Текст книги "Дорога дней"
Автор книги: Хажак Гюльназарян
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)
ВАРДАН
Шли дни. Все вокруг менялось, менялись даже прозвища. С тех пор как уехал Чко, меня уже никто не звал Учителем.
Во дворе меня теперь звали «рабочий класс», а в мастерской – «сватушка». Только мать, товарищ Папаян и Егинэ звали меня просто по имени, а отец, обращаясь ко мне, всегда говорил «сынок».
Так к моим прозвищам прибавилось еще одно: «сватушка». Когда товарищ Сурен, Каринэ или Мариам-баджи говорили отцу «сват Месроп», никто не смеялся, наоборот – они произносили это почтительно, с уважением, но стоило кому-нибудь назвать меня сватом, как все покатывались со смеху.
– Эй, сватушка, принеси-ка напильник! – перекрывая шум мастерской, кричал мастер Амазасп.
Он подмигивал мне и улыбался, а работающие на соседних станках Сарибе́к и Гука́с подшучивали:
– Сватушка, сват – дураку родной брат.
А работа в мастерской нравилась мне все больше и больше.
Надо мной подшучивали, но, по крайней мере, я перестал быть для них «малышом». Мастер Амазасп уже давал мне разные несложные поручения и радовался, когда я хорошо справлялся с ними.
– Молодец, сватушка!..
Но стоило мне что-нибудь испортить, он говорил насмешливо:
– Это тебе, брат, не сватом быть…
Потом серьезно и терпеливо разъяснял мою ошибку.
Дела у меня шли неплохо и в музыкальной школе. Кроме музыкальных, мы там проходили и общеобразовательные предметы. Я учился в третьем классе и благодаря Егинэ, которая продолжала заниматься со мной, постепенно убеждался, что не такой уж я тупой, как говорила (и я этому верил) товарищ Шахнабатян.
И странно: то, чему в свое время никак не могла научить меня товарищ Шахнабатян, я легко усваивал с помощью Егинэ и моей новой учительницы товарища Луси́к. Лусик и Егинэ были уверены, что я успешно закончу этот учебный год и в сентябре уже смогу учиться в четвертом классе. Что же касается музыки, то моим учителем и в училище и дома был товарищ Папаян, который, по свойственной ему мягкости, не мог скрывать своего восхищения и сердился на меня только тогда, когда я без нот пытался что-нибудь подобрать по слуху.
– Перестань, Рач, – отчитывал он меня, – неужели это может тебе нравиться? Ну что ж, вероятно, твой отец прав: не музыкантом будешь, а «скоморохом».
«Скоморохом» быть мне не хотелось, и поэтому после двух-трех подобных замечаний я бросил эти вредные и бесцельные упражнения.
Правда, от этого уроки стали скучнее, но зато мой учитель был очень доволен и даже как-то подарил мне портрет Макара Екмаляна[27]27
Макар Екмаля́н (1855–1905) – армянский композитор.
[Закрыть].
Так я жил спокойно и безмятежно. Потянулись вереницей счастливые дни, и вдруг один случай вновь смутил и взбудоражил меня.
Во дворе нашей мастерской был навес, под которым складывали стальные листы и стержни. Под тем же навесом лежала груда испорченных деталей – металлический лом, который мы вскоре должны были сдать на новый металлургический завод.
Однажды утром мастер Амазасп послал меня на этот склад за стержнями. Подбегая к навесу, я увидел, что за грудой железа притаился тот самый мальчишка, который стащил мой арбуз и которого я видел еще на митинге.
– Вай! – удивился я.
Парень умоляюще посмотрел на меня и поднес палец к губам:
– С-с-с!..
В ту же минуту во двор вошли два милиционера.
– Мальчик, – подозвал меня один из них.
Парень еще раз подал мне знак молчать и проскользнул в щель между листами железа.
Я подошел к милиционерам.
– Ты что тут делаешь? – опросил милиционер.
