков и на его стуле. Погос и Амо сидели на нашей тахте, а соседи сновали взад и вперед, весело и чуть удивленно переговариваясь с нашими. Громче всех говорил Газар.
Я хотел сразу встать с постели, но мать поспешно подошла ко мне и снова уложила.
– Отдохни, родненький, отдохни.
После событий вчерашней ночи меня не удивляла нежность матери.
Вечером, придя с поминок, родители заметили мое отсутствие. Вначале они подумали, что я заигрался у товарища, но, когда я не вернулся и ночью, забеспокоились и пошли к Погосу. Там узнали, что и Погос после похорон не приходил домой. Они еще пуще разволновались, подняли на ноги Торгома и Газара, искали меня и Погоса по всему городу. А когда выяснилось, что и Чко и Амо тоже нет дома, страх и беспокойство овладели всеми.
– Измотались мы до утра, – уже потом рассказывала мать. – Братец Газар пошел в милицию.
Словом, наше исчезновение доставило массу хлопот. Но нам всё простили, более того: с этого дня мы стали самыми знаменитыми личностями если не всего города, то, по крайней мере, нашего квартала.
Каким образом Погос и Амо очутились у «незнакомого человека», я узнал ночью, когда мы с Чко, промокшие и перепуганные, вошли в комнату. На работе Погос крепко подружился с товарищем Суреном и поведал ему о своих подозрениях. Рассказал, как пьяный Врам защищал его от нападок тикин Грануш, как тот же Врам, будучи трезвым, раздавал ребятам конфеты, и больше всего ему и Мко. Рассказал, как мы с Чко видели сумасшедшего Смбата на церковном дворе разговаривающим с кем-то. Наконец рассказал и о тех странных словах, которые я и Чко услышали на Кантаре в день ограбления магазина парона Рапаэла.
И сразу после похорон товарищ Сурен отозвал в сторонку Погоса и Амо и повел их к «незнакомому человеку». Потом он пришел за мной и Чко. Я не буду пересказывать наш разговор с «незнакомым человеком». Поговорив с нами около часу, он поблагодарил нас и попросил товарища Сурена отвести всех домой.
Когда мы с товарищем Суреном выходили из комнаты, незнакомец вдруг обнял нас и, смеясь, сказал:
– Ах вы, чушки! Ну и грязные же у вас рожицы, даже поцеловать некуда! – и расцеловал обоих.
На рассвете, когда я и товарищ Сурен пришли домой, у самых ворот встретили парона Рапаэла. Его сопровождали двое мужчин. Один из них нес чемодан.
Товарищ Сурен улыбнулся им, парон Рапаэл, опустив голову, притворился, что не замечает нас, а я сразу догадался, что́ за чемодан они несут.
Мы вошли в дом. Родители взволнованно обняли меня, отец вышел с товарищем Суреном, а мать сняла с меня грязную одежду, вымыла лицо и ноги, уложила в постель. Я весь дрожал, тело ломило, лицо горело.
После этого я две недели пролежал в постели. За это время Чко меня ни разу не навестил, он тоже болел.
– Простыли ребята в ту ночь, – говорил Газар, и все соглашались с ним.
Но я должен признаться, что не в простуде было дело. Днем, окруженный вниманием всех взрослых, я чувствовал себя героем, вместе с Амо и Погосом уплетал всевозможные печенья, приготовленные специально для меня, и конфеты, а ночью не мог заснуть: одолевали кошмары.
Во дворе нас вовсю расхваливали. Единственным человеком, ненавидевшим нас и даже, говорили, тайком насылавшим всякие напасти, была тикин Грануш.
Рассказывали, что после ареста Рапаэла, сумасшедшего Смбата, лысого Пиона и генерала Алагязова тикин Грануш ни разу не появлялась во дворе; говорили даже, что она хворает. Хозяйство вела какая-то незнакомая женщина, которая, со слов Србун, приходилась дальней родственницей тикин Грануш.
