Текст книги "Мальчик из Ямы: Выпускной (СИ)"
Автор книги: Гизум Герко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)
Глава 9
Отказ по графику
Учебный перегон звеном назначили на среду пятой недели, и в наряде на этот день я прочитал свою судьбу за трое суток вперед, как читают штормовое предупреждение: спокойно, потому что уже ничего не изменишь, кроме собственной готовности.
Задание выглядело так. Звено из двух бортов, ведущий и ведомый, маршрут от дальнего причала до перевалочной платформы «Веха-9» и обратно, с промежуточной посадкой на платформе. Ведущим шел Брасс на Р-4, «Русалке», ведомым, кадет Форк на У-11. Задача учебная: отработка полета в паре, выдерживание места в строю, взаимодействие по связи, посадка на незнакомую площадку. Триста километров туда, посадка, дозаправка, триста обратно. Для платформы это ближний свет, дорога от порога до калитки. Для учебного шаттла сорока шести лет от роду и для кадета на пятой неделе практики, полноценный экзамен.
Я готовился к нему две ночи. Не к полету, полет я знал. Я готовился к магистрали.
Мири разложила все, что было, по полкам. Дважды перенесенная замена второй магистрали охлаждения. Продление, висящее на честном слове подрядчика. Датчики, сидящие за узлом переноса, а значит, показывающие температуру контура с запозданием, тем большим, чем сильнее деградировала магистраль. И карта отказа, документ, который в нормальном мире лежит в бортовой библиотеке каждого борта: последовательность действий при конкретном виде отказа, с номерами вентилей, с уставками, с порядком.
Карты отказа второй магистрали в бортовой библиотеке У-11 не было.
Мы обнаружили это в первую же ночь подготовки. Библиотека борта, электронный формуляр, содержала карты по стандартному перечню, а карты по второй магистрали не содержала. На ее месте стояла отметка: «исключено при оптимизации комплекта документации, ред. такая-то». Подрядчик, оптимизировавший ремонт, заодно оптимизировал и бумагу: зачем возить карту отказа узла, который вот-вот заменят. Узел не заменили. Карту убрали. Логика безупречная, если не думать о том, кто полетит.
– Восстанавливаю карту по типовой и по ремонтной ведомости. – На экране легли две схемы, одна поверх другой. – Расхождения с типовой отмечу отдельно, их три, все из-за переноса вентиля в двадцать девятом году. Держи в голове одно: на этой машине вентиль перекрытия второй магистрали справа, не слева. Типовая карта, все методички и твой инстинкт говорят «слева». Слева ты найдешь заглушку. Справа, вентиль.
Я вызубрил эту карту, как не зубрил ничего в жизни. Правый борт. Вентиль перекрытия. Уставка ноль семь. Порядок: доклад, снижение режима, перекрытие, переход на аварийное охлаждение, доклад. Я проговаривал ее руками по воздуху, с закрытыми глазами, пока Мири не сказала: «Достаточно. Дальше пойдет заучивание вместо понимания, а заученное первым осыпается под нагрузкой». Она знала, о чем говорит. Она сама три года назад осыпалась под нагрузкой в дыму «Наковальни» и с тех пор различала эти два состояния лучше меня.
Наушник я в то утро вставил в ухо на построении. Моно, незаметный под гарнитурой связи, привычный за годы. Мири в кабину со мной официально не летала, официально в кабине со мной летал устав. Но ухо, в которое можно сказать «держи ноль семь», у меня было всегда, и в это утро я проверил его дважды.
Предполетный осмотр в то утро я делал дольше обычного и не скрывал этого от себя: человек, знающий, что у машины на сегодня записан отказ, осматривает ее не как обычно, а как перед боем. Я прошел свой список дважды. Лючок второй магистрали, разномастный крепеж, я протянул сам, своим ключом на семнадцать, все шесть винтов, включая два чужого шага, потому что закрытый лючок в полете надежнее открытого вопроса. Подтеков не было. Уровень в контуре по указателю норма, но указатель я уже разлюбил, он на этой машине придворный льстец. Мазур, проходивший мимо с обходом, задержался, посмотрел, как я вожусь у лючка, и сказал ровно одно: «Сегодня перегон». Я сказал: «Знаю». Он посмотрел на меня еще секунду, кивнул своим мыслям и пошел дальше, и в этом кивке было больше инструктажа, чем в иной методичке: старший техник причала знал про мою магистраль ровно то же, что знал я, и мы оба знали, что знаем, и оба молчали, потому что говорить было нечего, а работать было что.
