Текст книги "Дорога дней"
Автор книги: Хажак Гюльназарян
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)
СТРОИТЕЛЬСТВО НОВОЙ ШКОЛЫ
Кофейня черного Арута вновь бурлила и клокотала, как кипящий котел.
Вот уже несколько дней новая весть волновала жителей квартала, и каждый из них воспринимал ее по-своему. Жестянщики без особого интереса отнеслись к ней – казалось, их вконец оглушил бесконечный грохот мастерских, – но остальные обитатели квартала, в особенности хозяева различных лавчонок, расположенных вокруг кофейни черного Арута, и мастеровые вроде моего отца проявляли живой интерес к этой новости.
Особо любопытствовали также бывший генерал, ныне школьный бухгалтер Алагязов, лысый Пион, отец Остолоп, керосинщик Торгом, наш сосед Хаджи, дголчи Газар и Другие.
Отец мой опять хворал; лежа в постели, обложенный подушками, он пил липовый чай. А последние новости приносили ему соседи.
– Э-э, знал бы ты, Месроп, что говорят в кофейне! – поблескивая глазами, говорил Газар.
А в кофейне говорили вот что.
Месяца два назад на церковном дворе объявились какие-то люди. Они измерили двор и ушли, оставив на стенах церкви и на деревьях, росших во дворе, какие-то непонятные отцу Остолопу знаки. Поначалу отец Остолоп не придал этому особого значения, но постепенно, как он сам рассказывал генералу Алагязову и остальным, «дело стало принимать дурной оборот». Однажды отца Остолопа вызвали в горсовет.
– Пригласили меня войти, благословенный, – обращаясь к генералу Алагязову, рассказывал он, – и какой-то человек сказал: «Садитесь, гражданин святой отец». Сел. «Гражданин святой отец, говорит, наше правительство решило отобрать половину церковного двора». – «Благословенный, говорю, правительство всемогуще». – «Гражданин святой отец, говорит, отбираем, чтобы построить школу». – «Благословенный, говорю, спокон веков при монастырях бывали школы». Он засмеялся: «Сначала построим школу, говорит, а потом, может, и церковь закроем». Тут я призадумался.
Отец Остолоп рассказывал эту историю в кофейне черного Арута, где демонстративно отказывался от спиртного и пил только черный кофе.
Я и Чко случайно оказались возле кофейни и теперь охотились за каждым словом, долетавшим из открытой двери вместе с густым паром.
Выслушав рассказ отца Остолопа, генерал Алагязов загадочно помолчал и поднял палец. Сидевшим с ним за столом Хаджи, Рапаэлу и двум незнакомым персам (а также мне и Чко) стало ясно, что бывший генерал собрался держать речь.
– Уважаемые, – начал он, – святой отец, необходимо поощрять данное мероприятие нашего мудрого правительства. Мы – воины нашего правительства, солдаты, – он повторил это по-русски, – и необходимо, чтобы мы подчинились нашему правительству, как солдат своему командиру. Хорошо говорят русские: наука есть свет. – Это он тоже сказал по-русски.
– Что?
Он перевел:
– Наука есть свет… и прочее…
Отец Остолоп помрачнел. Было видно, что не это он ожидал услышать.
– Да-с, – продолжал Алагязов, – просвещение – дело благое… и прочее. Я теперь работаю в школе и знаю, да-с…
– А церковь, благословенный?.. – прервал его отец Остолоп.
Генерал промолчал.
– В квартале откроют еще две кооперации, – сказал кто-то из сидящих за столом.
– Промкооперации, да-с, – озабоченно ответил Алагязов и, обращаясь к отцу Остолопу, спросил его: – Святой отец, государственный человек так и сказал – школа?..
– Школа, благословенный, школа.
И тут, неизвестно почему, генерал Алагязов рассвирепел:
– Не верьте, уважаемые, людской лжи, тьфу!.. А злые языки говорят, будто не школа, а казармы… и прочее.
