Текст книги "Дорога дней"

Автор книги: Хажак Гюльназарян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)

НОВАЯ ОБСТАНОВКА

После пожара в нашей жизни снова произошли значительные перемены. Подобно карточному домику, рассыпался кружок ликбеза. Душой кружка был Погос, а ему, понятно, было теперь не до этого. Амо и моя сестра Зарик, воодушевленно работавшие в кружке, без Погоса чувствовали себя как без рук. Так что о продолжении занятий не могло быть и речи.

Взрослые восприняли весть о прекращении работы кружка по-разному. Газар сожалел больше всех и говорил с упреком:

– Не повезло, опять неучами оставаться!

Очень обрадовалась тикин Грануш, злобно косившаяся на нашу затею из-за Каринэ, которая, вопреки воле «невестки-ханум», твердо решила научиться читать и писать.

А Каринэ? Каринэ менялась прямо на глазах. Зарик продолжала с ней заниматься и все не могла нахвалиться:

– Очень, очень понятливая Каринэ, уже трудные уроки учит.

Кончался февраль, но в этом году приближение весны не радовало нас, как прежде: все мы были подавлены арестом отца Погоса.

Кооперативный магазин снова начал работать. Теперь он стоял рядом с гробовой лавкой Арутика, на месте заброшенного скобяного склада. В новом помещении не было окон, здесь было темно и неуютно, поэтому парон Рапаэл говорил с усмешкой:

– Совсем как магазин Петроса Масисяна[25]25
  Петро́с Масися́н – персонаж романа армянского писателя Раффи «Золотой петух».


[Закрыть].

Но товарищ Сурен и Газар уверяли, что к весне старое помещение восстановят.

– Вот увидите, лучше прежнего будет, – говорил Газар.

А мать Погоса тяжело вздыхала!

– Да, все беды только на нашу несчастную голову свалились, больше в этом деле никто не пострадал.

Погос теперь чаще сидел дома, ходил мрачный и озабоченный. А вскоре, как мы ни отговаривали его, все же бросил школу, и товарищ Сурен устроил его в механическую мастерскую. Возвращался он домой усталый, грязный. Я и Чко выходили встречать его. Когда Погос и Сурен появлялись в конце улицы, наши сердца щемила жалость. Товарищ Сурен шел, бодро посвистывая, а за ним, разбитый, плелся Погос.

Завидев нас, Погос грустно улыбался, здоровался и, словно стыдясь чего-то, быстро проходил к себе. А товарищ Сурен, как всегда, весело говорил:

– Честь имею доложить товарищам командирам, что новый рабочий Погос Мурадян, находящийся в моем распоряжении, устал. Разойтись!

Приняв его «рапорт», мы расходились опечаленные.

Скоро мы потеряли и Амо. Теперь и он реже показывался на улице. Перестал играть с нами и почти все время проводил с Логосом.

С нами они бывали только по воскресеньям. В такие дни Погос становился прежним, был чисто и опрятно одет, только в огрубевшую кожу его рук накрепко въелся металл. Мы снова играли, забывая о повседневных делах, но стоило вспомнить об аресте отца Погоса, как тускнели наши лица, обрывалась игра.

И взрослые стали замкнутыми. По вечерам больше не собирались послушать чудесные сказки Мариам-баджи, каждый ушел в свои дела и заботы.

Врам выделялся среди всех… В последнее время он постоянно напивался. Выводили его под руки из кофейни «Наргиле» или из другого питейного заведения пьяного, с налитыми кровью глазами, с распухшим огромным носом. Дома он, как правило, избивал Эрикназ, осыпая ее ругательствами.

Но случалось, Врам возвращался не особенно пьяным. Тогда, как говорил мой отец, он становился «слаще патоки», улыбался, вперив неподвижный взгляд в одну точку, старался ходить прямо, не покачиваясь, и то и дело плакал, просто так, без всякой причины… В такие дни он щедро раздавал ребятишкам дешевые конфеты, и больше всех доставалось Погосу и Мко.