А я лежал, увенчанный славой и мучимый кошмарами. События с неимоверной быстротой сменяли друг друга, одно другого интереснее, одно другого заманчивее. Я узнавал обо всем от Погоса, который теперь ушел из механической мастерской и занимался с Амо, чтобы осенью поступить в шестой класс. Новости приносили и Амо, и мои товарищи по школе, и учителя, и, наконец, соседи – Мариам-баджи, Газар, Каринэ…
Одна из новостей касалась Каринэ. При содействии товарища Сурена Каринэ, которой скоро должно было исполниться шестнадцать лет, устроилась на работу в швейную мастерскую, где она не только обучалась кройке и шитью, но и регулярно посещала кружок ликбеза. Теперь она не стеснялась моего отца и в свободное время часто навещала меня, приносила конфеты, присаживалась рядом и говорила:
– Братик ты мой, миленький!..
Смущалась она только при товарище Сурене. Увидев его, Каринэ краснела, терялась, иногда, остановившись на полуслове, вдруг восклицала:
– Вай, ослепнуть мне, опаздываю!..
Отец улыбался и подмигивал матери, а товарищ Сурен тоже краснел и возвращался к старой теме: когда, мол, отец мой вступит в сапожную артель, организованную в нашем квартале.
И другая новость: дома и сад парона Рапаэла конфисковали. Об этом очень любил поговорить Газар:
– Эти дома нынче фонду принадлежат.
– Это еще что? – спрашивал отец.
– Ну, фонду, вроде государственные.
– А мы что, не будем платить за жилье?
– Кому?
– Да почем я знаю, Грануш, наверное?
– Что за человек! Ведь говорят же – нет!..
И так каждый день.
А на дворе уже стоял июнь. Занятия в школе окончились. Погос и Амо, навещая меня, приносили зеленые абрикосы…
ТОРЖЕСТВО
Лето прошло, кончились школьные каникулы. В конце августа все ученики и учителя нашей школы были необычно оживлены – в новое здание перевозили школьное имущество. Эта работа захватила не только нас, учеников, но послужила нескончаемой темой для разговоров всему кварталу. Каждое утро перед старой и новой школой собиралась огромная толпа, люди смотрели на мечущихся взад и вперед школьников, отпускали какие-то замечания, смеялись и шутили.
– Глянь-ка, братец, – обращаясь к отцу, говорил Газар, – возятся, что маравьи.
«Маравьями», то есть муравьями, были мы, школьники. Другая группа учеников чистила, убирала новое здание, где с 1 сентября начинались занятия, а также наводила порядок в старом, отданном под обувную фабрику.
31 августа стало одним из счастливейших дней в нашей жизни. Новая школа уже была готова принять учеников. Школу отгородили от церкви высокой стеной. Трехэтажное здание из розового туфа блестело под лучами солнца, щедро льющегося в классы и коридоры. Парадный подъезд украсили цветами, ветками, плакатами, лозунгами. Перед школой была маленькая площадь, такая ровная и гладкая, что обитатели квартала просто диву давались.
– Вот это да! – говорил Газар. – Всякое видал, но чтоб земля была такой ровной…
Отец Погоса, Торгом, один из строителей нашей школы, улыбался с гордостью:
– А ты как думал? Аспальт это, аспальт…
К вечеру родители и учащиеся собрались в школьном зале. С высокого потолка свисала огромная люстра.
Все с нетерпением ожидали начала торжества. Я и Чко сидели в комнате за сценой. Мы в этот день должны были выступать: Чко – петь, а я – декламировать. Я успел прожужжать всем уши, несколько дней подряд повторяя стихотворение, и все боялся сбиться. И Чко на всякий случай прихватил книгу.
– Смотри, если забуду, подскажешь, – твердил я.
А Чко смеялся:
– Ну ладно, понял, хватит трусить.
А сам небось тоже волновался.
Занавес из зеленого бархата все не поднимался. На сцене стоял стол, покрытый красным сукном, были расставлены стулья. В этой же комнате, где были я, Чко и другие участники самодеятельности, собрались руководители школы. Ждали наркома просвещения, который обещал прийти на наш праздник.