– Как это так? – вскочили собеседники.
– Да-с, глупости… Будто соседняя Турция… Будто вообще надо быть готовыми… и прочее. А выходит, что школа, да-с.
Генерал Алагязов вышел из кофейни. У нас сразу пропал всякий интерес к прославленной кофейне «Наргиле». Вскоре поднялись и Рапаэл с отцом Остолопом, а наш сосед Хаджи, с неохотой уплатив черному Аруту за всех, зашел в цирюльню Симона поиграть в нарды.
Я и Чко пошли домой. А в это время весь квартал уже облетела новость о казармах.
На нашем дворе Србун, собрав вокруг себя женщин, уговаривала их:
– Запасайтесь сахаром, мыла и сахару не будет. Турки и инглизы подходят, в городе солдат полно.
– Ну что ты мелешь, глупая баба! – взорвался Газар.
Наконец наступило утро, когда на церковном дворе появились рабочие. В тот же день в школе состоялся митинг, на который пришли все: и учителя, и ученики, и родители…
Заведующий школой товарищ Смбатян с балкона второго этажа произнес речь:
– Товарищи, мы уже не нищая страна, как прежде. Нет. Теперь мы можем многое сделать для того, чтобы нашему народу жилось еще лучше, чтобы он стал культурнее. Здание школы, как вам известно, старое, тесное. И горсовет решил построить в нашем квартале новую, большую школу…
Товарищ Смбатян рассказывал о чудесах, которые произойдут в ближайшие годы: о кинотеатрах, школах, больницах, о жилых домах, которые украсят главную улицу города. Речь его время от времени прерывалась аплодисментами и восторженными возгласами собравшихся. Моя мать не аплодировала и не восторгалась, она слушала так же внимательно, как и все, но я видел по ее глазам, что она не верит словам товарища Смбатяна.
– Да здравствует наше государство, да здравствует наша школа! – закончил товарищ Смбатян.
В это время в шуме аплодисментов послышался женский голос:
– Чего же говорят, что не школа будет, а казарма…
Воцарилось молчание. Стоявшие на балконе учителя изумленно переглянулись, но тут выступил вперед школьный бухгалтер, бывший генерал Алагязов.
– Позвольте, – обратился он к заведующему, – позвольте, – и начал речь: – Не верьте, товарищи уважаемые, не верьте, враг распространяет эти слухи, да-с… и прочее… Многоуважаемый товарищ Смбатян уже сказал, да-с: никаких казарм, а обучение и прочее…
Алагязову аплодировали. Вскоре он затерялся в толпе учителей, а вожатый товарищ Аршо еще раз ясно и понятно объяснил, что́ будут строить и для каких целей.
– Верно говорил товарищ Алагязов, – сказал он, – слухи о казармах распространяет враг.
При этих словах бывший генерал вновь показался у перил балкона. Лицо сияло, он шевелил губами, слов его не было слышно, но я и Чко могли поклясться, что он сказал: «Да-с… и прочее…»
Церковный двор прорезали рвы под фундамент, были заложены первые камни новой школы. И вдруг выяснилось, что отец Погоса, керосинщик Торгом, еще и каменщик. Он приступил к новой работе со словами:
– Наконец-то я избавился от этого вонючего керосина!
ПОЖАР
В конце ноября выпал первый снег, а в декабре уже стояла настоящая зима.
Теперь мы катались на самодельных санках, лепили снежных баб и вечерами возвращались домой такие промокшие и усталые, что, позабыв о вечернем чае, кое-как раздевшись, ныряли в постель.
Дверь и окно нашей комнаты наглухо законопатили разным тряпьем. У нас и так было тесно, а теперь прибавилась железная печка, которая то накалялась докрасна – и тогда в комнате дышать было нечем, то остывала – и в трубу тянуло холодом с улицы.