Как-то в воскресенье, когда я, Чко, Погос и Амо играли во дворе, из дома парона Рапаэла послышался крик. На балкон выскочила Каринэ, а за ней тикин Грануш. Одной рукой Грануш воинственно размахивала шваброй, а в другой держала несколько книг и тетрадей. Каринэ с громким плачем, припадая на одну ногу, бросилась к Мариам-баджи, а Грануш с балкона швырнула ей вслед книги и тетради. Как раскрытые веера, они закружились в воздухе и упали в снег, а тикин Грануш уже сыпала проклятиями:

– Чтоб тебе провалиться, бесстыжая! Ученой заделалась на мою голову! В доме все вверх дном, а она сидит, книжки себе почитывает. Вот погоди, придешь домой, эту швабру о твою голову обломаю, не будь я Грануш!

– И чего тебе нужно от бедной сиротки! – возмутилась Мариам-баджи.

– Сдалась она мне! На голову села, барыня…

– Я буду, буду читать! – плакала Каринэ.

Неожиданно взорвался Погос:

– Ты… ты… какое ты имеешь право бить ее?..

Но Грануш не дала ему договорить:

– Заткнись, бандитское отродье!

На минуту все оторопели.

В это время раздался голос Врама, стоявшего в дверях своего дома:

– Неправда, неправда, его отец не бандит, его отец… Сама ты бандитка, и твой муж…

Вышел Газар. Он не слышал предыдущего разговора и, накинувшись на Врама, грубо втолкнул его в комнату. Ни к кому не обращаясь, Газар зашумел:

– Что за галдеж устроили? Не двор, а настоящий духан!

Тикин Грануш с проклятиями вошла в дом. Амо подобрал рассыпанные книги и тетради. Мариам-баджи увела Каринэ. А мы с помрачневшим Погосом вышли на улицу. Воскресенье, как говорил мой отец, пошло «насмарку».

ВМЕСТЕ С ВЕСНОЙ

Настала весна. Возобновилось строительство школы. Стены поднялись на несколько метров. Каждое утро, после службы, отец Остолоп приходил сюда и внимательно следил за работой. Лицо его вытягивалось с каждым днем. Рабочие и мастера, успевшие привыкнуть к нему, шутили:

– Ты не серчай, святой отец. Достроим школу – заведующим тебя назначим.

Он не отвечал, подбирал полы широкой рясы, чтобы не вымазаться известкой, и направлялся в кофейню черного Арута.

Но в эту весну произошли и другие события. Мы узнали столько новостей, что их хватило бы для разговоров на целый год.

Я уж не говорю о том, что с наступлением весны «магазин Масисяна» закрылся, потому что вновь открыли старый, и мы впервые в жизни увидели современную витрину.

Новостью было также появление на нашей улице незнакомых молодых парней. Они вырыли ямы вдоль узких мостовых и на равном расстоянии друг от друга вбили высокие столбы. Я и Чко уже знали, что проводят электричество, и часами наблюдали за парнями, которые, прицепив к ногам зубчатые полукольца – «кошки», – карабкались по столбам и крепили фаянсовые катушки.

– Ведь я говорил, Месроп, ведь я говорил! – возбужденно повторял Газар одну и ту же фразу.

Но самым главным событием было освобождение отца Погоса. Правда, суда еще не было и Торгома отпустили только на поруки (конечно, благодаря Газару и товарищу Сурену), но и это уже что-то да значило.

Надо было видеть, сколько народу собралось у ворот дома предварительного заключения встречать Торгома! Все были здесь – я, Чко, Амо, семья Торгома, товарищ Сурен, Газар, мой отец, Мариам-баджи, Србун и даже парон Рапаэл.

Было утро. Часовой у ворот смотрел на нас со снисходительной улыбкой человека, привыкшего к таким процессиям. Мать Погоса, совсем потерявшая голову от радости, все угощала его печеньем, а тот с напускной строгостью повторял:

– Отойдите, отойдите, нельзя, сестрица…

Наконец Торгом вышел. Мы ожидали увидеть его совершенно другим, но это был прежний керосинщик Торгом. Только с той разницей, что он был чисто выбрит, а под черным френчем сверкал белоснежный воротник рубашки.

– Здорово, народ! – весело крикнул он.

– Торгом-джан… – простонала мать Погоса.

– И чего тебе нужно от бедной сиротки! – возмутилась Мариам-баджи.

Младшие братишки Погоса повисли на отце. Парон Рапаэл нанял фаэтоны, и мы поехали домой. Только товарищ Сурен, инициатор и организатор этого радостного события, не поехал с нами – он спешил в мастерскую.

В этот день в доме Погоса царило необычное оживление: приходили с поздравлениями со всех концов квартала. Каждый раз, когда входил новый гость, отец Погоса вставал с места, здоровался с ним за руку и, улыбаясь, спрашивал о «житье-бытье».

