Текст книги "Дорога дней"
Автор книги: Хажак Гюльназарян
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)
БУРЯ В ШКОЛЕ
Дома все как будто было спокойно́. Зарик чувствовала себя значительно лучше, могла сидеть в постели и даже читала, несмотря на то что мать просила ее каждый раз:
– Да брось ты, доченька, книгу – глаза выест…
Отец, как и прежде, шил «модельные» туфли, и я раз в неделю навещал «дядю» Цолака. Мне было противно ходить туда, противен был и сам Цолак, которому никогда не нравились сшитые отцом туфли, но тем не менее он всякий раз совал мне кожу и коротко приказывал: «Скажешь, две пары тридцать шестого, одну – сорок первого». Или: «Скажи, чтоб носы утиные сделал».
Я попробовал поговорить с отцом насчет «модельных» туфель. Матери не было дома, Зарик спала, а отец собрался отдохнуть.
Я сел рядом с ним и шепотом сказал:
– Отец, я хочу тебя спросить…
– Говори.
– Почему ты работаешь тайком от других?
Отец долго смотрел на меня, словно видел впервые, потом грустно сказал:
– И ты спрашиваешь, сынок! Думаешь, очень мне по душе этот Цолак?
– А в чем же дело?..
– Видишь, сестра вот слегла…
Голос его перешел на шепот. Я заметил, кончики его усов вдруг задрожали, а в покрасневших от недосыпания глазах появилось выражение такой беспомощности, такого горя, что сердце сжалось от стыда и жалости к нему.
– Отец, дорогой, – взмолился я, – оставь это! Товарищ Папаян найдет мне учеников, я буду с ними заниматься по вечерам, только ты брось это дело…
Отец покачал головой, он не верил, что я смогу зарабатывать деньги уроками музыки.
А Папаян и в самом деле обещал найти мне учеников.
Мы молча смотрели друг на друга. Отец был растроган, в его глазах затеплилась надежда.
– Ну, не знаю, сынок, – вздохнул он. – Вот как начнешь зарабатывать деньги, ко всем чертям пошлю этого Цолака…
На этом наш разговор и кончился. Отец устало повалился на тахту, но «соснуть» в этот день ему так и не удалось.
Признаться, в эти дни и мне было не до отдыха. Дома я читал вслух для Зарик, чтобы, как говорила мать, «книги ей глаза не выели», у Папаянов часами просиживал за роялем, часто сочинял что-то, и, как ни странно, мой учитель теперь не прерывал меня, как прежде, не сердился, а, наоборот, с улыбкой что-то поспешно записывал в нотную тетрадь.
А в школе?..
В школе я вдруг сделал для себя неожиданное открытие. Я никак не думал, что решение «поставить на вид», которое, кажется, касалось одного меня, может поднять такую бурю. Ведь до этого школа в моем представлении была триумвиратом Газет-Маркара, «Умерла – да здравствует» и Асатура Шахнабатяна, а бунтовать отваживались лишь редкие смельчаки вроде Чко и Шушик.
И тем удивительней, что это решение было воспринято столь бурно.
В коридорах, в классах все – от малышей до девятиклассников – только об этом и шумели, а несколько ребят, которым Чко рассказал, чей портрет висит у нас в комнате, даже подружились со мной и не скрывали от Асатура своих симпатий.
Я долго думал над этим, и постепенно мне стало ясно, что «мой вопрос» – только повод.
Школа бурлила, как плотно прикрытый котел. Малыши, ничего не смыслившие в методах преподавания, как жучки кружили вокруг старшеклассников, тысячу раз на дню меняя свое мнение об Асатуре. А старшеклассники, собравшись группами, спорили – в классах, в коридорах, во дворе…
Поползли слухи, что неспокойно и среди учителей. Никто не знал, откуда эти сведения: в учительскую или в кабинет Газет-Маркара имел доступ только Асатур Шахнабатян, а уж этот не стал бы говорить…
И все-таки среди учеников ходило множество смешных историй о стычках между учителями.