– Я? Я рабочий, – ответил я гордо.
– Рабочий? Эдакий-то малец? – недоверчиво улыбнулся милиционер.
Но в это время из окна мастерской высунулась голова моего мастера:
– Эй, сватушка, что так долго?
Тут он заметил милиционеров и вышел во двор.
– Что такое?
– Ваш, рабочий?
– Кто, Рач?
– Этот мальчик.
– Ну да, Рач. Ученик наш, а что?
– Ничего, – улыбнулся милиционер и обратился ко мне: – Сюда беспризорник один не забегал?
Я немного растерялся:
– Какой еще беспризорник?
– Да ты что, беспризорников не видал?
– Не видал… то есть видал, на Кантаре.
– А здесь?
– Нет.
– Точно?
– Точно.
– Ну, тогда извини. Извини, товарищ, – обратился он и к мастеру Амазаспу, который толком еще ничего не понимал.
Милиционеры пошли к выходу, у ворот один из них обернулся и сказал:
– До свиданья, сватушка.
Оба рассмеялись.
Когда они ушли, я взял стержни и вместе с мастером вошел в мастерскую. Но немного погодя нашел повод и снова вышел во двор.
Мальчишка уже выбрался из своего убежища и, присев на корточки, потирал плечо.
– Обрезался, черт!
Я подошел к нему. Он посмотрел на меня усталыми глазами и, страдальчески улыбаясь, повторил:
– Обрезался, черт…
– Тебя искали? – спросил я.
Он кивнул:
– Спасибо, выручил, браток.
– За что тебя?
– Да вот. – Он вытащил из-под листа железа большой белый калач, украшенный черными следами от его пальцев.
– Беспризорник?
– Ага, – как-то сник парень.
– А я тебя видал два раза. В прошлую осень на вокзале ты у меня арбуз стащил.
– Не помню.
– Тебя как зовут?
– Вардан. А тебя?
– А дома у тебя нет?
– Нет. А у тебя?
– А отец, мать?
– Нет. А у тебя?
– И ни брата, ни сестры нет?
– Нет, никого нет.
Словом, мой новый знакомый был настоящий беспризорник. Я и не думал, что беспризорник может быть таким простым мальчишкой. Вардан мне нравился. Плечо его все еще кровоточило, и, чтобы остановить кровь, он прикладывал к ране замешанные на слюне комочки земли, повторяя при этом:
– Обрезался, черт!
Вскоре меня опять позвал мастер.
– Тебя зовут? – спросил Вардан.
Я кивнул.
– Ну, иди, братец, – сказал он, – и я побегу, пока не застукали.
Он поднялся, но, прежде чем уйти, разделил пополам калач и, протянув половину мне, предложил:
– Ешь, коли не брезгаешь. – И убежал, как-то странно подпрыгивая.
Этот случай мог позабыться, но в тот же день, возвращаясь домой, я снова встретил Вардана.
Он дрался. Нет, вернее, его били два таких же беспризорника.
Продавцы жареной требухи, разные бездельники столпились вокруг них, смеялись и подзадоривали:
– Бей!
– Так его!..
– Ногой его пни, ногой!..
Вардан упал на землю, скрючился и, обхватив голову руками, старался защитить ее от ударов. А те двое по очереди били его кулаками, ногами…
В глазах у меня потемнело. Я припомнил утреннее происшествие, перепачканный калач, грустные, виноватые глаза Вардана.
Меня разъярила эта мерзкая толпа, которая безжалостно ржала, наслаждаясь ужасным зрелищем, и я бросился на помощь с криком:
– Вардан-джан, Вардан-джан!..
Те двое на мгновение опешили. Я сильно ударил кулаком в лицо одного из них. Ярость придала мне силы. Беспризорник, поскользнувшись, упал.
– Ай да молодец сын башмачника! – послышалось в толпе.
Я оглянулся. Помаргивая слезящимися глазами, улыбался жестянщик, по прозвищу Нытик-Гево.