– Да ты о себе расскажи, – отвечали они, – что это за напасть была такая?

– Не знаю, братец, не знаю. Сказано ведь: «Пришла беда – отворяй ворота».

И вновь заходил разговор о злополучном бидоне.

– Бидон-то наш, слов нет, – говорил Торгом, – но как эта посудина туда попала, никак не уразумею.

Вечером пришел с поздравлениями Врам. Он был очень пьян, из кармана торчало узкое горлышко бутылки. Вошел, пошатываясь, и прямо у дверей всхлипнул как маленький:

– Братец Торгом, умереть мне за тебя, вернулся!

– Опять нализался, дуралей! – снисходительно сказал Газар и вывел его.

Но уже через два дня радость, вызванная возвращением Торгома, омрачилась. Во время очередной стычки с Каринэ тикин Грануш так избила девушку, что Мариам-баджи, моя мать и сестрица Вергуш с трудом вырвали бедняжку из рук разъяренной «невестки-ханум».

Лицо Каринэ было в крови. Обессиленная, она едва дышала, а тикин Грануш истерично визжала:

– Гадина, бесстыжая тварь, смеет еще руку на меня поднимать!

Домой вернулся парон Рапаэл. Никогда прежде мы не видели его таким злым. Он не кричал и не ругался, как обычно. Узнав обо всем, схватил Грануш и прямо на балконе, на глазах у всех, стал избивать ее.

Никто и не пытался вырвать Грануш из рук Рапаэла. Мужчин во дворе не было, а женщины боялись вмешиваться, да и радовались в глубине души этой расправе.

Мариам-баджи увела Каринэ к себе и уложила на тахту. С балкона парона Рапаэла все еще слышались визги Грануш, когда домой вернулись товарищ Сурен и Газар. Их приход отрезвил Рапаэла. Он устало присел на ступеньки балкона и тупо уставился на мужчин.

– Что еще случилось? – спросил Газар.

Парон Рапаэл молчал.

Тогда женщины рассказали. Товарищ Сурен, едва сдерживая ярость, выдавил:

– Я их под суд отдам.

Но товарищ Сурен не отдал под суд тикин Грануш – соседи отговорили. Вместо этого раз и навсегда был решен вопрос об уходе Каринэ из дома парона Рапаэла. Мариам-баджи удочерила ее и по инициативе товарища Сурена все это официально оформила.

Парон Рапаэл стал еще более неразговорчивым и замкнутым. Говорили, что он вечерами втихомолку побивает тикин Грануш.

А Мариам-баджи стала самым счастливым человеком в квартале.

НАШИ С ОТЦОМ ТАЙНЫ

Суд над Торгомом затягивался. Казалось, что «там» уже позабыли и о Торгоме, и о его злополучном бидоне, и вообще о пожаре в кооперативном магазине. Сам Торгом пока работал на строительстве школы. Вечером возвращался домой страшно усталый и не выходил во двор посидеть с соседями. Соседи изредка навещали его, чтобы задать один и тот же вопрос:

– Ну, что нового?

– Да ничего, – отвечал Торгом.

– А дальше-то как?

– Почем я знаю!

И на том разговор кончался.

Но через несколько месяцев выяснилось, что «там» не позабыли ни о Торгоме, ни о пожаре.

Как-то под вечер зашел к нам незнакомый парень и вручил отцу какую-то бумагу.

– Прошу вас об этом никому ни слова, – сказал юноша и ушел.

Когда он ушел, отец протянул бумагу Зарик. Зарик быстро прочла ее. Там было написано, что отец завтра должен явиться к прокурору.

– А я тут при чем? – удивился отец.

На следующий день отец ушел, и мы с нетерпением ждали его возвращения. Конечно, никто из соседей не знал, куда идет отец. Между прочим, это была первая тайна, которую я скрыл от Чко, и, честно говоря, мне это было нелегко сделать.

Наконец отец вернулся. Зарик не было дома, а я сидел на тахте с книжкой в руках и делал вид, что учу уроки, но на самом деле мысли мои были далеко.

– Ну? – нетерпеливо спросила мать.

Прежде чем ответить ей, отец посмотрел в мою сторону и тихо сказал:

– Ну-ка, сынок, сбегай принеси мне холодной воды.