Зимой в нашем квартале жизнь протекала спокойнее, чем в остальные времена года. Женщины большую часть дня были свободны от дел и, так как уже наступили холода, все свое время проводили дома: вязали чулки, штопали, латали. Мужчины, конечно, ходили на работу, но зимой и жестянщики стучали не так дружно, да и другие лавки не каждый день открывались.
С первым снегом приостановилось строительство школы, пересуды и легенды вокруг нее заглохли. Теперь уже все были уверены, что на церковном дворе строится школа, а не казарма. Обитателей квартала больше занимали два новых магазина кооперации. Некоторых это обрадовало, а владельцы лавок вокруг цирюльни «Жорж» считали их непрошеными гостями.
В одной промкооперации, в той, что по соседству с «Наргиле», торговали промышленными товарами, от мыла до кирманских шалей и разноцветных атласных тканей, мимо которых ни одна женщина нашего квартала не могла пройти равнодушно.
Там работали два незнакомых молодых человека и… отец Погоса, который, после того как приостановилось строительство школы, ни за что не соглашался больше торговать керосином.
Другая промкооперация втиснулась в ряды жестянщиков. Фасад ее украшала вывеска из белой жести, на которой большими красивыми буквами было написано: «Продтовары» – слово, не совсем понятное обитателям квартала, но товары на полках магазина говорили сами за себя.
Там продавали чай, сахар, муку, масло, даже хлеб, который каждое утро привозили с хлебозавода, расположенного далеко на окраине города.
Нас, детвору, особенно завлекали в этот магазин конфеты. Мы изводили матерей, клянча монетку, и тут же бежали в магазин купить конфет. Должен сказать, что нас занимали не столько конфеты, которые, конечно, сами по себе были необыкновенно вкусны, сколько их разноцветные обертки. Мы играли в фантики, и тот, у кого набиралось несколько десятков конфетных бумажек, чувствовал себя богачом и спешил спрятать в карманы свое тщательно рассортированное богатство.
Я уже сказал, что обитатели квартала по-разному восприняли появление промкоопераций.
– Это дело хорошее, – говорил Газар.
– Ну послушай, чего там хорошего? – спросил Хаджи. – Не поторгуешься, и в долг не дадут.
Довод был веский, и даже Газар, заядлый спорщик, не мог ничего возразить: действительно, промкооперации товар в кредит не отпускали.
Но зато в этих магазинах все было значительно дешевле, разница в ценах между одними и теми же товарами в промкооперации и у частников была так заметна, что жена Хаджи Србун, ставшая первой жертвой ею же распространенной провокационной вести о «казармах», заплатив, как она сама говорила, «бешеные деньги», приволокла домой целый мешок сахару.
Теперь соседи часто собирались у кого-нибудь и коротали зимние вечера. Рассказывала сказки Мариам-баджи, помнившая их несчетное количество. Иногда заходил разговор о жизни, о школе, о промкооперациях, о новой электростанции на реке.
Тогда Мариам-баджи замолкала, уступая час-другой «знатокам» и «теоретикам» – Хаджи и Газару.
– Станция даст свет всему городу, – говорил Газар.
– Ну что это за свет? – спрашивал мой отец в который уже раз и все не получал вразумительного ответа.
– Ну свет, настоящий свет.
– Из лампы.
– Из круглой лампы.
– Без керосина?
– Без керосина.
– Да разве без керосина лампы горят?
– Ну говорят же тебе, на веревке она будет, на веревке.
– Э-э, да разве веревкой керосин заменишь?
– Да ну!.. – злился Газар.
Газар и сам не имел ясного представления об электрической лампе, но сдавалось мне, что считает он отца моего человеком несообразительным или, как он говорил, «тугодумом».