Он вскоре пришел. Пока шла торжественная часть, мы пробрались в зал. Мариам-баджи и Каринэ усадили нас рядом с собой. Занавес поднялся. На сцене, за столом, сидели члены родительского комитета, бывший керосинщик Торгом, которого теперь называли не иначе, как «мастер Торгом», товарищ Аршо, две учительницы, а в середине – товарищ Смбатян с наркомом. Товарищ Смбатян встал, позвонил в колокольчик и предоставил слово наркому.
Нарком улыбался, из-под пенсне блестели его умные, добрые глаза.
– Товарищи!..
И слова приветствия поплыли в зал, прошли над рядами, прозвенели под потолком, нашли дорогу к сердцу каждого.
– Товарищи, в нашей стране начинается повое завтра, такого еще не было в мире. Кто был никем, тот станет всем! Наши хижины превратятся в дворцы, узенькие улицы – в широкие асфальтированные проспекты. Под каждой крышей поселится счастье, свободная и веселая жизнь. Это будет так, потому что этого желает наш народ, наше правительство…
Это были не слова приветствия, а прекрасная поэма о новой жизни, о нашем чудесном городе, одной из первых новостроек которого была эта школа.
Наступили сумерки. Но вдруг все кругом озарилось ярким светом. И, словно не уместившись в зале, свет хлынул водопадом из дверей и окон. Это электрическими огнями вспыхнула огромная люстра.
В зале раздался гром аплодисментов, веселые возгласы, смех, а с большого портрета, увешанного гирляндами цветов, всем нам улыбался Ильич…
УТРО ГОРОДА
МИР ОТКРЫВАЕТСЯ МНЕ
Едва вылупившемуся птенцу, наверно, кажется, что мир – это гнездышко, сплетенное из прутиков, где греет его и братьев материнское крыло. Но проходят дни, и птенец с удивлением открывает для себя ветку дерева, зеленый листок и ту страшную пропасть там, внизу, – мир неведомый, удивительный…
Бегут дни, его нежные крылышки обрастают перьями, и все чаще высовывается он из гнезда – поглазеть на окружающее. И вот наступает день, когда мать в первый раз учит его летать… И если посчастливится уберечься от коршуна, мир его ширится с каждым днем, и расстояние до земли уже не кажется пропастью, мир выходит за пределы двора и простирается далеко-далеко… Конечно, ему бывает порой страшновато, но теплое весеннее солнышко греет так ласково, что сердце птенчика радостно бьется от необъяснимого счастья…
Нечто подобное испытывал и я, когда кончилось мое детство и пришло отрочество.
После смерти Врама и тех событий, которые сделали меня и Чко героями, мир заново открылся нам, разбежался за пределы нашего квартала, оставив позади и цирюльню «Жорж»., и «контору» зурначей, и ряды жестянщиков…
МАРИАМ-БАДЖИ И „АРМЯНСКИЙ ЦАРЬ“
Мариам-баджи, с тех пор как она удочерила Каринэ, будто подменили.
– Ишь, соловьем заливается! – трунил над ней дголчи Газар.
Теперь каждый вечер жители нашего двора, выключив экономии ради свет в своих комнатах, собирались во дворе под тутовым деревом, куда от уличного фонаря падал тусклый свет. Приходила сюда и Мариам-баджи с Каринэ. И когда мы просили баджи что-либо рассказать нам, она уже не отнекивалась, как прежде. Но ее сказки потеряли былое очарование. Мы подросли, да и Мариам-баджи изменила «стиль» своего повествования.
Мы все уже читали книги. Читала и Каринэ, а Мариам-баджи, наслушавшись нашего чтения, стала щедро сдабривать свою некогда простую, естественную речь разными «книжными» словечками:
– «…И вот этот царь говорит ему: «Я дам тебе хорошую должность, будешь получать зарплату». А парень, мол: «Не могу, великий царь, свидание у меня…»
Но о своей жизни она рассказывала прежним сочным и ароматным языком. Это была печальная история, полная боли и страданий.