Вардан вскочил. Силы теперь стали равные, и у обоих беспризорников мгновенно пропала охота драться, тем более что сзади послышались трели милицейского свистка.
– Беги! – шепнул мне Вардан и тут же скрылся в толпе.
Те двое тоже улизнули, а я поднял с земли шапку, отряхнул ее и медленно пошел к дому сквозь поредевшую толпу зевак.
– Кто тут дрался? – послышался сзади голос милиционера.
– Да беспризорники, удрали уже, – ответил Нытик-Гево.
Меня не остановили. Я пришел домой взволнованный, быстро умылся и побежал в училище. На урок я опоздал.
НОВЫЙ ДРУГ
Вардан был старше меня на два года, но роста мы были одинакового. Что же касается моих знаний, то по сравнению с ним я был, по его собственному выражению, «ученая голова». Вардан едва разбирался в грамоте и мог прочесть только заглавные буквы газет.
На другой день после драки, выйдя по каким-то делам во двор, я заметил, что у ворот мне кто-то подает знаки. Я сразу признал его, подошел. Из кармана драных штанов он вытащил горсть черешен и протянул мне.
– Да что ты?
– Черешня. – Вардан улыбнулся. – Ешь. Первая это, я сам еще не пробовал.
– Ну и ты поешь.
– Я после.
– Нет, коли ты не будешь, и я не буду.
– Ну ладно, – сказал он, выбрал четыре парные черешни, повесил по паре на уши, остальное снова протянул мне и попросил: – Ну, ешь.
Я взял.
Мы стояли и не знали, о чем говорить. Вардан не мог лучше выразить свою признательность, а я стеснялся его о чем-либо спрашивать.
Наконец он сказал:
– Рач!
– Чего?
– Ты пионер?
– Нет еще.
– Жаль…
– Ты где живешь? – спросил я.
– Когда как, – ответил он беспечно. – Теперь тепло, ночую на Кантаре, на Кондском кладбище, в Ходах Сардара…
Снова эти Ходы Сардара! Услышав о них, я невольно содрогнулся.
– Рач, сватушка! – позвали из мастерской.
– Вечером на бульвар придешь? – поспешно спросил Вардан.
– А зачем?
– Приходи, я там буду, там в столовой музыка играет.
Меня не интересовала музыка, которую играли в столовой на бульваре, но я целый день с нетерпением дожидался вечера.
Наконец закончились занятия в училище. После обеда я часа два позанимался у товарища Папаяна и оттуда сразу отправился на бульвар.
В открытой столовой играл небольшой ансамбль восточных инструментов. Дголчи, полная противоположность Газару – худосочный молодой человек, в сопровождении зурны протяжно пел хриплым, надтреснутым голосом:
Яр, сердце твое – камень,
Не любишь меня,
Бессердечная Яр…
Эта песня разносилась из столовой вместе с ароматами люля-кебаба и шашлыка и плыла дальше, смешиваясь с шелестом деревьев.
Я встретил Вардана возле столовой. Прислонившись к дереву, он слушал, покачивая головой в такт песне.
– Добрый вечер, Вардан, – сказал я, подходя к нему.
– Пришел? – обрадовался Вардан. – Здоро́во! Погоди, я сейчас стащу чего-нибудь, поедим, потом пойдем в парк Коммунаров, там сегодня фокусник выступает.
– Не воруй, – попросил я.
– Ты сыт, наверно, а я есть хочу, – жалобно сказал он.
У меня было немного денег, потому что отец отдавал мне каждый месяц пятьдесят пять копеек из моего заработка.
– Погоди, – сказал я, – сейчас куплю тебе поесть.
Я вошел в столовую.
Немного погодя Вардан жадно поглощал шашлык, завернутый в кусок лаваша.
– Ну, теперь пошли, – сказал он, наевшись.
В парке Коммунаров ограда была высокая да и сторож мог заметить, но Вардан и слушать не хотел о билетах.