Как-то вечером соседи собрались у нас – пришли Мариам-баджи, Каринэ, которая теперь не очень уж боялась «невестки-ханум», пришла и сама «невестка-ханум», пришла жена Врама, Эрикназ, пришел, наконец, дголчи Газар и еще кто-то. Был тут и Чко – мы упросили его родителей, чтобы он ночевал у нас.
Это «собрание» заранее готовилось.
Мариам-баджи согласилась рассказать сказку про «Азаран-блбул»[23]23
Азара́н-блбул – жар-птица.
[Закрыть].
Мать приготовила постели у стены, возле печки. Я и Чко должны были спать вместе.
На тахте стояло большое блюдо с пшатом[24]24
Пшат – сладкие мучнистые плоды пшатового дерева, широко распространенного на юге нашей страны – на Кавказе и в Средней Азии.
[Закрыть] и колотыми орехами, которые прислала нам тетка.
Я, Зарик и Чко устроились возле печи: пришлепывали пшат к ее раскаленным бокам и жадно уплетали его, а взрослые ели пшат просто так и даже не подозревали, как это невкусно.
Все с одинаковым вниманием слушали «Азаран-блбул», лучшую сказку Мариам-баджи.
– «…Шел, шел этот юноша и пришел к одной горе. Земля на ней была красная, трава красная, деревья красные. Глядит, а на горе стоит красный за́мок и красные цепи на нем. Думает: «Пойду-ка погляжу, кто там есть». А был у него мудрый конь. И говорит ему коны «Не ходи ты туда, юноша». А юноша отвечает…»
И журчала, как ручей, бессмертная сказка в устах Мариам-баджи. Мы переносились в страну чудес, в страну, где конь говорил человечьим языком, давал мудрые советы, где капля живой воды омолаживала дряхлых стариков, а бесстрашный герой, отобрав у колдуньи посох, ударял им оземь и оживлял заколдованных жителей каменного города.
Все молчали. В таинственной тишине слышался только голос Мариам-баджи, время от времени переходивший в шепот.
Вдруг с улицы донесся шум, в комнате стало светло, послышались выстрелы.
– Что это? – испуганно вскрикнула тикин Грануш.
Как по мановению волшебной палочки, рассыпался сказочный мир, и, толкая друг друга, мы выбежали из дома.
На улице было необычно светло. Странным желтоватым блеском мерцал снег, вдалеке поднимался огромный столб огня.
– Это пожар! – крикнул кто-то.
– Кооперация горит!
– Да ну?..
– Кооперация, кооперация!.. – слышалось со всех сторон.
Действительно, горел расположенный по соседству с кофейней черного Арута кооперативный магазин.
Увлекаемые толпой, я и Чко побежали вместе со всеми. Когда мы оказались у места происшествия, милиционеры уже оцепили кооперативный магазин, а пожарные заливали огонь. Но огонь все не унимался. Из распахнутой двери магазина валил черный дым, вырывались красные языки пламени. На глазах у всех огонь пожирал магазин.
Никто не ложился до рассвета. Пожарным удалось спасти от огня соседние строения, а от кооперативного магазина остались только каменные стены, смотревшие на улицу черными, ослепшими окнами.
Возвращаясь на рассвете домой, люди взволнованно переговаривались:
– Это не случайно.
– Да разве случайно так бывает?
– Чья-то рука тут замешана…
Вскоре всем стало известно, «чья рука замешана».
Утром арестовали керосинщика Торгома, работавшего в кооперации.
В золе обнаружили бидон, принадлежавший Торгому.
ПОСЛЕ ПОЖАРА
Арест отца Погоса был как гром среди ясного неба. А в их доме словно сама смерть поселилась. Когда уводили дядю Торгома, мать Погоса громко запричитала, стала бить себя по коленям и, потеряв сознание, упала на руки моей матери и сестрицы Вергуш. На шум сбежались даже из других дворов.
Придя в себя, мать Погоса вновь заголосила:
– Горе мне, горе!..
Женщины пытались ее успокоить. Вокруг, хмурые и растерянные, стояли мужчины.