Однажды мы узнали, что девятиклассники на уроке Элиз Амбакумян отказались заниматься звеньями и потребовали, как выразилась Лилик Тер-Маркосян, вести урок «по-человечески».
Это «по-человечески» так разъярило Элиз Амбакумян, что она, хлопнув дверью, покинула класс и предъявила Газет-Маркару ультиматум:
– Или я, или эта девица!..
Итак, портрет в нашей комнате стал яблоком раздора, из-за которого началась «великая битва».
…После собрания я возвращался домой по темным улочкам нашего квартала. Моросил мелкий осенний дождь. Под ногами слякоть. По деревянным желобам с плоских крыш тоненькими струйками стекала вода, изредка попадая мне на голову или за воротник; я вздрагивал, ежился, отряхивался, как промокший щенок, но тут же забывал и про дождь, и про слякоть… Снова мысленно возвращался к школе, к тому странному, очень странному собранию…
В этот день я впервые увидел сразу всех учителей нашей школы и удивился, как их много и какие они все разные. Тут была Анна Торосян, которая преподавала в первом классе, – малыши так и не научились называть ее «товарищ Анна» и звали просто «тетей». Кто-то из ребят сказал мне, что за эту «тетю» Торосян уже дважды получала от заведующего выговор. Был тут и Айка́з Миракя́н, известный писатель и единственный среди учителей, который не считался с нововведением Газет-Маркара. Был и мастер Минас, он сидел возле двери и равнодушно посасывал свою козью ножку. Пришла «Умерла – да здравствует». Вид у нее был очень воинственный. Пришел Церун Дрампян и многие другие. От наркомата просвещения была мать Асатура, про которую говорили, что она там пользуется большим авторитетом, и высокий старик с седой бородой, которого все называли просто «Дед».
Всякий раз, когда входил кто-нибудь из учителей, мы, ученики, вставали. Взрослые по-разному реагировали на наше приветствие. Анна Торосян, к примеру, растерялась и поспешно сказала:
«Садитесь, садитесь, детки…»
Сказав такое, она испуганно посмотрела на Газет-Маркара, который вошел следом, а «детки», многие из которых уже брились, сели.
Элиз Амбакумян на наше приветствие не обратила никакого внимания. Мастер Минас не догадался, что надо сказать «садитесь», так что мы сели сами.
Мать Асатура, прежде чем ответить на наше приветствие, нацепила на длинный нос пенсне и долго изучала нас, как под микроскопом…
Я шел и снова мысленно представлял их всех, одному улыбался, с другим спорил, до боли сжимая кулаки в карманах промокших брюк.
А дождь все моросил…
Тоненькие струйки из желобов попадали мне за ворот, я ежился и… снова переносился мыслями к бурному собранию.
Сквозь шум дождя я слышал голоса…
Вот Газет-Маркар начал свою речь с мирового капитализма, а через десять минут уже рассказывал о стычке между Чко и Асатуром на заводском дворе, потом добрался и до Лилик Тер-Маркосян, которая публично оскорбила «нашу самую уважаемую и самую любимую учительницу».
Пока он говорил, Асатур то и дело кивал головой и, приторно улыбаясь, повторял:
«Совершенно верно…»
Голос Асатура продолжает звучать у меня в ушах и приводит в ярость.
Припоминаю слова Газет-Маркара о моем отце и о «модельных» туфлях (Асатур все же донес и об этом). Историю этих злополучных туфель Газет-Маркар смаковал увлеченно, в мельчайших подробностях и с такой «очевидностью» доказал, какой вред они приносят «строительству социализма в нашей стране», что и я чуть было не поверил, будто мой отец, башмачник Месроп, действительно «буржуазный элемент» и, как говорил оратор под одобрительные возгласы Асатура, «своими противозаконными поступками наносит удар с тыла по движению нашей страны вперед».
Выводы Газет-Маркар сделал довольно мрачные. Он уверял, что искренне болеет и за Лилик Тер-Маркосян, и за Чко, и за меня, но твердо убежден, что таким, как мы, не место в социалистической школе.