Я с неохотой взял стоявший в углу кувшин и вышел.

Когда я вернулся, отец уже сидел на своем обычном месте и латал башмак, а мать зажгла примус и поставила огромный котел с водой, чтобы вечером замочить белье для стирки. Я налил в стакан воды, протянул отцу. Он поднял голову, машинально взял стакан и, выпив воду, сказал:

– Будь здоров, сынок.

На этом и закончился наш разговор. Я понял, что на интересующие меня вопросы не получу ответа.

Но ночью я кое-что уяснил для себя.

Было поздно, мать уже потушила лампу, мы легли спать. Я лежал с закрытыми глазами и думал об этом загадочном происшествии. Родители молчали. В темноте четко тикали стенные часы.

Я вдруг услышал шепот матери:

– Месроп, никак я не могу уразуметь, чего это тебя вызывали.

– А я знаю?

– Что же тебе сказали, когда ты пришел?

– Не жалуюсь, очень культурно меня приняли. Там был какой-то пожилой человек и еще тот парень, что приходил вчера.

– Ну?..

– Этот человек сказал «садись», и я сел.

– Дальше!

– Потерпи-ка, дай мне сказать.

– Ладно, ладно, – уступила мать.

– Ну, сел я, а он говорит мне: «Ты Смбата знаешь?» Говорю: «Какого это Смбата?» А он: «Того, – что сумасшедшим зовут». Говорю: «Да кто же его не знает? Целый день болтается на улицах». Говорит: «А в последние дни ты видел его?» Говорю: «Нет, не попадался вроде на глаза». Говорит: «А может, ты его с Рапаэлом или с Врамом видел?» – «Да нет», говорю. Потом: «А Врам что за человек?» Тут я не стерпел, плохо, конечно, о соседе худое говорить, да не мог скрыть – государственный ведь человек, – и говорю ему: «Пьет с утра до вечера, а домой придет – жену избивает. Словом, не человек он вовсе».

– А о Торгоме ничего не спросили?

– Нет.

– А про бидон?

– Да нет же, нет.

Помолчали, потом мать сказала:

– Не пойму, при чем тут Рапаэл и Смбат? И чего это они всё у тебя спрашивают?

Отец не отвечал. Мать беспокойно окликнула:

– Месроп!

– Ну?

– Ты что думаешь?

– Да ничего.

– Ну вот, ничего, а чемодан?

– Какой чемодан?

– Ну, те вещи, что Рапаэл у нас оставил.

– И что?

– Месроп, не нравится мне это, пусть он свое золото прячет где хочет, а нас оставит в покое. Скажи ему.

Об этом я слышал впервые и, заинтересовавшись, стал припоминать кое-какие мелочи, ускользнувшие от моего внимания. Вспомнил день, когда мать так неожиданно отправила меня и Зарик к тетке, вспомнил оброненную в тот же вечер фразу: «Хорошо, что так вышло, жена, а то в долгу быть – что гору нести».

«Так вот оно что! – подумал я. – Значит, испугавшись угроз Бабика, парон Рапаэл свои драгоценности отдал на хранение нашим».

Родители молчали. Наверно, уснули. А я лежал в постели словно на углях. В голове проносились недавние события. Смбат!.. Ведь в последний раз я и Чко видели его в тот страшный вечер, когда сумасшедший вполне связно разговаривал с кем-то на церковном дворе. Как раз после этого Смбат исчез. Этот вечер четко припомнился мне. Разговор Смбата и его собеседника, неожиданный окрик Чко – «гоп!» – и наш побег. И то, как мы, дрожа от страха, стояли во дворе, когда вошел… «Кто вошел во двор?!» – молнией сверкнуло у меня в голове. От неожиданности я вскочил. Откуда возвращался Врам в этот поздний час?..

УТОПЛЕННИК

События развертывались с такой головокружительной быстротой, что я еле поспевал следить за ними. На другой день по кварталу разнеслась весть, что Врам утопился. Как и где это случилось, никто точно не знал, только рассказывали, что в десяти километрах от города, в какой-то деревне, разлившиеся воды реки выбросили на берег уже посиневший, изуродованный труп Врама. Отец, Газар и кое-кто из соседей поехали за телом Врама, а тишину двора уже разрывали громкие рыдания.