Один только Григор, самый младший в семье керосинщика, беспечно играл с клубком красной шерсти.
Я, Чко и Амо стояли рядом с Погосом. Мы молчали. Хотелось сказать Погосу что-нибудь утешительное, но что в таких случаях следовало говорить, мы не знали.
Двухлетний Григор, оставив клубок, пошатываясь, сам похожий на тугой клубочек, подкатил к нам. Обняв брата за ноги, он попросил:
– Дай еще клубочек.
Погос посмотрел на братишку с нежностью, и вдруг впервые за все время я увидел слезы на его глазах.
– Погос-джан, Погос, – только и мог сказать я, сам еле сдерживая подступающие к горлу слезы.
Арест Торгома был трагедией для его семьи. Это понимали все, даже мы, малыши. Ведь Торгом был единственным кормильцем в доме. Старшему, Погосу, едва исполнилось тринадцать лет, а, кроме него, было еще четверо, мал мала меньше.
В тот день никто из нас не пошел в школу. Пытаясь хоть чем-нибудь утешить Погоса, я принес из дому свой новенький блокнот в красивой обложке, подарок тетки, и молча протянул ему.
– Что это? – удивленно спросил он.
– Блокнот.
– Ну и что?
– Да ведь зачем он мне, Погос-джан, пусть твой будет, ты в пятом, будешь туда уроки записывать, по физике.
Погос посмотрел на меня с благодарностью и грустно сказал:
– Какой там пятый! Может, и в школу теперь не придется ходить.
– Как так? – удивился Чко.
– Да ведь надо же кому-то зарабатывать. Пойду учеником в мастерскую к товарищу Сурену.
– Нет, сынок, – прервала его мать, – в прачки пойду, в чужих домах работать буду, а вас от учения не оторву…
Не только Погос, но и я и Чко за эти несколько часов повзрослели на несколько лет. Мы вдруг поняли: чтобы жить, нужны деньги, а деньги, как часто повторял парон Рапаэл, «не сливы, на дереве не растут».
Мужчины вышли на улицу и остановились у ворот, переговариваясь. И мы за ними.
– Торгом бы такой глупости не натворил, – сказал Газар.
– А что он имел против кооперации? – недоуменно спросил отец.
Они еще беседовали, когда вразвалочку подошел Врам. Он был пьян и что-то напевал под нос.
– Здорово… – сказал он, ни к кому не обращаясь.
Кто-то ему ответил.
– Говорят, бидон Торгома нашли, да?..
– Нализался и орешь! – оборвал его Газар. – Шел бы домой.
– Это кто же нализался? – не унимался Врам.
Газар, и без того злой на весь свет, уже замахнулся, чтобы излить накопившуюся ярость, но Хаджи и мой отец повисли у него на плечах.
– Ну что ты, Газар!
– Да пустите, сердце ведь кровью обливается!
Рапаэл грозно покосился на Врама, тот с виноватой улыбкой вошел во двор.
– Черная образина! – крикнул ему вслед Газар.
– И где это он с утра нализался? – вставил парон Рапаэл.
– И правда Торгомов бидон был? – снова заговорил о том же мой отец.
– Ага, он сам признал, – вмешалась Србун, которая все это время вертелась около мужчин.
Хаджи оттолкнул жену, Србун молча удалилась.
– Так как же это получается? – сказал мой отец растерянно.
– Я не поверю, – веско и торжественно заговорил парон Рапаэл. – Торгом на это не способен, не такой он человек, не станет он резать чужого быка, чтобы нажарить себе ве́ртел шашлыка. Да разве мешал ему этот магазин?
Слова Рапаэла приковали внимание слушателей.
ТЯЖЕЛЫЕ ДНИ
Товарищ Сурен вернулся «оттуда» довольно поздно. Все с нетерпением ждали его в доме Торгома. Там были наши, Мариам-баджи, Газар, сестрица Вергуш и, конечно, жена Хаджи – Србун.