Зал притих, никто не ожидал столь жестких мер. Секретарь комсомольской ячейки Парнак Банворян вскочил с места и, путая слова, заявил протест. Он говорил о том же, что и Газет-Маркар, но теперь все это выглядело иначе.
«Чему мы учимся на этом деревообрабатывающем заводе? Вместо политехнического обучения таскаем бревна. Мы хотим делать настоящее дело. Асатур говорит, что каждое бревно укрепляет фундамент здания социализма, а сам небось не вложил в этот фундамент ни единой щепочки. Увиливает от работы, потому что, видите ли, он сын сестры заведующего школой…»
Вспоминаю лицо товарища Шахнабатян. Пенсне пляшет на ее носу, губы шевелятся:
«Негодяй, подлец…»
…А дождь все льет и льет. В переулках жалобно скулят продрогшие собаки. Я прошел мимо тощего пса. Он важно гавкнул на меня, потом долго лаял вслед. Я невольно улыбнулся. А мысленно снова перенесся в школьный зал, увидел перед трибуной торжествующую «Умерла – да здравствует», которая начала свою речь незнакомыми нам словами: «О темпора, о морес», говорили в древности…»
Она не объяснила нам, что значат эти слова, которые «говорили в древности». Но и так мы вскоре поняли, что в древности говорили: надо выгнать из школы Лилик Тер-Маркосян, которая выступила против «социалистического метода преподавания», Рача Данеляна, который, как выяснилось, является «буржуазным элементом», не читает революционных книг, и не случайно над изголовьем он повесил портрет какого-то монаха. Надо выгнать также горе-комсомольца Левона (Чко, значит), который является «пережитком прошлого», потому что ему кажется, что в нашей социалистической школе можно расчистить себе дорогу кулаками. Она все говорила и говорила, пожирая глазами Парнака Банворяна, и мне казалось, что потоку ее слов не будет конца.
…Дождь внезапно усилился, из желобов уже низвергались целые водопады. Пес на крыше в последний раз тявкнул и утих, – видно, дождь загнал его в укрытие.
А я все шел под проливным дождем. Час назад нечто подобное этому ливню выгнало из зала «Умерла – да здравствует». Это был Дед, тот самый старик из наркомата просвещения. Газет-Маркар уже поставил на голосование вопрос о нашем исключении, предупредив, что из учеников право голоса имеет только председатель учкома, и Асатур со слащавой улыбкой уже утвердительно кивал, когда вдруг низвергся «ливень».
Дед не ораторствовал. Он просто беседовал. Повернулся к Элиз Амбакумян и мягким, низким голосом сказал:
– Вот у меня в руках домашняя работа одного из ваших учеников, работа, на которой, уважаемая коллега, стоит ваша подпись.
Он раскрыл план, составленный Асатуром, и начал читать: «Верблюд. О чем написано стихотворение? Где обитает верблюд? Почему печален верблюд? Представителем какого класса является верблюд?»
В зале раздался смех. Элиз Амбакумян вскочила с места и стала выкрикивать, что это не ее метод, что ветераны пролетарской педагогики… что она не позволит позорить себя, что она требует уважения, что…
Но речь Деда уже сломила ее. Она махнула рукой и выскочила из зала – жаловаться. Следом за ней покинула зал товарищ Шахнабатян, хотя ее никто не трогал, ушла, грозясь, что еще поговорит о случившемся в наркомате просвещения…
Когда они вышли, Дед объяснил, что в наркомате просвещения давно поговаривают о нынешних «методах» преподавания, что, по его мнению, очистить школу надо не от нас, учеников, а от этих глупых методов.
Вот как закончилось это собрание, которое все еще шумело у меня в голове, когда под проливным дождем узкими улочками я шагал к дому…
Выгнать нас не выгнали, но Газет-Маркар настоял, чтобы Лилик Тер-Маркосян публично извинилась перед Элиз Амбакумян, чтобы поведение Чко обсудила комсомольская организация, а ИПРУБ занялся бы «модельными» туфлями моего отца.