Плакала Эрикназ, плакала громко, била себя по коленям, а мне и Чко было немного странно, что она так убивается из-за Врама. Мы часто видели, как жестоко обходится Врам с бедной Эрикназ. Сколько раз соседи с трудом высвобождали ее из рук Врама.

– Умереть мне за тебя, Врам-джан, сокол ты мой ясный! – причитала несчастная женщина.

Ей вторили моя мать, сестрица Вергуш и Мариам-баджи, как всегда разделявшая со всеми и горе и радость.

Я и Чко, стоя у порога дома Эрикназ, с интересом наблюдали за происходящим. В этот день на нашем дворе собрались женщины со всего квартала. И все плакали, кто громко, в голос, а кто тихо. Плакали они, как мне казалось, не столько по Враму, сколько сочувствуя слезам Эрикназ.

Мы долго смотрели на эту картину, и – удивительное дело! – Врам постепенно стал казаться нам уже другим, словно позабылись его недостатки, его вечные драки и ссоры с женой, его багровый, распухший от водки нос, и перед нами предстал другой Врам, жалкий, с глупой, виноватой улыбкой на лице, Врам, даривший нам дешевые конфеты, большая часть которых доставалась Погосу и Мко. И неожиданно сами засопели, часто утирая рукавом глаза и нос.

Вернулись с работы Сурен и Погос. Узнав обо всем, товарищ Сурен тут же решил отправиться на место происшествия. Я, Чко, Погос и Амо присоединились к нему. Но, едва мы вышли на улицу, послышался какой-то шум. В конце улицы появилась толпа, которая быстро приближалась. Оказалось, что едут дроги извозчика Самсона.

– Везут, везут! – послышалось со всех сторон.

Дроги остановились у наших ворот. С них соскочили Газар, мои отец, Рапаэл и вместе с остальными понесли во двор завернутый в саван труп Врама.

Когда тело Врама положили на тахту под тутовым деревом, во дворе поднялся такой плач, что я и Чко не вынесли этого и с ревом выбежали на улицу.

Мы всё еще всхлипывали, стоя у ворот, а во дворе тщетно пытались привести в чувство Эрикназ, когда возле нас остановился фаэтон и из него вышли следователь, в свое время арестовавший Торгома, и какой-то незнакомый человек.

– Следователь пришел, следователь! – зашушукались со всех сторон.

– А тот, другой, – судебный врач.

Я и Чко следом за ними вошли во двор. С появлением следователя собравшиеся немного притихли.

Новоприбывшим дали дорогу. Врач подошел к тахте и откинул саван. Мы с Чко никак не могли разглядеть, что он там делает. Немного погодя он закончил и что-то сказал следователю по-русски.

– Граждане, – обратился следователь к присутствующим, – кто из вас в последний раз видел гражданина Варданяна?

Следователь спрашивал о Враме.

– Я его видал вчера вечером, – сказал наш сосед Хаджи.

– Где?

– В кофейне «Наргиле».

– В котором часу? Что он делал и с кем он был? Можете ответить?

– Конечно, могу. Этак часов в девять, и был он один, водку пил.

– Дальше?

– А дальше не знаю, я пошел домой.

Следователь расспросил Хаджи о том, кто еще был в кофейне, велел вызвать их всех, вызвал и Арута. Но говорили, что ничего нового он не узнал, только Арут добавил, что около десяти часов вечера Врам, не расплатившись, пьяный ушел из кофейни.

– А куда он еще пошел, не знаю, – закончил черный Арут.

Следователь и врач уехали.

Мужчины перенесли тело Врама в дом, Газар отправился за гробом. А к вечеру стали известны еще кое-какие подробности. Оказалось, что, покинув кофейню черного Арута, Врам появился в пивной, расположенной возле моста над ущельем. Он и там выпил, потом подрался с какими-то людьми и поздно ночью, когда закрылась пивная, один, покачиваясь, скрылся в темноте.

– Таков удел пьяницы, – говорил парон Рапаэл. – Пьяный был, вот и поскользнулся возле моста и…

Но так или иначе, Врама больше не было в живых, теперь он лежал в коричневом гробу (его купил Газар на собственные деньги) и утопал в сирени, которую тикин Грануш ради такого случая разрешила нарвать в своем саду.

Врама должны были хоронить на следующий день.

МРАЧНЫЙ ВЕЧЕР И СТРАШНАЯ НОЧЬ

Врама похоронили. На его похоронах был весь квартал. Я и Чко были удивлены этим. При жизни его никто не замечал, а теперь вот собрался весь квартал. Стар и млад, мужчины и женщины шли за его гробом до самого кладбища.