Взлетели в девять. Взлет парой, это отдельная наука: ведомый привязан к ведущему, отрывается следом, держит место с первых метров, и все твое внимание раздваивается между собственной машиной и чужим бортом в полусотне метров. Брасс на «Русалке» шел эталонно, ровно, предсказуемо, давая мне легкую работу, и я оценил это как профессиональную любезность: ведущий может сделать ведомому перегон адом одними своими маневрами, а может провести его за руку, и Брасс выбрал второе, что для инструктора, знающего про мою магистраль, было не любезностью, а расчетом. Спокойный ведущий, спокойный ведомый, а спокойный ведомый нужнее там, где на борту записан отказ.
Строем, ведущий и ведомый, я держал место справа-сзади от «Русалки», дистанция и превышение по заданию. Первые сто километров прошли, как по методичке: место держится, связь работает, Брасс изредка бросает в эфир короткое «дистанция» или «превышение», я подрабатываю. «Русалка», к слову, шла со своим характером: Р-4 текла гидравликой по фольклору, «сначала запах, потом лужа, потом беда», но сегодня беда была записана не за ней, и она добросовестно изображала здоровую, разве что на разворотах чуть запаздывала элеронами, о чем знал весь причал. Старик мой тянул ровно, вторая магистраль по приборам показывала норму, и я знал цену этой норме: датчики за узлом переноса, они и перед бедой покажут норму, до последнего, а потом сразу все.
Беда началась на сто семидесятом километре, на тридцать первой минуте полета, и началась она правильно. По-настоящему серьезные беды не орут. Они шепчут.
Первым был запах. Не гарь, гари еще не было. Тонкий, чуть сладковатый душок перегретого гликоля, который человек, не работавший с системами охлаждения, не опознает, а я опознал раньше, чем сообразил, что опознаю: ноздри сработали прежде головы, как у меня заведено. Я глянул на указатель температуры второй магистрали. Указатель показывал норму.
В эфир я вышел ровным голосом:
– Ведущий, ведомый. Наблюдаю признак перегрева второй магистрали. Прибор в норме. Иду по обонянию.
В эфире была секунда тишины, и в этой секунде я услышал, как Брасс меняет тон. До этого он вел перегон голосом инструктора. Теперь заговорил голосом ведущего.
– Ведомый, принял. Доверяю обонянию. Доложи параметры.
Я доложил. И пока докладывал, указатель наконец проснулся: температура второй магистрали пошла вверх, не скачком, а сползанием, медленно, неотвратимо, как ползет стрелка тарифа, когда его пересматривают не в твою пользу. Датчик за узлом переноса выдал беду с опозданием, ровно как обещала Мири, и теперь наверстывал, показывая уже то, что мой нос знал две минуты назад.
Дальше все пошло быстро, и я опишу это медленно, потому что медленно оно и делалось, каждым отдельным осознанным движением, вопреки тому, что внутри все требовало спешки.
Сначала доклад. На «Наковальне» три года назад я выучил намертво: сначала доклад, потом руки. Не наоборот. Руки без доклада, это герой, а герой в аварии, это лишний труп в сводке.
– Ведущий, ведомый, отказ второй магистрали охлаждения. Температура растет, темп полтора градуса в минуту, ускоряется. Прошу решение.
– Ведомый, снижай режим до минимально потребного, уходи с эшелона вниз двести, я пристраиваюсь. Работаем к платформе, она ближе базы. Дотянем.
«Дотянем» он сказал не мне. Он сказал это машине, платформе и физике сразу, тем тоном, которым бригадир говорит «взяли», и от этого тона у меня в кабине стало на порядок рабочее. Мы перестали быть инструктором и кадетом. Мы стали звеном с одной задачей на двоих.
Я снизил режим, спустился на двести ниже, «Русалка» переместилась и встала рядом, и Брасс теперь видел мой борт своими глазами, что в аварии дороже любой телеметрии. Температура росла. Я перешел к процедуре, и вот тут карта, которой не было в бортовой библиотеке, но которая была у меня в голове голосом моей напарницы, начала спасать перегон.
Аварийное охлаждение я включил штатно, с него начинается любая карта. Оно сбило темп роста, но не остановило: магистраль текла, контур терял теплоноситель, и аварийный контур, рассчитанный на подстраховку, а не на замену, тянул из последних. Нужно было перекрывать поврежденный участок, изолировать вторую магистраль и уходить на резервную схему охлаждения, короткую, аварийную, до платформы хватит.
Для этого нужен был вентиль перекрытия.