На улице холодно, я промок до последней ниточки, но на душе стало спокойней. Не лают собаки, и только дождь шумит и рушится водопадами с желобов. Я пришел домой. Мать, конечно, еще не ложилась. Увидев меня, всплеснула руками:
– Вай, ослепнуть мне, совсем продрог, наверно?..
Но я засмеялся. Засмеялся впервые за этот день.
Башмачник Месроп, не подозревая, какой он наносит удар с тыла по движению нашей страны вперед, мирно спал.
– Мама, – сказал я, улыбаясь, – мам, представителем какого класса является верблюд?
– Опять дуришь, сумасшедший! Скорей снимай одежду.
УФО И ОТЦОВСКИЙ ТАБУРЕТ
Конечно, дело было не в том, что ИПРУБ, то есть Асатур Шахнабатян и Альберт, могли снова зайти к нам, чтобы заняться отцовскими «модельными» туфлями. После собрания Асатур Шахнабатян уже не был страшен. Теперь я по-настоящему узнал и школу, и учеников, и учителей. Разумеется, дело было вовсе не в посещении ИПРУБа. Разговор о «модельных» туфлях отца вышел за пределы школьного собрания и пошел путешествовать по всему городу. Эта история дошла до Србун и до десятков ей подобных, которые оплели ее густой сетью сплетен.
Вот что рассказывала Србун:
– Говорят, Месроп «елемент», а сына его погонят из школы, а у Месропа еще отберут шило и гвозди. Вай, вай, вай, волосы дыбом становятся… Чтоб мне ослепнуть, да разве это дело?
– Ты сама «елемент», а этот человек сапожник, – сердилась Мариам-баджи.
– Да ведь не я же говорю, – оправдывалась Србун. – Пусть ослепнет тот, кто болтает такое! Да еще говорят, будто этот проклятый Цолак держал сорок таких «елементов», как братец Месроп, а еще – что кожа была ворованная, «контрабанд», понимаешь?
– Ну и ну! – качал головой Газар. – Вечно эти женщины из мухи слона делают!
Хуже всего, что вопрос разбирали и на фабрике и, как потом рассказывал отец, осрамили его перед народом. На том дело не кончилось, отца вызвали в какое-то учреждение, со странным названием – УФО.
И там, на лестнице, отец столкнулся с Цолаком.
– Гляжу – этот бессовестный, – с горечью рассказывал он потом Газару и товарищу Сурену, – и руками и ногами знаки какие-то делает, выставил два пальца: мол, там скажешь, две пары только сшил. Я кивнул и вошел в комнату. За столом сидел человек примерна моих лет.
«Данелян?» – спрашивает.
«Данелян», – отвечаю.
«Ты где работаешь?»
«На обувной фабрике».
«А еще?»
«Еще? Все, дорогой».
Тут он рассердился:
«Ты что, издеваешься надо мной, спекулянт?»
Ну, думаю, вот уж такого греха за мной не числится.
«Товарищ, – говорю я ему, – соседи хорошо меня знают, правда, я, бывает, чиню кое-какую обувь, но спекулянтом никогда не слыл».
«Все равно, – говорит. – Для Цолака Хосцяна шил ведь туфли?»
Ну как тут соврешь!
«Шил, – говорю, – ровно семнадцать пар сшил».
Не знаю, то ли потому, что я сразу признался, то ли совесть в нем заговорила, только он подобрел что-то.
«А тебе известно, – говорит, – что это преступление, что на этого самого Цолака работали еще несколько человек, что он фактически целую мастерскую держал тайком от государства?»
«Фактически не знаю», – отвечаю.
Тут он рассмеялся и говорит:
«Ну ладно, иди. Постыдился бы. А еще передовой рабочий! На первый раз прощаем, но, если еще попадешься, налогом обложим».
Вышел я оттуда, Газар-джан, запаренный, ну совсем как из бани. А этот бессовестный, гляжу, торчит возле дверей.
«Ну, – спрашивает, – что ты там говорил?»
Тут я не стерпел.
«Катись отсюда, – говорю, – и на глаза мне больше не показывайся!..»