– Ну вот еще, и на это деньги тратить? – удивился он так искренне, что я тут же согласился с ним.
С кошачьей ловкостью он вскарабкался на ограду, помог и мне, и вскоре мы оказались в парке.
– Говорил я тебе! – торжествующе прошептал Вардан.
На открытой эстраде какой-то человек в черном длинном балахоне выделывал разные фокусы. Он вынул из ящичка лист бумаги, разорвал на мелкие клочки, положил все в ящичек, закрыл его, произнес какие-то слова, и, когда снова открыл ящичек, оттуда вылетели два настоящих белых голубя и сели ему на плечи, а клочков бумаги как не бывало. Он сунул голубей в карманы, потом развел руками, и из ящика снова вылетели голуби, с белыми бумажными лентами на лапках. Потом фокусник проглотил бумагу, и изо рта его повалил дым и стали вырываться языки пламени. Дым окутал всю сцену, и, когда рассеялся, на сцене не было уже ни фокусника, ни ящика, ни голубей.
Меня всецело поглотило это зрелище, но надо было видеть, какими зачарованными глазами смотрел мой товарищ! Печаль в его глазах исчезла, и они горели, как два уголька; от удивления он приоткрыл рот и выпятил губу.
Вдруг Вардан потянул меня за рукав. Выражение его лица сразу изменилось, в глазах снова застыла печаль.
– Пошли, – хрипло сказал он и бесшумно прошмыгнул между рядами.
Удивленный, я вышел вслед за ним и вдруг заметил в толпе вчерашних беспризорников.
Мы остановились в темной аллее.
– Бить пришли, – сказал он.
– А за что они тебя? – спросил я.
– Они тут ни при чем, – грустно ответил Вардан, – это я виноват, а их Гево подослал.
– Какой Гево?
– Не знаешь, наверное, Нытик-Гево.
Я не сказал Вардану, что знаю Нытика-Гево, единственного жестянщика, не пожелавшего войти в артель Адама, и спросил удивленно:
– А что Гево от тебя нужно?
– Должен я ему, – сказал Вардан.
– Чего?
– Э-э, долгая история!
– Посидим, – предложил я.
Мы устроились возле ручья.
– Ну, рассказывай.
– Э-э, Рач-джан, не стоит, – отказался Вардан.
– Расскажи, коли брат ты мне…
– Только смотри молчи об этом, не то меня прикончат, – попросил он.
Я пообещал.
– Нет, ты поклянись.
– Чем?
– Скажи: святой истинный крест…
– Святой истинный крест, – повторил я машинально.
– Ладно, – прошептал он, – верю.
И стал рассказывать:
– Этой зимой случилось, что я пять дней ничего не ел. Зимой, Рач-джан, трудно очень, зимой ни фруктов, ни зелени. А люди глядят в оба – ни к пекарне, ни к столовой не подберешься. Кишки у меня сводить стало, голова кружилась. Лежу я во дворе русской церкви, дрожу, холодно, есть шибко хочется, уснуть не могу. Пришли эти двое, Сос и Ерванд. Раньше я их не знал. Пришли, значит, переночевать. Увидали меня, разозлились, побить хотели – ведь я их место занял, но, как узнали, что я уже пять дней не ел, пожалели, а Сос еще кусок хлеба мне дал. Прижались мы друг к другу и заснули. Утром повели они меня в духан Нытика-Гево. Жестянщик он, сказали, деньги дает беспризорникам в долг: «Возьми, говорит, прокормишься пока, потом заработаешь – отдашь». Сказали, что и они у него брали. Гево дал мне десять рублей, я всю зиму на них прожил. Ну, и иной раз хлеба стянешь, а там еще чего-нибудь… Сос и Ерванд потом свой долг вернули.
– Как? – спросил я.