Я и Чко вместе с Погосом забились в угол.
Мать Погоса уже не плакала, тяжесть первого удара прошла, и сейчас она да и каждый, кто был здесь, пытались уяснить, зачем это понадобилось отцу Погоса, известному добряку, поджигать кооперативный магазин.
Наконец пришел товарищ Сурен. Он, улыбаясь, вошел в комнату, и, не знаю почему, улыбка его показалась мне неестественной.
Все повскакали с мест.
– Ну? – нетерпеливо спросил Газар.
– Был в управлении милиции.
– Торгома видел?
– Нет.
– А кого видел?
– А Торгом где?..
Было ясно, что товарищ Сурен не может ответить на все вопросы сразу. Газар понял это первый и сказал:
– Помолчите-ка! – и, обращаясь к товарищу Сурену, добавил: – Сурен-джан, давай по порядку.
– Да рассказывать-то особенно нечего, – ответил товарищ Сурен, – Торгома переправили в исправительный дом. Я разговаривал со следователем. Он и сам не верит, что Торгом поджег кооперативный магазин, но Торгом будет сидеть, пока не разберутся…
Остальные вопросы остались без ответа, только узнали, что следователь разрешил завтра отнести передачу Торгому.
Для меня и, я думаю, для моих товарищей день этот был одним из самых тяжелых в жизни. Мы попрощались с Погосом и разошлись. Пошатнулась вера в справедливость и во всемогущество товарища Сурена.
Мать вошла в дом, а отец и Газар задержались у дверей.
– Э-э, кто его знает, Газар, сперва подкуют, а потом поди докажи, что ты заяц.
Смысл сказанного был мне непонятен, но в это время я думал только об одном: отец Погоса останется в тюрьме, а Погосу придется бросить школу.
На следующий день мы пошли на занятия. И Погос был с нами. На школьном дворе ученики, окружив Погоса, засыпали его вопросами:
– Правда, что твой отец поджег?
– Ваш бидон там нашли?
Погос не отвечал. Он стремился только скорее пробиться сквозь эту толпу.
Нам удалось наконец расчистить путь. Погос торопливо шагнул к деревянной лестнице, но в это время кто-то крикнул ему вдогонку:
– Пожаров сын, пожаров сын!
Вокруг захохотали. Я обернулся и увидел перед собой толстогубое улыбающееся лицо. Это был третьеклассник Вазген, известный драчун.
Через мгновение я уже сидел на спине Вазгена и одной рукой прижимал его носом к земле, а другой – яростно колотил и приговаривал:
– Вот тебе, вот тебе «пожаров сын»!
Ученики разделились на два лагеря, готовясь начать военные действия, но в это время откуда-то появились школьный сторож Багдасар и бухгалтер Алагязов.
– Эй, что за шум! – крикнул Багдасар, с удивительной для его возраста быстротой спускаясь по лестнице.
Когда Багдасар добрался до нас, я уже отпустил Вазгена, мы встали рядом и громко заревели.
– Чего деретесь, кто это вас побил?
Багдасар явно ошибался; он думал, что другие ребята избили меня и Вазгена.
– Взрослые парни, и не стыдно вам, малышей обижаете?..
Багдасар так и не узнал правду. Прозвучал звонок, и сверху вместе со звонком раздался приказ бывшего генерала:
– Разойдись, ма-арш…
– Да-с, – отозвался кто-то в толпе мальчишек.
Все невольно фыркнули. Напряжение спало, мы разбежались по классам.
С этого дня жизнь Погоса в школе стала невыносимой. Правда, за Погоса была бо́льшая часть ребят, но сам Погос потерял интерес ко всему, ходил подавленный и осунувшийся.
Ничего не помогало, Погос решил оставить школу.
– Не могу, пойду в мастерскую, – твердил он.