Баджи родилась в маленькой деревушке возле Кохба. Родителей не помнила.
– Да будет земля им пухом! – говорила она. – Мать умерла, едва я на свет родилась, и отец недолго прожил после нее. Осталась сиротой, ни дома, ни крова, а как исполнилось пятнадцать лет, повстречала Осепа, чесальщика хлопка из Муша.
– Баджи, – посмеивался Газар, – расскажи-ка нам, как ты влюбилась.
Баджи смущалась:
– Какая там любовь! Парень он был молодой, хлопок чесал в наших краях; приглянулась я ему, посватался, дядья мои и отдали.
Осеп увел баджи в Муш, и они жили там двадцать лет. У них было несколько детей, но все умирали, не прожив и года, а потом родился Каро, потом Анаит, оба, по мнению Мариам-баджи, дарованные ей «султаном мушским, святым Карапетом».
– Восемь дней била поклоны, жертву ему принесла, – рассказывала баджи.
Несколько лет она была счастлива.
– Осеп хороший был человек, Газар-джан, благослови господь его душу! Пальцем меня в жизни не тронул, и того, чтоб покричать, тоже не было, – говорила она, и глава ее увлажнялись.
Но началась мировая война, и кончилось семейное счастье чесальщика Осепа. Сам он погиб от меча турка-аскера. Баджи вместе с другими бежала из кровавой стороны.
– Анаит еще грудная, а Каро четыре годочка, – рассказывала она скорбно. – Беда была, Вергуш-джан, ой беда!.. Сколько дорог исходили, перешли Араз, голодные, холодные… Не один, не два человека – весь народ бежал, оставив и дом, и скот, и всё… Кто ещё еды припас – хорошо, остальные, как овцы, пасутся по полям, по лугам, по обочинам дорог. Малые дети – словно ниточки тоненькие. Сколько их по дорогам осталось, Вергуш-джан!..
Рассказывала она, и, содрогаясь, слушали мы историю неслыханных злодейств, дивились силе этой маленькой женщины. С двумя детьми на руках, изнуренная, убитая горем, прошла она эту дорогу ужасов…
– Пришли в Эчмиадзин, – продолжала Мариам-баджи, глотая слезы, – тут Анаит моя умерла…
– А Каро, баджи-джан? – нетерпеливо перебиваем мы ее, чтоб она не рассказывала дальше о том, как похоронила своего ребенка.
Баджи понимает это и благодарно улыбается нам.
– Три дня крошки в рот не брала. Бог свидетель, эчмиадзинцы давали мне хлеба и кто что мог. Да только всю меня ломило, в глазах темнело, во рту пересыхало. Каро мой приносил воду в какой-то жестянке, пила я, пила, а огонь в груди не унимался… Лежала я на монастырском дворе, под стеной. Помню, пришли как-то мужчина с маленькой бородкой и молодая девушка: ходили они среди беженцев. Остановились подле меня, он поглядел, покачал головой. «Встань, сказал, подымись, сестрица». И заплакал. Собралась я с силами – подняться, но тут меня словно кто-то обухом по голове… Каро закричал… больше ничего не помню.
Потом рассказывала, как очнулась в чужой комнате, как о ней заботились, как вы́ходили добрые люди и как потом долгое время искала Каро.
– Тогда малых детей в приюты забирали. Как знать, может, и его туда же… или, может…
Тут она умолкла. Мы понимали, что сейчас она не выдержит, заплачет громко, навзрыд, как в первый раз, когда рассказала свою историю.
Чтобы развеять черные думы, кто-либо из нас спешил задать всем известный вопрос:
– Баджи-джан, а того, с бородкой, ты больше не видала? Не узнала, кто он?
Лицо баджи светлело:
– Видать не видала, родненький, да только как же я могла не узнать? Узнала – большой он был человек, очень большой. Говорят, два раза хотели посадить его царем армянским, да сам не пожелал.