– Откуда я знаю! Украли что-то, отдали Гево. Они мне так и сказали: «Гево говорит, принеси деньги, а нет, неси что-нибудь другое. Он цену скажет, посчитает, а то и сдачи тебе отдаст, коли дороже будет».
Вардан замолчал. Было темно, и я не видел его лица, но по посапыванью и по тому, как часто он утирал нос рукавом рубахи, я понял, что мой друг плачет.
– Э-эх, видать, невезучий я! – вздохнул он.
– Потом? – спросил я нетерпеливо.
– Что «потом»? Ты, Рач-джан, не думай, я ведь еду только ворую, и арбуз твой стащил. Врал я, что не помню. – И он снова зашмыгал носом.
– Потом?
– Потом повстречал я однажды Гево, а он говорит: «Послушай, чем же ты лучше других, почему деньги не несешь?» А что я ему скажу? А он говорит: «Взял – так верни, хоть лопни. Нет денег – укради что-нибудь… Небось жрать ты горазд был». А я все молчу. Он обозлился, зашипел: «Принесешь – ладно, не принесешь – скажу ребятам, прибьют, как последнюю собаку». Вот и бьют они меня с того дня, где только увидят.
Я был страшно удивлен.
– А чего ты не пойдешь в милицию?
Вардан засмеялся:
– Эх, братец, какая там милиция для беспризорника. Да и что я им скажу? Да и узнай они, несдобровать мне.
У меня было два рубля, я их тут же протянул Вардану:
– На́, Вардан-джан, вот два рубля, а еще восемь завтра достану.
Не знаю, где я собирался доставать эти восемь рублей, тем более что я не мог не отдавать зарплату отцу. Но Вардан не взял и этих денег.
– Не надо, братец, не возьму. Да и что мне два рубля? Теперь я должен уже не десять – Ерванд говорит, я теперь целых тридцать пять рублей должен.
– Как же это так – тридцать пять?
– Так ведь проценты, а они с каждым месяцем растут.
Я, конечно, ничего не смыслил в этих расчетах.
Пытаясь как-нибудь подбодрить друга, я обнял его за плечи, но он вздрогнул и, снимая мою руку с плеча, сказал:
– Не надо.
– Ты не хочешь дружить со мной? – удивился я.
Его голос перешел на шепот:
– И другом тебе буду, а хочешь – братом, да только… вшей на мне много…
Было уже поздно. Парк опустел, на открытых эстрадах давно закончились все концерты и цирковые представления. В аллеях погасли фонари.
Я попрощался с Варданом. Он оставался в парке. Небо было безоблачное, дождя не ожидалось, и для ночлега он вряд ли нашел бы место лучше.
НЕЗНАКОМЫЙ МИР
Занятия в музыкальном училище закончились, как и во всех школах, и начались летние каникулы.
Еще до конца учебного года выяснилось, что я больше не увижу Чко, он не приедет на каникулы, потому что вся их семья переезжает в Тифлис, где отцу Чко предложили хорошую работу на мебельной фабрике.
В июне товарищ Папаян и Егинэ уехали на море. Перед отъездом они отдали мне ключ от своей квартиры.
– Каждый день играй на рояле, – сказал товарищ Папаян, – а вообще постарайся отдохнуть как следует. Ну, будь здоров.
Они уехали, и случилось так, что до самого их возвращения я ни разу и не заглянул на их квартиру, не до этого было.
В мастерской все шло по-прежнему. Я попросил Вардана не показываться больше в этих краях, так как боялся, что товарищу Сурену и в особенности мастеру Амазаспу не понравится моя дружба с беспризорником, а я не сумел бы объяснить, какой чудесный парень Вардан.
Он совсем не такой, как думали о беспризорниках все, кого я знал. Вардан не крал ничего, кроме еды, не был задирой, избегал потасовок, которые постоянно устраивали беспризорники, и самое удивительное – он любил все красивое: театр был для него чудом, цирк – чудом из чудес, а самым чудесным чудом был для него отряд пионеров.