Газар и Сурен от души рассмеялись, но отцу было далеко не так весело. Он встал, взял свой табурет и вышел.
Пока Газар и товарищ Сурен занимались мной и Зарик, а мать хлопотала, собирая на стол, вернулся отец. Я посмотрел на него и все понял…
Башмачник Месроп расколол свой табурет.
– Вардуш, – смущенно сказал он, – на, затопи печку, ребятам теплее будет…
Все молчали.
Мать открыла дверцу печки.
Вскоре табурет весело трещал в печке, а Газар, допивая третью чашку чая, вставил авторитетно:
– А табурет-то зря разбил, пригодился бы еще дома.
Я – УЧИТЕЛЬ
В середине декабря товарищу Папаяну наконец удалось найти мне ученика, которого я должен был подготовить для поступления в музыкальную школу.
Мой ученик был шустрый шестилетний мальчишка, большеголовый, с умными глазами. Роста маленького, а имя носил предлинное – Врамшапу́х.
Врамшапух жил неподалеку от нас, за Домом пионеров. Он был самым младшим в семье маляра.
У Врамшапуха было еще восемь братьев, все, как один, похожих друг на друга.
Конечно, в доме маляра рояля не было, и мы должны были заниматься у Папаянов. Там-то я и встретился впервые с моим учеником и его отцом.
Вечером, придя к Папаянам, еще в коридоре я услышал веселый смех Егинэ и чей-то гулкий голос:
– Эх, сестрица, вот потеплеет – выкрашу вам стены, будешь глядеться в них словно в зеркало.
Я вошел. В комнате стоял какой-то человек маленького роста. Оказалось, что отец моего ученика. Он улыбнулся мне, подошел, протянул свою большую руку и сказал:
– Это, видать, наш учитель? Зовут меня Амаза́сп, сокращенно – Амаз, а твое имя я уже знаю, товарищ Папаян сказал. Ты мне нравишься. Если и парень мой по душе тебе придется, поладите друг с другом.
Он оглянулся. «Парень» куда-то исчез.
– Куда девался этот постреленок? – забеспокоился Амаз. – Как бы он чего не натворил. Эй, Врамшапух!
В дверях появился мальчишка – маленькая копия Амаза. В руке он держал мраморного слоника.
– Послушай, парень, это у тебя откуда? – удивился отец.
– Отсюда, – показавая на столик, ответил мальчик.
– И когда это он успел?..
Амаз взял слоника и осторожно поставил на место. Потом обратился ко мне:
– Ну вот, браток, мой парень. Товарищ Азат говорит, способности у него, учить надо. Я, конечно, не очень-то в этом разбираюсь, но товарищ Азат говорит…
Они оба очень понравились мне. Казалось, будто я уже давно знаю и Амаза и его маленького двойника.
– Конечно, я буду с ним заниматься, – ответил я.
– Ну, раз так, – засмеялся Амаз, – сдирай с него хоть все три шкуры: мясо – тебе, а кости – мне. – Он подмигнул. – Ты ведь строгий, правда?
– О, ужасно строгий, – подхватила Егинэ.
Еле сдерживая смех, я посмотрел на Врамшапуха. Тот лукаво улыбался. В его черных глазах было столько живости и обаяния, что мне вдруг захотелось обнять его, но я сказал:
– Страшно строгий…
Я еще не знал, что то же самое мне придется повторить на следующее утро, и не только Врамшапуху, а двум десяткам таких же таракашек. И так же, как мой новый друг, никто из них не поверит мне.
«Ареви́к» – так назывался интернат для детей пяти-шестилетнего возраста, куда я поступил по рекомендации товарища Папаяна в качестве преподавателя музыки. Мне казалось, что я справлюсь с этой работой, но, едва я встретился с ребятами, меня охватило такое волнение, что я чуть не задохнулся.
Десять шелковых бабочек на черных и светлых головках, десять девочек в чистеньких платьицах. Десять стриженых голов, пахнущих солнцем, десять мальчишек в белых блузах и синих сатиновых штанишках, которые, конечно, были не столь безукоризненно чисты, как платья девочек…
Но в глазах всех этих малышей, казалось, притаились тысячи чертенят.