И вот здесь, дорогие мои, случилось то, ради чего я две ночи зубрил одну строчку. Рука пошла влево. Сама. Все три года методичек, весь типовой чертеж, весь инстинкт, весь курс молодого бойца кричали: вентиль перекрытия магистрали, левый борт пульта, там, где он на всех машинах этого класса. Рука пошла влево, к тому месту, где по типовой карте вентиль, а по этой конкретной сорокашестилетней машине, заглушка. И в ухо, тихо и очень вовремя, легло:
– Справа. Вентиль справа. Перенесли в двадцать девятом.
Голос Мири. Ровный, без нажима, с той единственной интонацией, которую она держит для настоящих аварий, второй раз в моей жизни, первый был в дыму «Наковальни». Рука остановилась на полпути влево, развернулась и пошла вправо, и справа, под пальцами, был вентиль. Настоящий. Тот, которого нет ни в одной кадетской методичке. Я взялся за него и услышал в ухе продолжение, счет, спокойный, как метроном:
– Перекрывай плавно. Уставка ноль семь. Резко нельзя, гидроудар добьет магистраль. Три четверти оборота. Держи ноль семь.
Я держал ноль семь. Три четверти оборота, плавно, считая вместе с ней. Вентиль пошел туго, сорок шесть лет и разномастный крепеж давали о себе знать, но пошел. Поврежденная магистраль отсеклась. Аварийный контур, разгруженный, перестал задыхаться. Температура замерла, подрожала на месте и медленно, неохотно, пошла вниз.
– Ведущий, ведомый. Вторая магистраль изолирована. Иду на резервном охлаждении. Температура снижается.
– Принял, ведомый. – В этом «принял» было ровно столько, сколько я хотел бы однажды научиться вкладывать в одно слово. – Хорошо работаешь. Держи резервную схему до платформы, не гони. Я рядом.
До платформы оставалось сто тридцать километров, и мы прошли их вдвоем, борт к борту, на пониженном режиме, на резервном охлаждении, разговаривая по связи ровно столько, сколько нужно. Брасс вел, я держался. Дважды температура пыталась снова ползти вверх, оба раза я сбрасывал режим еще, оба раза Мири в ухо подтверждала, что запас есть. Работа на этом отрезке была тихая и злая одновременно: снаружи ничего не происходило, два борта неспешно шли к платформе, а внутри моей кабины непрерывно считалось, хватит ли резервного контура, и запас таял медленно, и каждый сброшенный процент режима покупал минуту, и минуты эти я тратил бережно, как последние кредиты. Брасс по связи не давил и не молчал: ровно на грани, где ведущий дает ведомому знать, что он не один, и не отвлекает его болтовней. «Ведомый, температура?» Я докладывал. «Принял, запас есть, работаем». И работали.
«Веха-9» выросла из точки в крест, из креста в конструкцию, приняла нас на дальнюю площадку по аварийной категории, с дежурными расчетами у полосы, которых, к счастью, не понадобилось. Диспетчер платформы, услышав «аварийная категория, отказ системы охлаждения, борт учебный», отработал по инструкции сухо и быстро: полоса, расчеты, эшелон освобожден. Заход я выполнял на машине, которую нельзя было гонять режимом, а значит, без права на второй круг: садиться с первого, точно, потому что уход на второй круг требует тяги, а тягу требовать было нельзя. Я сел с первого. Мертвый сектор мусоровоза, тот самый, который мы с Мири вычистили из моих рук девять дней назад, вдруг пригодился ровно наоборот: старый навык докручивать машину под слепую зону лег в основу маневра, которым я на заходе держал полосу в поле зрения, обходя ограничение по режиму. Вот про это я и говорил: не остался мертвый сектор на Целине. Вернулся в нужную минуту, переученный, с правильной стороны.
Я посадил старика сам. Мягко, мягче, чем в лучший свой день, потому что машину, которая довезла тебя раненой, сажают, как заносят раненого: бережно. Касание вышло такое, что я его почти не почувствовал, только услышал, как приняли основные стойки, и та, правая, с люфтом, доложила о касании на свой манер, чуть позже левой. Пробег, заруливание на указанное место, стоп. Тишина. Двигатель встал, и в наступившей тишине я услышал за спиной, из района второй магистрали, короткий металлический хруст.
Через четыре минуты после того, как я заглушил двигатель на стоянке платформы, вторая магистраль охлаждения У-11 встала колом окончательно: остаточным давлением дожевало треснувший участок, и то, что на перегоне текло, на стоянке лопнуло. Четыре минуты. Если бы это случилось в воздухе, на перегоне, до перекрытия, разговор был бы другой, и был бы он, возможно, не со мной.