В наивном желании сохранить мою дружбу Вардан оставлял мне лучшее из того, что ему удавалось стянуть, – фрукты, которые он «доставал» на Кантаре. И не понимал, что подобные проявления дружбы вовсе не нужны, что они даже обижают меня.
Отложенные мною два рубля мы потратили за несколько дней. Будь я богат, я бы каждый день кормил Вардана, моего вечно голодного друга, и он перестал бы красть. Но я не был богат, и поиски пищи оставались главной целью в его жизни.
Он был ловок. Так ловок, что, казалось, из него мог получиться прекрасный фокусник, посвяти его кто-либо в тайны этого искусства. Он проходил сквозь фруктовые ряды, торговцы с подозрением и враждебно оглядывали его.
– Эй ты, поворачивай оглобли! – орали на него со всех сторон.
Он привык к этому, не обращал никакого внимания и даже улыбался, показывая мелкие острые зубы, и спокойно продолжал путь. Я наблюдал за ним издали и каждый раз, когда он заканчивал свой обход, мне казалось, что сегодня моему другу нечего будет есть. Потом мы вместе отправлялись в сад Коммунаров, куда днем впускали без билетов, и Вардан выкладывал на скамью из своих бездонных карманов столько еды, что, казалось, съесть все это нам будет не под силу. Но мы, конечно, уничтожали все. Если у Вардана бывало хорошее настроение, он, поискав глазами среди сновавших в саду беспризорников, подзывал кого-нибудь из знакомых:
– Эй, иди-ка, поешь абрикосов!
Некоторые беспризорники любили Вардана и поэтому меня тоже. С каждым днем у меня становилось все больше друзей среди них. Это были Татос, которого за ловкость и быстрые ноги прозвали «Ветер», маленький, кругленький Шаво-Колобок, Овик, Пап и, наконец, Букашка-Микич, самый маленький в этой компании, которого все жалели, любили и которому покровительствовали.
У моего друга тоже было прозвище, даже целых два. Одни звали его «Вардан-пионер», а другие – «Полководец Вардан». Первое было понятно – ведь Вардан мог с утра до вечера шагать за строем пионеров, слушать бой барабанов, звонкие голоса горнов, наблюдать за играми ребят во дворе дощатого Дома пионеров, который был возле кинотеатра «Пролетарий». Но откуда это прозвище «Полководец Вардан», я и понятия не имел. К тому же Вардан не слыл храбрецом и нрава был очень безобидного.
Как-то я спросил его об этом. Он махнул рукой:
– Э-э, ерунда! Зовут меня Вардан, а фамилия Мамиконян. Говорят, полководец был такой. Вот и прозвали.
Дружба с беспризорниками была мне по душе. Теперь все свободное от работы время я проводил с ними, а по вечерам… Про вечера потом.
В общем, это были славные ребята – веселые и беспечные, особенно теперь, летом, когда на рынке было полно фруктов, а на улице нещадно палило солнце.
Сытые, они не бродили по улицам, если, конечно, не отправлялись поглазеть на спортивные занятия пионеров или на марширующих красноармейцев.
Пригородные сады, поля, Кондское кладбище, где между каменными надгробиями пышно разрослась трава, – вот места их сборищ. А в дождливые дни они прятались в полуразваленных домах на окраине города, под мостами, на церковных дворах или в Ходах Сардара.
Играли в крепость, чехарду, а чаще всего в цирк, и каждый здесь норовил быть клоуном или фокусником.
Пели разные песни, «военные» и «любовные», как говорил Шаво-Колобок, лучший певец в этой компании.
Пел Шаво-Колобок на Кондском кладбище, приложив руку к пухлой щеке и устремив глаза на Масисы[28]28
Маси́с – армянское название горы Арарат. Масисы – Большой и Малый Арарат.
[Закрыть], пел взволнованно, самозабвенно, и ребята притихали, зачарованные.