Долгое время нам и в голову не приходило, кто был этот человек, которому, как уверяла Мариам-баджи, дважды предлагали армянский престол. Только случайно прочитав в одной книге о событиях тех дней, мы догадались.
Погос вырезал из своего старого учебника портрет этого человека и однажды вечером протянул его Мариам-баджи.
– Баджи-джан, погляди-ка – узнаешь?
Мгновение баджи, онемев, смотрела на портрет, затем сказала прерывающимся голосом:
– Вай, ослепнуть мне, Вергуш-джан, он это, он!..
В тот же вечер я и Погос прибили в комнате Мариам-баджи портрет великого армянского поэта Ованеса Туманяна.
НА НАШЕМ ДВОРЕ
Конечно, мы дружили, как прежде: я, Чко, Амо и Погос. Но Амо и Погос учились уже в шестом, были юнкомовцами. А кто были мы – я и Чко? У нас не было ни таких широкополых панам, как у Амо и Погоса, ни красивых коротких брюк, ни белых рубашек, ни красных галстуков, развевающихся на ветру. Не было у нас и гимнастических палок, складных юнкомовских ножей, которые висели у них на левом боку, привязанные крученой веревкой, когда по воскресеньям юнкомовцы шли на сбор. Мы бы отдали все на свете за право носить, как Амо и Погос, юнкомовскую форму и особенно эти складные ножи, но наши мечты были неосуществимы. В четвертом классе и то не было юнкомовцев, а мы с Чко учились еще в третьем и даже на уроках физкультуры стояли в самом хвосте шеренги.
С утра и до вечера мы всё прыгали и подтягивались, потом бежали к столбу возле амбара – измерять рост. Ничего не помогало, на столбе неизменно оставались те же метки, а у Чко она была к тому же на целый сантиметр выше моей.
Но дело было не только в росте. Другими стали интересы Амо и Погоса. Подаренный мною костяной свисток Погос при мне же отдал Мко:
– Он мне больше не нужен, на́, свисти.
А я и Чко все еще не расставались со свистульками, играли с девочками в классы и в прятки, катались на деревянных конях и, как котята, могли часами возиться и кувыркаться под тутовым деревом.
Чтобы не потерять дружбы Амо и Погоса, я и Чко решили стать серьезнее. Записались в городскую библиотеку, приносили оттуда толстые книжки и, ни разу не заглянув в них, ставили на полку в стенном шкафу до истечения срока. С тайным сожалением и мы подарили Мко наши свистки. Конечно, наверно, немало нашлось бы ребят, мечтающих получить столь ценный дар, но мы нарочно отдали их Мко, брату Погоса, чтобы Погос и Амо заметили это.
А Погос и Амо так и не заметили ни нашей жертвы, ни толстых книжек, которые мы приносили из библиотеки. Словом, хоть они этого и не говорили, но мы чувствовали, что Амо и Погос считают нас малышами.
С другой стороны, Мко и его ровесники делали дерзкие попытки подружиться с нами. По этой причине Чко однажды чуть было не выдрал Мко и сделал бы это, не будь тот братом Погосу.
Так мало-помалу Амо и Погос отдалялись от нас.
А меж тем на нашем дворе, в школе и во всем квартале происходили удивительные перемены.
Рапаэловское «имение», как говорил Газар, то есть дома на нашем дворе стали государственными, «фондовскими».
Это произошло очень просто, без всякого шума. Как-то после ареста Рапаэла к нам во двор пришли двое незнакомых людей. Они измерили двор, заглянули во все комнаты и составили список жильцов. Потом созвали собрание, отдали жене Газара – сестрице Вергуш – какую-то книгу, которую, я не понял почему, назвали «домовой», и объявили всем, что отныне сестрица Вернуш «управдом», и ушли.
И жильцы перестали платить тикин Грануш за квартиру. Вместо этого каждый месяц всем раздавали синенькие листочки, на которых было написано, сколько платить, и которые сестрица Вергуш называла «квитанцами». Она собирала квартплату и, надев новое платье, относила куда-то деньги. Газар посмеивался над женой:
– Видал, Месроп, государством управлять стала! Вот тебе и дочка Гурихана!..