Старшая воспитательница интерната представила меня моим будущим ученикам в светлом зале с концертным роялем в углу. Когда она вышла, я внимательно оглядел своих подопечных и заметил, что они никак не могут усидеть на своих маленьких и очень удобных стульчиках.
Решив с первого же дня добиться «идеальной дисциплины», я сказал:
– Ну, ребята, каждый день по одному часу я буду заниматься с вами музыкой. Будете вести себя хорошо – буду вас любить. А если нет – то знаете какой я строгий?..
Сначала фыркнула голубоглазая рыженькая девчонка с веснушками. За ней остальные.
Я сделал сердитое лицо и спросил ее:
– Тебя как зовут?
– Нуну́ш.
– Как?
– То есть Нази́к.
– Почему ты смеешься?
– Так ведь Айк меня щекочет.
– Айк!
Поднялся худенький черненький мальчонка, сидевший рядом с Нунуш-Назик.
– Это не я, товарищ Рач, руки сами…
– Пусть станет в угол, – предложил кто-то.
Айк уже надул щеки, вот-вот расплачется, когда я не выдержал и рассмеялся. Всю мою «строгость» как ветром сдуло. Засмеялись и остальные. Щеки Айка опустились, он раскрыл рот, потом, улыбаясь, громогласно заявил:
– И вовсе он не строгий, ни капельки…
Через две минуты в зале поднялся невозможный переполох. Меня со всех сторон облепили мальчишки и девчонки… Так «неорганизованно» и прошел этот урок.
Правда, мы спели вместе одну песенку. При этом каждый из моих воспитанников старался перекричать другого, но урок, к которому я столь тщательно подготовился, не получился.
Расстались мы друзьями.
Вошла старшая воспитательница, отправила детей в соседнюю комнату поиграть в мяч, а мне сказала:
– Хорошо было.
– Что хорошо?
– Все. Я наблюдала в приоткрытую дверь, вы прекрасно занимали ребят.
Она улыбалась, но мне показалось, что она смеется надо мной.
Я опустил голову и виновато произнес:
– Возьмите другого, я действительно не могу воспитывать.
Но она не смеялась. Я, кажется, и впрямь удачно провел урок…
Ребятишки с веселым гомоном проводили меня до дверей. Нунуш-Назик, ухватившись за мою руку, доверчиво, как старому знакомому, говорила:
– Завтра мы опять будем петь, правда? Потом научимся играть на рояле, да?.. Потом…
ШАП
Мне наскучило называть моего коротышку-друга таким длинным именем – Врамшапух. Конечно, можно было разбить Врамшапуха на Врама и Шапуха, но эти имена, по-моему, подходили взрослым мужчинам. К тому же имя «Врам» было для меня связано с печальными воспоминаниями, а «Шапух» слишком непривычно – так звали, кажется, какого-то персидского шаха, о котором я читал в одном историческом романе. И понемногу от длинного имени моего друга остались рожки да ножки – «Врамшапух» превратился в «Шапа».
Когда я забывал о «строгости», к этому имени прибавлялось «джан» и получалось «Шап-джан». Честно говоря, быть строгим с Шапом было невозможно.
Три раза в неделю, точно в назначенное время, он топал короткими ножками по деревянной лестнице Папаянов. Егинэ спешила навстречу, чтобы помочь малышу раздеться. Потом Шап входил в комнату, раскрасневшийся, с необычайно надутыми щеками.
– Здравствуй, Шап, – говорили ему я и товарищ Папаян.
– Здрасте, – улыбаясь, бормотал Шап.
Всякие лакомства, которыми Егинэ пичкала его в коридоре, мешали Шапу говорить. Товарищ Папаян задавал ему несколько вопросов: «Как здоровье папы? Поправился ли Бардугиме́ос?» (так звали одного из братьев Шапа) и т. д. Потом с книгой уходил в спальню. Вслед за ним уходила и Егинэ. Но каждый раз, прежде чем уйти, она находила повод обнять и расцеловать Шапа. Он и правда был очень симпатичный.