Дголчи Газар из «конторы» зурначей пригласил самых лучших музыкантов. Они всю дорогу наигрывали что-то печальное, женщины плакали, мужчины шли с непокрытыми головами.

В день похорон не переставая моросил дождь. Непогоду люди приписывали печальным событиям.

– Эх, – тяжко вздыхал мой отец, – ну и судьба у этого бедняги! И что за весна нынче!

– Да, – соглашались с ним, – такой дождь, будто осень на дворе.

Процессия подошла к кладбищу, гроб поставили у края свежевырытой могилы. Вперед выступил промокший отец Остолоп и прочел отходную. То немногое, что я и Чко поняли из его слов, очень удивило нас. Поверить ему – выходило, что пьяница Врам был самой непорочной и невинной овечкой в стаде «отца нашего Иисуса Христа».

После отходной гроб опустили в могилу. Эрикназ, окруженная женщинами, опять упала в обморок. Пока женщины приводили ее в чувство, мужчины бросили по горсти земли в могилу, повторяя друг за другом:

– Да будет земля тебе пухом!

Скоро могилу засыпали землей, на кладбище вырос еще один холмик. Те же мужчины протягивали брату Врама, приехавшему из деревни, вымазанные в земле руки, выражая ему свое сочувствие.

– Благослови господь его душу!

– Держись крепче, не падай духом!

– Будь здоров.

И разошлись группами, философствуя:

– Вот она, жизнь… И этот прахом стал.

На угрюмое кладбище опускался серый, дождливый вечер.

Мы уходили с кладбища последними. Впереди шли наш сосед Хаджи и парон Рапаэл. Вдоль старой ограды кладбища сидели нищие, перед каждым была миска; они взывали глухими, замогильными голосами:

– За упокой души подайте…

Люди бросали им медяки и уходили.

Дождь все еще моросил, стало холодно. Когда парон Рапаэл и Хаджи выходили с кладбища, я вдруг заметил, что прямо у ворот, на плоском надгробном камне, сидит тот слепой старик, которого мы видели несколько месяцев назад возле Ходов Сардара. Старик ничем не выделялся: те же лохмотья, та же медная миска в ногах.

Хаджи бросил в миску медную монетку и прошел дальше. Рапаэл сделал то же самое, но его монета звякнула о край миски и отскочила в грязь, к ногам старика. Рапаэл нагнулся, чтобы поднять деньги, и я расслышал шепот слепого: «Сегодня». Мне показалось, что Рапаэл кивнул ему, и затем он поспешно присоединился к Хаджи.

Мне стало страшно, почему-то припомнился ночной разговор родителей, и я следом за Чко в ужасе выбежал с опустевшего кладбища.

Теперь уже ничто не могло удержать меня, и я по дороге все выложил Чко. Мы шагали в темноте по безлюдным улицам под нарастающий шум дождя.

Чко также недоумевал и был растерян. Вначале и он не находил никакой связи между случившимся и допросом моего отца.

– Ну ладно, – прошептал он, – а Врам тут при чем?

Вдруг он приостановился, схватил меня за плечо и еще тише прошептал:

– Но… но слушай, откуда шел Врам в ту ночь?..

И мы помчались к дому. Мы ничего не говорили друг другу, но обоим нам было ясно, к кому мы торопимся.

Товарища Сурена не оказалось дома. Чко заглянул к Эрикназ, хоть мы и знали, что товарищу Сурену не до поминок.

А ночь все густела. Город погрузился в темноту. Вскоре от Врама стали по одному выходить соседи. Каждый раз, когда открывалась дверь, во двор падал сноп света. Мы с Чко слышали, как они, желая друг другу спокойной ночи, расходились по домам. Вышел Газар, вышли мой отец и Торгом, затем Хаджи, Рапаэл, какие-то люди и самым последним – отец Остолоп.

Двор опустел. Вокруг было тихо, только шелестел дождь в густой листве да из дома Врама доносился тоненький, жалобный плач.

– Что делать? – прошептал я.

– Подождем товарища Сурена, – тоже шепотом ответил Чко.

– Поглядим, Погос дома?

Пошли к Погосу. У них было темно. Я и Чко стали жалобно мяукать под окном. Но и это не помогло. Значит, Погоса тоже нет дома.