Последствия этих событий были удивительны. Во-первых, в нашей семье расходы увеличились на один рубль и пять копеек в месяц, потому что столько мы платили «управдому», сестрице Вергуш, и, помимо этого, отец продолжал ежемесячно отдавать тикин Грануш пять рублей за квартиру.
Мать протестовала, Зарик сердилась, Газар, не стесняясь, называла отца бестолковым, а отец качал головой и убежденно говорил:
– Нет, братец, не могу я так – стыд под каблук, а совесть под подошву: хорош ли, плох ли, а все же это он дал мне и дом и кров.
Еще смешнее обстояло дело с фруктовым садом на нашем дворе. После того как дома стали государственными, Газар объявил:
– И бахча нынче «фондовская».
Несмотря на жалобы и проклятья тикин Грануш, он по собственной инициативе разделил сад на равные участки и раздал их жильцам. Тикин Грануш и Анник он великодушно предоставил участок под их окнами – клочок земли, где росли два куста сирени, несколько кустов винограда и одно персиковое дерево.
Тутовое дерево перешло в собственность нашего соседа Хаджи, и тут обнаружилось что-то новое в его характере.
Никогда раньше Хаджи не слыл скупцом. Часто я сам видел, как в кофейне черного Арута он, правда нехотя, с ворчанием, но платил за выпитый всеми кофе, за выкуренный кальян. А получив тутовое дерево и небольшой кусок земли, Хаджи вдруг изменился. Первым делом он потребовал, чтобы Газар убрал свою тахту из-под дерева:
– Србун там лук хочет посадить…
Все возмутились, а Газар гневно бросил:
– Ну и ну! Новый Рапаэл объявился на нашу голову!
Однако, вняв упрекам окружающих, Хаджи поставил под тутовым деревом свою тахту, покрыл ее карпетом и великодушно позволил сидеть на ней. Но как владелец обеспечил за собой право большую часть года, почти до самой зимы, спать во дворе на этой тахте. В результате Хаджи стал соревноваться с моим отцом «по части простуды».
Мой отец отказался от участка. Он уверял, что сил его на это не хватит, но все понимали, что просто в его голове никак не укладывается понятие о «фонде».
Во дворе начались перепалки. Управдом, сестрица Вергуш, у которой детей было мал мала меньше, считала, что сад надо поделить «по количеству душ». Вдова Врама, Эрикназ, время от времени роняя слезу, упрекала ее:
– А еще управдом! И не стыдно тебе? Разве мы виноваты, что у нас одна душа умерла?
А Грануш посадила лук на участке Мариам-баджи и Каринэ и то и дело прохаживалась меж грядок, надеясь, что Мариам-баджи или Каринэ что-либо скажет и уж тогда-то она отведет душу.
А Мариам, как нарочно, громко говорила:
– Не беда! Что ссориться – каждый день ведь лицом к лицу. Эко дело лук – за копейку два пучка дают…
Примирительный тон баджи еще больше бесил Грануш, и она начинала сыпать проклятьями:
– Чтоб у того, кто мой дом разрушил, господь крышу провалил! Чтоб из него дух вышибло, в гробу мне его увидеть!..
В таких случаях моя мать начинала плакать, Зарик сердилась, Газар пыхтел.
Только в присутствии товарища Сурена, или, как Грануш его называла, этого «змеиного отродья», она сдерживалась.
Одним словом, «инициатива» Газара обернулась для жителей нашего двора сущим бедствием. И, что самое смешное, ничего, кроме луковых грядок тикин Грануш, больше посажено не было, а керосинщик Торгом, которого теперь все уже звали уста Торгом, как-то упрекнул Газара:
– Придумал тоже – делить…
Не знаю, то ли слова Торгома подействовали, то ли что еще, но интерес к участкам остыл.
Сад, как и прежде, остался за тикин Грануш, только Хаджи оставил за собой право спать на тахте под тутовым деревом и простуживаться сколько душе угодно.