Я учил с Шапом ноты. Потом, ударяя одним пальцем по клавише, говорил:
– А ну, Шап, повтори-ка эту ноту.
Голосок у него был неважный, но зато слух изумительный. Он почти никогда не ошибался. Иногда я брал сразу несколько нот. Шап старательно пропевал их. Потом я играл ему.
Так мы занимались с Шапом. Иногда он прерывал меня, чтобы сообщить «тайну»:
– Сегодня тетя Егинэ дала мне чучхелы.
Он доставал из кармана часть угощений, которые, по обыкновению, оставлял для меня, я же со своей стороны просил передать все это Бардугимеосу и другим братьям Шапа.
Как-то он пришел очень серьезный.
– Здравствуй, Шап.
– Здравствуйте. – На этот раз он старательно выговорил приветствие и тут же выпалил, словно боясь забыть: – Мама и папа сказали, что очень обидятся…
– За что? – удивился товарищ Папаян.
– Сказали, очень обидятся, если вы завтра не придете. И вы, и тетя Егинэ, и Рач…
– Куда, Шап? – спросила Егинэ.
– К нам домой. Я приду за вами. Сказали, очень обидятся.
В этот день урок не клеился, мысли Шапа были далеко. Он то и дело поглядывал на стенные часы, хотя, честно говоря, еще не умел узнавать время. Когда я ему сделал замечание, Шап ответил мне с озорной улыбкой:
– Знаешь, а мама гату испечет.
На следующий день я, товарищ Папаян и Егинэ отправились к Шапу.
Мать Шапа, Сагану́ш, готовила голубцы. Она очень торопилась и каждый раз, входя в комнату за чем-нибудь, виновато улыбалась мужу, беспокоясь, что обед запаздывает.
А Амаз и его девять сыновей развлекали нас.
Отец по очереди представил нам ребят.
– Это Гедева́н, самый старший; он учится в шестом классе, учитель хвалит, толковый, говорит, парень. А это Машто́ц и Месро́п, близнецы, оба в пятом. А это Ерано́с, это Милито́с, это Саа́к, Сева́д…
Выяснилось, что из девяти сыновей Амаза шестеро – близнецы. Все они до того были похожи друг на друга и на отца, что среди них я потерял своего ученика.
– Вы их не путаете? – улыбаясь, спросил Папаян.
– Старших – нет, а вот младших случается, – рассмеялся Амаз.
Егинэ с завистью смотрела на отца этого многочисленного семейства. Я взглянул на нее, и меня охватила необъяснимая грусть. У Папаянов не было детей…
По молчаливому намеку матери ребята поняли, что пора накрывать на стол. Старшие куда-то вышли.
– Шап! – позвала Егинэ.
Один из шести коротышек широко улыбнулся.
– Иди ко мне.
Шап подошел. Егинэ обняла его, а тот, улыбаясь, тихо сказал ей:
– Тетя Егинэ, я для тебя самую-самую большую гату припрятал.
Трое коротышек накрыли на стол. Мы уселись.
Я с удивлением смотрел, какой чистотой сверкают и стол, и комната, и эти девять Амазов, молчаливые, спокойные, деловитые.
Принесли голубцы в виноградных листьях, застучали ножи и вилки, и я снова подивился тому, как даже самый маленький Амаз, то есть мой ученик Шап, ловко орудует ножом и вилкой.
Хозяин налил вина гостям, себе и Сагануш и лимонаду детям и, поднимая первый бокал, сказал:
– В первую очередь – будем все здоровы. И пожелаем, чтоб на земле был мир, хлеба – прибыток, хвори – убыток, правде – в мире царить, кривде – в аду гореть. За ваше здоровье, сестрица Егинэ, за твое здоровье, товарищ Азат, будь здоров, дорогой Рач…
После обеда Сагануш принесла сладости. Шап нашел свою большую гату и подал Егинэ. Она улыбнулась, отрезала себе кусочек, а остальное разделила всем поровну…