– И куда это они все ушли, на ночь глядя? – сказал Чко.

– Может, спят? – предположил я.

– Скажешь тоже! – ответил Чко.

Конечно, я напрасно сомневался; ведь еще не было случая, чтобы Погос не отозвался на условный знак.

К Амо мы не пошли – идти было далеко, а тем временем мог вернуться товарищ Сурен, который в тот день нам был нужнее.

Мы уселись во дворе под навесом, тесно прижавшись друг к другу от холода и страха, и стали ждать.

Время шло, а товарища Сурена все не было. Мы уже стали терять надежду.

– Слушай, а может, он и вовсе сегодня не придет ночевать?

– Что же делать?

– А я знаю?

– Подождем еще немного.

И мы ждали.

Было за полночь, дождь уже перестал, когда отворилась дверь в доме Рапаэла. Тусклый свет, упавший из комнаты, на мгновение осветил балкон, выписав черный силуэт парона Рапаэла.

Затаив дыхание мы ждали, когда он войдет обратно в дом, но он бесшумно спустился вниз с балкона, с минуту постоял у лестницы и медленно направился к воротам. Мы прижались к стене. Парон Рапаэл не заметил нас в темноте и быстро вышел со двора.

Чко тихо спросил:

– Куда это он пошел?

Тут мне вспомнилось то слово «сегодня», которое несколько часов тому назад шепотом произнес слепой нищий.

– Слушай, Чко, я знаю, куда он идет.

– Куда?

– На кладбище!

– На кладбище? Почему?

– Пошли, расскажу по дороге, а здесь оставаться все равно ни к чему: видать, товарищ Сурен этой ночью не придет.

И я потащил его к воротам. Не прошли мы и нескольких шагов, как Чко уже знал ровно столько, сколько я. Мы молча, почти касаясь плечами стен, последовали за пароном Рапаэлом, который медленно шагал по узким каменным тротуарам.

Но парон Рапаэл пошел не к кладбищу. Вскоре он свернул в сторону глухих узеньких улочек, ведущих к окраине города. «Куда это он?» – гадали мы, опасливо следуя за ним.

Этот квартал нам был совершенно не знаком. Кто знает, куда ведут эти узкие улочки? Мы понимали, что можем заблудиться в глухом лабиринте этих проходов, но какая-то сила заставляла идти за пароном Рапаэлом. Больше всего мы боялись собак, но, видимо, бездомные собаки привыкли к редким ночным прохожим и к тишине квартала; они подходили, лениво обнюхивали и уступали дорогу парону Рапаэлу, которого мы едва различали впереди, и нам. Вдруг мы потеряли парона Рапаэла из виду и остановились в нерешительности. Шагов его тоже не было слышно. Из двух улочек перед нами одна сворачивала влево, другая спускалась к ущелью.

– Чко? – прошептал я.

– Что?

– Куда он делся?

– Тише! Откуда я знаю?

– Страшно, Чко! Давай пойдем обратно.

– Пойдешь обратно, как же! – сказал Чко. – А дорогу ты знаешь?

– Пошли к ущелью. Оттуда выйдем на дорогу.

Снова двинулись вперед. Не прошли мы и двадцати шагов, как дорога внезапно оборвалась. Мы стояли на самом краю ущелья.

– Это место я знаю, – шепнул Чко, и в его голосе, дрожащем от страха, я уловил ободряющие нотки. – Я знаю это место: это возле крепости, погляди-ка! – Он показал направо.

Там в слабом мерцании звезд вырисовывалась стена крепости Сардара. Я посмотрел в ту сторону и вдруг на расстоянии ста метров от нас заметил движущуюся тень.

– Рапаэл! – сказал я. – Смотри, смотри, Чко!

Но тень Рапаэла уже скрылась в одной из бесчисленных щелей стены.

– Чко, страшно, пошли отсюда! – Я еле сдерживал слезы.

Но Чко потянул меня за рукав:

– Ничего страшного нет, там нас никто не поймает. Ну-ка, пусть попробуют погнаться за мной! – И он повел меня к крепостной стене.

С какой-то отчаянной храбростью Чко проскользнул в щель, и я за ним. Вскоре мы очутились на крепостном дворе у развалин бассейна, откуда, как говорил тот незнакомый мальчик, начинались знаменитые тоннели.

