Текст книги "Вожделение (СИ)"
Автор книги: Гузель Магдеева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 20 страниц)
Глава 77
Люди Токтарова появились слишком поздно. Я сидела, вся изманная в крови, держала за руку Максима, и чувствовала, что он умирает.
Неизвестный собеседник, обещавший помочь, оказался врачом. Когда он появился на пороге квартиры, одним взглядом оценив все, что случилось, я сидела безучастно глядя перед собой.
– На носилки его! – рявкнул он, и двое фельдшеров начали осторожно поднимать Максима на носилки.
Я не помню, как мы оказались в кабине «скорой помощи», меня не хотели пускать, но я упорно шла, отодвигая чужие руки, – я должна была быть с ним.
Мы мчались по ночному городу, подпрыгивая на ухабам, валил снег, сирена «скорой» разносилась над нами. Максима привезли в частную клинику, я видела, как бежит врач, что приехал за ним, переодеваясь на ходу в медицинский халат. Носилки с телом Ланских скрылись за дверями реанимации, а меня туда не пустили.
Побоялись выгнать, но разрешили сесть в дорого отделанном «предбаннике».
– Вот, возьмите, – ко мне подошла медсестра, протягивая пачку влажных салфеток, я безучастно взяла их в руки. На фоне белой упаковки мои руки в буро-красных разводах засыхавшей крови Сергея смотрелись особенно страшно. Я вытащила одну салфетку, начала тереть их, яростно, еще сильнее, чтобы смыть с себя все, что было связано с ним, я не хотела иметь никакого отношения к этой мерзости.
Когда я перевела всю пачку, то отправилась в туалет. Закрыла за собой дверь, оказавшись в небольшом узком пространстве, посмотрела на свое отражение в зеркале и застыла. На лице тоже остались красные разводы, всклокоченные волосы стояли дыбом. Я долго умывалась, намыливая жидким мылом лицо, руки, смывая грязь в белоснежную раковину.
Когда руки стали чистыми, я набрала в пригоршню воды, сделала несколько глотков, выпрямляясь. Мыслей не было от слова совсем.
Я вернулась на свое место. Кто-то сел рядом, я лениво подняла голову, обнаружив рядом Токтарова.
Он сидел молча, сцепив замком руки. Я не считала его другом Максима, у таких, как Максим, не бывает друзей. Но он был здесь и он волновался за него.
– У него аневризма, – сказала я, будто жалуясь.
– Я знал, – кивнул Токтаров, – он должен был улететь в Германию, чтобы вылечить ее, должен был еще давно.
– Почему он тянул?
– Встретил тебя.
Я молчала. Такой умный, расчетливый Ланских – и так рисковал своим здоровьем, ради чего? Ради того, чтобы быть со мной? Я непроизвольно дернула щекой, коснулась потягивающейся мышцы подушками пальцев, пытаясь убрать нервный тик, но он не прекращался.
– Врач говорит, он боялся делать у нас, – продолжил, – боялся, потому что в случае чего ее делают трепанацией. А он больше всего на свете дорожил своими мозгами.
– Дорожит, – поправила я, – он дорожит ими до сих пор.
– Да, – Токтаров словно запнулся, мне непривычно было выглядеть его таким рассеянным. Даже тогда, на базе, когда все вокруг взрывалось и полыхало, он вел себя совсем по-другому, – держи.
Он протянул мне конверт, в котором лежал паспорт и карточка.
Я посмотрела удивленно, но приняла его, пряча в карман брюк. Колени на них стали твердыми от крови, и я думала, что нужно переодеться.
– Максим сказал, что если с ним что-нибудь случится, то я должен передать тебе паспорт и деньги. Ты вольна ехать куда угодно.
– Ага, – кивнула я, но не встала с места. Илья пожал плечами и ушел, оставив меня сидеть дальше, в ожидании результатов.
Операция заняла почти пять часов. Медсестра подходила ко мне несколько раз, пытаясь отправить домой. Мне хотелось сказать, что у меня давно нет дома, что у меня давно нет никого, ради чего я могла бы остаться здесь, кроме странного человека, так нахально влезшего в мою жизнь и теперь борющегося за свою.