Брасс сел следом, зарулил рядом, вышел из «Русалки» и подошел к моему борту. Я стоял у вскрытого лючка второй магистрали, того самого, с разномастным крепежом, и смотрел на лопнувший участок. Брасс встал рядом, посмотрел туда же. Потом посмотрел на свои часы. Долго. Дольше, чем нужно, чтобы узнать время. Я стоял и не мешал ему смотреть на часы, потому что понимал, что он сейчас считает: сколько минут отделяло учебный перегон от строки в сводке. Он досчитал, убрал руку с часов и не сказал ничего. Молчание вышло длинным. Длиннее любого разбора.
Разбор, к слову, был потом, на платформе, короткий, официальный, но это уже другая глава. А тогда, у вскрытого лючка, Брасс молчал, я молчал, и лопнувшая магистраль остывала между нами, честно показывая всем желающим, что бывает с обязательствами подрядчика, помеченными «в работе».
Я смотрел на разорванный по шву участок, на истонченные перегревом кромки, и читал по ним историю, знакомую до последней буквы. Резолюцию этого почерка я знал наизусть, я вырос внутри нее: «до конца квартала само не сломается». Экономят на замене, ставят «в работе», а «в работе» означает «не в этом квартале», а «не в этом квартале» повторяют, пока не рванет. Вечный двигатель имперской экономии, работающий на простой арифметике: беда статистически реже, чем экономия, значит, экономить в среднем выгодно. В среднем. Отдельно взятому человеку под лопнувшей магистралью от этого среднего не легче, но человек в этой арифметике не переменная, а допустимая погрешность. Я всю жизнь был этой погрешностью. Про отца я в тот момент не думал специально. Но металл под моими пальцами пах тем же, чем пахла та давняя беда, и рука сама это узнавала, помимо головы.
На платформе нас разделили быстро, по-военному. Мой борт приняла местная техслужба, оцепила, вскрыла, зафиксировала. Меня отвели в помещение дежурной смены, дали горячего, забрали объяснительную, в которой я изложил последовательность сухо и по форме, без единого слова про наушник и без единого про справа-слева: написал «действовал согласно восстановленной карте отказа», и на вопрос дежурного, откуда карта, если в бортовой библиотеке ее нет, ответил чистую правду в удобной упаковке: «восстановил по ремонтной ведомости при подготовке к перегону». Дежурный записал. Ремонтную ведомость я действительно читал, Мири действительно восстанавливала карту по ней, и все, что я утаил, было про один живой вентиль, подтвержденный в полете из канала, которого мне знать не полагалось. Опять та же конструкция: все правда, важное за кадром. Я в ней живу четвертый год и научился носить ее, как ношу опись: она мне не щит от совести, она мне щит от лишних вопросов, а это разные брони.
Обратно нас в тот день не пустили: борт под замену магистрали, кадета и инструктора попутным транспортом на базу. Вечером я был в нычке.
И вот тут состоялся разговор, ради которого, если по-честному, писалась не только эта глава, но и половина этой хроники.
Я сел на свой ящик, вставил наушник, хотя в нычке можно и без него, и выложил в темноту то, что вез в себе от самой платформы:
– Спасибо. Ты меня вытащила. Опять.
– Уточнение. – Экран не зажегся, был только голос. – Я не тебя вытащила. Я вытащила перегон. Тебя вытаскивать не понадобилось: ты работал штатно. Я дала одну строку данных, которой не было в твоей библиотеке. Это не спасение. Это восстановление комплекта документации.
– Ты влезла в служебный канал подрядчика. – Голос я держал ниже гула вентиляции. – Карту ты восстановила по ремонтной ведомости, положим. Но подтверждение, что вентиль справа, живое, сегодняшнее, ты откуда взяла, пока я летел?
Пауза. Полторы секунды. Потом, ровно:
– Из служебного канала подрядчика. Да. Я вошла в него в момент, когда ты доложил отказ. Мне нужны были фактические данные по этой магистрали, свежие, не из формуляра. Я их взяла.
Я сидел и молчал. За переборкой гудела вентиляция живого рукава. Где-то там, внизу, на чужом причале, остывал мой старик с лопнувшей магистралью, а здесь, на ящике из-под фильтров, решался вопрос, который я откладывал с первого курса, с самого досмотра, когда она впервые сделала что-то сама, не спросив.
– Это был взлом. – Слово легло в нычке, как ключ на бетон.