Возле бассейна мы уже оба дрожали от страха, и теперь никакая сила не могла бы заставить нас лезть в Ходы Сардара. А Рапаэл – в этом мы не сомневались – пошел именно туда, к слепому нищему. Мы уже хотели выбираться обратно, когда услышали голос. Мы замерли. Голос стал отчетливее, и нам удалось разобрать.

– Тебя не видели? – спрашивал кто-то с очень знакомым голосом.

Мы вздрогнули – это был Смбат.

– Вроде бы нет.

– Э, парон Рапаэл, – сказал Смбат, – так нельзя – «вроде бы нет».

Рапаэл ничего не ответил.

– Ну ладно, – снова начал Смбат, – не будем терять время, я тебя вызвал по делу.

„Куда это он?“ – гадали мы, опасливо следуя за ним.

Рапаэл вздохнул.

– Я завтра отправляюсь. Может, еще не скоро увидимся. Меня ждут в Зангезуре. А ты, вы… не забывай, что здесь остаетесь вы.

– Парон Микаэлян…

– Погоди! Работой вашей я доволен и последнее дело тоже удалось, хотя, кажется, зря мы впутали этого олуха Врама.

– Никого подходящего больше не было.

– Ладно. Слава богу, все обошлось… Кстати, как это получилось вчера на мосту?

– Кхе-кхе-кхе! – захихикал Рапаэл. – Всякое ведь бывает: пьян был человек, поскользнулся и упал…

– Это хорошо, – сказал Смбат. – А керосинщика все еще таскают по судам?

– Ну, а как же, ведь бидон-то его…

Они с минуту помолчали. Потом снова заговорил Смбат:

– Все это только начало, Рапаэл. По ту сторону сгущаются тучи, и мы не можем сидеть сложа руки. Приближается час нашего освобождения. Сегодня я уйду. Ты продай сад, дома подари «фонду», стань «товарищем», Рапаэл, стань «товарищем», как генерал Алагязов.

– А потом?

– Потом дадим знать, что делать.

Парон Рапаэл облегченно вздохнул:

– Слава богу!

– Ты нужен нам для большего, теперь этими детскими взрывами и пожарами пусть занимаются другие. Кстати, где взрывчатка?

– В доме башмачника.

– Как это?

– Не беспокойтесь, он готов молиться на меня.

– Хорошо. Вижу, что ты способен на многое. Так вот, передашь чемодан парону Пиону, ему нужно для станции в ущелье, а тебе пока взрывчатка ни к чему.

– Слушаю, – заискивающе сказал довольный Рапаэл.

– Вот и все. Ну, а теперь можешь идти. Прощай, держись молодцом…

Послышался шорох. Из развалин вынырнул парон Рапаэл. Смбат проводил его до щели в стене и, насвистывая, вернулся в свое логово.

Когда Рапаэл ушел, мы еще с минуту были в оцепенении, затем быстро скользнули в щель. Вскоре мы уже мчались по другой дороге, ведущей из ущелья. Бежали сломя голову, бездомные псы с лаем бросались нам вслед, но страх подгонял нас, и мы неслись без оглядки.

Ущелье осталось позади. Мы летим мимо кантарского рынка, вот и ряды жестянщиков…

Наконец добежали до нашего двора. Возле ворот стоял какой-то человек. «Неужто Рапаэл?» – пронеслось в голове. Я едва не закричал от ужаса. А человек направился прямо к нам и спокойно произнес:

– Где пропадали, что несетесь сломя голову?

– Товарищ Сурен! – вскрикнули мы. – Товарищ Сурен… Рапаэл… Смбат… Врам…

– Тише, – сказал товарищ Сурен и, не пустив нас во двор, повел в противоположную сторону. – Тише. Я давно жду вас, пошли.

Мы запыхались и, не знаю почему, плакали, а товарищ Сурен, обняв нас за плечи, шел по улице. Мы не знали, куда идем, но теперь это было все равно, – ведь товарищ Сурен был с нами.

В центре города, перед каким-то двухэтажным домом, товарищ Сурен остановился. Он что-то сказал человеку с винтовкой у дверей. Мы прошли по коридору и вошли в дверь, обитую кожей.

Бросилась в глаза большая керосиновая лампа на столе, за которым сидели Погос, Амо и какой-то человек.

Когда мы вошли, все трое поднялись с места, а товарищ Сурен, обращаясь не то к ребятам, не то к этому человеку, сказал:

– Вот и они.