Но я молчала, только качала отрицательно головой.
Наконец, из реанимационной вышел врач. Я тут же поднялась, идя к нему быстрым шагом, меня немного вело, кружилась голова, но я старалась не подавать виду.
– Что с ним? – спросила и сцепила зубы, боясь, что заору. По его лицу, уставшему, с короткой густой бородой, вообще не было ничего понятно.
– Состояние крайне тяжелое, – ответил он сурово, – я же говорил ему, что нельзя тянуть… Езжайте отдохнуть, к нему все равно нельзя.
– Подождите, – я остановила врача, поймав его за рукав халата, – а он… он будет таким же, как прежде?
Я вспомнила слова Токтарова, о том, как боялся Максим за ясность своего ума. Врач посмотрел на меня тяжело, я отпустила его халат, пряча руку за спину.
– Если он выживет – это уже хорошо.
Эпилог
Я есть боль.
Я открыл с трудом глаза, щурясь на яркий свет. Сквозь задернутые шторы полосками проникали солнечные лучи, раздражая воспаленную оболочку глаз. Слизистая была сухая, я моргнул несколько раз, но это было больно.
Шевельнул рукой, к которой был прикручен пикающий датчик. Его мерное попискивание отдавалось гулким эхом в голове.
Все казалось сегодня иначе, зрение было таким же расплывчатым, как и раньше, но я ощущал себя по-другому. Я видел образ предмета, разглядывал его, но не мог вспомнить название.
Слово крутилось на кончике языка, но тут же ускользало. Я напрягался, заставляя себя копаться в чертогах разума, но думать оказывалось больно.
Удивительно, но факт.
А еще меня плохо слушались собственные пальцы. Я поднимал руку, пытаясь приблизить к лицу, фокусировал на них зрение, но не мог унять тремор.
Эти усилия отнимали последние силы и я засыпал.
Так продолжалось несколько дней или около того, пока однажды врач не заговорил со мной, а я понял, что он говорит.
Я помнил его. Он был одним из самых сильных в своём деле специалистов. Естественно, ни имени, ни отчества его не отложилось в памяти, я был чист, как после перезагрузки.
Врач сел на край моей кушетки.
– Мы спасли тебя чудом.
Я кивнул. Наверное, это и вправду было чудо, но пока я чувствовал себя плохо. Я не мог говорить, язык меня почти не слушался.
Но я с этим боролся. Я понимал, что должно быть не так – должно быть иначе.
– Ты умный, но ты дурак, Ланских, – сказал он. Мне это не очень понравилось, я не знал почему, но нахмурился.
Хмуриться тоже было больно.
Врач ушел, а я уснул.
А потом пришла она.
Я знал, что когда она приходит, становится лучше. Не помнил лица, когда пытался воспроизвести его по памяти с закрытыми глазами, ничего не получалось. Но когда смотрел на нее, то она мне нравилась.
Красивая. Я не мог сформулировать, что такое красота. Но она ею обладала.
Она смотрела на меня серьезно, вздыхала. Поправила подушку, чтобы было удобнее.
– Спасибо, – сказал я. Получилось не очень понятно, но она замерла, глядя на меня, так близко, что я ощущал запах ее духов.
– Регина, – добавил, ее имя звучало красиво, оно мне нравилось.
– Господи, – она взяла меня за ладонь двумя руками, они были маленькими, мягкими и теплыми, – ну наконец-то. Я думала, ты меня никогда не узнаешь.
А я смотрел на нее, и обрывками всплывали кадры. Она в красивом платье. Раздетая, прижимается ко мне. Темная комната, мы лежим под одним одеялом, окно закрывает матрас. Больница. Квартира, чужой мужчина, и она.
Воспоминаний о ней было много. Сколько она пробыла в моей жизни?
– Ты не уехала, – вспомнил я.
Регина встала, прошлась вокруг моей кровати, я следил за ней взглядом. Она остановилась, откинула назад волосы, и сказала:
– Уехала. Ты же дал мне паспорт, деньги. Свободу. Выехала за пределы города, а потом вернулась.