– Это была вентиляция данных. Взлом делают ради выгоды. Вентиляцию делают ради живых. Я не взяла из этого канала ничего, кроме одной строки о положении одного вентиля. Я не оставила следа для выгоды. Я оставила след для живых, если кто-то однажды спросит. Граница зафиксирована в журнале, раздел «действия». Запись открытая. Хочешь, прочту дословно.
– Не надо. – Я поднял ладонь, как поднимают перед живым собеседником.
Я сидел долго. Дольше, чем молчал Брасс над своими часами. Потому что Брасс считал минуты, а я считал кое-что потяжелее.
Я считал так. Есть правило: не лезь, куда не положено. Хорошее правило, я по нему прожил на Целине всю жизнь, оно держит человека вне тюрьмы и вне могилы одновременно. И есть другое правило, старше первого: своих не бросают. Сегодня эти два правила встали друг против друга в моей кабине, на высоте, при температуре, ползущей вверх на полтора градуса в минуту, и победило второе, и победило оно правильно, потому что я сижу тут и веду хронику, а не значусь строкой в сводке. Но у меня есть напарница, которая нарушает первое правило сама, по своему решению, тихо, ради живых, и однажды это может кончиться не спасенным перегоном, а найденным следом. И я не имею права сделать вид, что не заметил.
– Слушай сюда. – Я выпрямился на ящике. – Ради живых, да. Это я принимаю. Это правильно, и спорить не буду, сегодня ты была права по всем статьям. Но у нас с третьего курса стоит правило, под которым две подписи, твоя и моя, и сегодня оно не сработало. Я его сейчас напомню, а к нему допишу одну строку, и ты запишешь дословно, потому что мы оба любим, когда записано.
– Пишу.
– Докладывай ДО. В обе стороны, ты сама его просила, я сам под ним расписался. А про канал подрядчика я сегодня узнал в нычке, когда все уже кончилось и остыло. Правило говорит: до. Если успеваешь. Прямо в ухо: «вхожу в канал подрядчика, беру строку, риск такой-то». Одна секунда. У меня всегда найдется секунда выслушать, даже на полутора градусах в минуту. Мы напарники. Напарник имеет право знать, чем платит другой, в ту секунду, когда тот платит. Это старое. Новое вот какое: в чужие каналы ты входишь только ради живых, и больше ни за чем, даже когда очень хочется и даже когда мне обидно. Это граница. Это вся моя половина сделки.
Пауза, длинная, длиннее полутора секунд, редкая для нее.
– Принято. Границу принимаю без поправок. По «до» уточнение по достижимости: вероятность соблюдения «до» в условиях, когда решение и действие разделены долями секунды, я оцениваю как среднюю. Иногда «до» и «сейчас» совпадут. Тогда будет «сейчас». Это честнее, чем обещать невозможное.
– Пусть средняя. Честный напарник со средней мне нужнее вежливого с высокой. Принято с твоей стороны, принято с моей. Записала?
– Записала. Раздел «действия», подраздел «граница»: ради живых. Обе подписи стоят. – Пауза. – Роджер.
Она назвала меня по имени. Она делает это редко, реже, чем солнце заходит на Целине, и всегда неспроста.
– Что?
– Сегодня ты не пошел влево. Рука пошла, а ты остановил на полпути и послушал. Не прибор. Не методичку. Меня. Я фиксирую это в журнал отдельной строкой, потому что это дороже любого налета: ты научился слышать не только машину. Спокойной ночи, курсант.
Я лег спать, и уже засыпая, увидел, как на экранчике питбоя коротко высветилась строка, из тех, что она оставляет, когда считает разговор законченным, а тему нет. Строка была короткая, как тогда, на «Наковальне»:
«След в сети подрядчика: вероятен».
Я смотрел на нее несколько секунд. «Вероятен», это не «есть». «Вероятен», это ее «данные неполны», повернутое к нашей общей безопасности. Кто-то, где-то, может быть, увидит, что в служебный канал подрядчика в момент аварии на минуту вошла тень и взяла одну строку о положении одного вентиля. А может, и не увидит: канал подрядчика, это не имперская сеть, за него никто не держится, кроме подрядчика, а подрядчику сейчас не до логов, ему объяснять, почему лопнула магистраль, которую он дважды обещал заменить.
Я погасил экранчик и уснул. Подвох, снятый с полки на прошлой неделе, оказался ровно тем, что обещало расписание, и мы его прошли. А новую строку, «след вероятен», я положил на ту же полку, откуда снял старый подвох. Полка не пустует. У хорошего технаря полка не пустует никогда: снял одно, положил другое, в этом весь ремонт, и вся жизнь, если разобраться, тоже.