Плохо только, что ребята курили. Курили все, даже Букашка-Микич, этот бледный, чахлый, вечно кашляющий малыш. О вреде курения я тогда не имел ни малейшего представления. Наоборот, мне казалось, что это признак мужественности, а неприязнь моя к курению была вот отчего.
Однажды Вардан протянул мне окурок и сказал:
– На́, попробуй, самые лучшие папиросы – «Наша марка».
Чтобы не ударить лицом в грязь перед товарищами, я сразу втянул в себя дым и так поперхнулся, что долго не мог отдышаться, кашлял, плевался, в горле першило, из глаз ручьями лились слезы.
– То-то, – засмеялся Шаво. – Это тебе не семечки лузгать, тут умение надобно.
Но, несмотря на насмешки Шаво, я с отвращением выкинул папиросу и с тех пор никогда больше не пробовал курить.
Понятно, что ребята книг не читали. Многие из них были просто неграмотны. А я учился. Поэтому они прислушивались к моим словам с особым уважением. А когда однажды я рассказал им сказку Мариам-баджи, сказка имела такой успех, что с того дня я стал главным рассказчиком в нашей компании.
Вот почему мои вечера были теперь так заняты.
Запас сказок и разных историй, которые я знал, очень быстро иссяк. Некоторые из них я рассказывал по многу раз. А глаза Букашки-Микича требовали еще и еще. Вот почему среди посетителей читальни детской городской библиотеки появился еще один. Библиотекарша Асмик, молоденькая и добрая девушка, очень полюбила новичка, который до самого закрытия библиотеки, то есть до позднего вечера, засиживался за столиком в углу и, уткнувшись носом в страницу, проглатывал книгу за книгой.
Из библиотеки мы выходили вместе. На углу улицы расставались. По дороге беседовали о прочитанных книгах, о том, что еще я должен прочесть. И когда библиотекарша уходила, я думал о том, что Асмик такая же красивая, как Егинэ или Каринэ и что с ней тоже можно обручиться.
Слава обо мне как о рассказчике все росла. Слушателей у меня становилось больше с каждым днем. В основном это были такие же пацаны, как Вардан и Татос, но иногда приходили и «старички». Лохмотьев на них не увидишь, наоборот – многие из них одевались очень хорошо: черные шевиотовые брюки дудочкой, косоворотки из той же материи, подпоясанные узеньким кожаным ремешком. Они приходили, молча слушали и уходили безразличные и мрачные.
Ребята боялись их, и стоило появиться кому-нибудь из «старичков», как тот или иной беспризорник тут же «сматывался» и прятался за каменными надгробиями.
Я не понимал, чего они боятся. Но однажды, когда меня пришел послушать парень с глубоким, длинным шрамом на щеке, больше половины моих слушателей мгновенно улетучилось.
В этот день я собирался рассказать ребятам книгу, которая называлась «В огнях революций». Книга мне очень понравилась, я не сомневался, что она придется по душе слушателям, но с появлением незнакомого парня число их так поредело, а мрачный взгляд пришельца вызвал такую растерянность среди оставшихся, что я ничего не смог толком рассказать.
Пока я рассказывал, парень молчал. Я кончил, он медленно поднялся, подошел ко мне и спросил:
– Как зовут?
– Рач.
– Рач? Ну ладно. – И он повернулся к собравшимся: – Сос, Ерванд и ты, Рыжий, ну-ка порастрясите этот мешок с костями. – И, уходя, бросил: – Ты, падло…
Остального я не расслышал. Те трое накинулись на меня. Они бы еще долго «трясли мешок с костями», но, едва тот парень ушел, выскочили из своих укрытий Вардан, Тагос, Шаво и другие и забросали их камнями.
Когда они удрали, Шаво сказал:
– Ты от этого Длинного подальше держись, он уже троих прирезал, на Нытика-Гево работает.
Ухватившись за ремень Шаво, дрожал, перепуганный, Букашка-Микич.