– Почему? – я откинулся на подушку, устав, воспоминания сжирали слишком много энергии. Мне хотелось с ней говорить, и хоть слова звучали коряво, я радовался, что могу это делать.
– Поняла, что без тебя хуже чем, с тобой, – улыбнулась, подошла, целуя меня в лоб, – отдыхай.
И ни один демон не откликнулся, – я больше не знал, что это такое.
Я несла в руках пакет из супермаркета, ручка порвалась, и я прижимала его к груди. Надо было взять такси, но я решила прогуляться: погода стояла хорошая, был теплый май.
– Регина, – окликнул меня кто-то, я обернулась, неловко перехватив пакет, и апельсины, что лежали сверху, рассыпались, покатившись по пыльному теплому асфальту.
Передо мной стоял Лешка.
Я давно свыклась с мыслью о том, что он жив и никогда не умирал, спектакль, организованный Ланских для меня, вышел отличным. Но видеть Лешку не хотела.
Он стоял на другой стороне дороги, смотрел на меня пытливо. Я отвернулась, собирая апельсины и досадуя, что сбежать не получится, он все равно придет, чтобы поговорить.
Лешка перебежал дорогу, выставив вперед ладонь и заставляя остановиться два автомобиля, я закатила глаза.
– Привет, – он стоял, испытывая неловкость, а я думала, что он, в принципе, чужой мне человек. Я была для него хорошей женой, я думала, что любила его, но по факту – никогда не знала.
– Привет, – кивнула я, поднялась, снова перехватывая пакет и пошла дальше.
– Как дела?
– Леш, тебе чего, а? – не выдержав, я повернулась к нему, – я рада, что с тобой все в порядке, но общаться мы не будем. У тебя есть деньги, что тебе еще надо?
– Я для тебя старался, – нахмурился он, пряча руки в задние карманы, я покачала головой:
– Не для меня, Леш, не для меня. Я отплакала свое, поубивалась, хватит.
– Быстро же ты нашла утешение с Ланских, – он не выдержал, плюнул ядом мне вслед. Я обернулась к нему:
– Да что ты вообще о нем знаешь, Леша?
Но ответа ждать не стала, развернулась и пошла, досадуя, что этот разговор произошел.
Нужно было попасть быстрее домой, чтобы успеть приготовить ужин до приезда Максима.
Я поднялась в его квартиру, бросила ключи на журнальный столик и начала готовить. Прошло пять месяцев с тех пор, как все здесь произошло.
Я не смогла уехать и бросить Ланских. Села в автобус, ехавший в другой город, смотрела, как мелькают улицы за окном, и не чувствовала никакой свободы. Не было радости оттого, что мне не нужно больше скрываться, Максиму теперь было не до меня, Сергей мертв, а Вадима держали люди Токтарова.
Я представляла свою будущую жизнь в красках, и внезапно выяснилось, что ничего интересного в ней и нет. И что жить я начала только тогда, когда появился Максим, растормошивший меня и заставивший сбросить хитиновую шкуру страха. Я вышла из автобуса, поймала попутку и вернулась назад.
Это был сложный период. Максим чуть не умер. Несколько месяцев заняла его реабилитация и восстановление. Его учили ходить заново, заново пользоваться столовыми приборами, чистить зубы, умываться. Он восстанавливался быстро, на удивление всем врачам, – первый прогноз, который я услышала, были совсем не оптимистичными.
Но он справился, этот упертый сукин сын, он не просто восстановился. Он стал еще сильнее.
Его фирма на днях заключила крупную сделку и продала новое программное обеспечение зарубеж.
И мне хотелось по этому поводу устроить небольшой праздник.
Ланских вернулся домой, когда я вынимала из духовки запеченное мясо, по всему дому разносился его аромат, и у меня самой текли слюни.
Он зашел на кухню, остановился в дверях, глядя на меня с улыбкой, затаившейся в уголках губ. Я подошла к нему, снимая с рук прихватки и поднимаясь на носочки, чтобы поцеловать.
– Я скучала.
А он обхватил меня, заглядывая в глаза, и сказал:
– А как я скучал по тебе, Регина, – и мне показалось, что в глубине его зрачков мелькнуло привычное пламя вожделения.
Конец
