Текст книги "Мальчик из Ямы: Выпускной (СИ)"
Автор книги: Гизум Герко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)
Глава 4
Кубрик 4.0
Кубрик четыреста двенадцать, палуба С, к четвертому году превратился в то, во что превращается любое железо, которое долго и правильно эксплуатируют: в систему с устоявшимися режимами. Посторонний, зайдя к нам, увидел бы четыре койки, четыре рундука и уставную пустоту. Свой видел несущие конструкции. Расписание жизни над койкой Марка, дополняемое, как летопись. Фотографию комбайна с приложенной к нему семьей над койкой Дэйва. Чистый лист в рамке над моей. И заправленную по-походному четвертую койку, которая три недели стояла напоминанием, что система у нас неполной комплектации.
Про режимы надо рассказать, потому что без них не понять, что такое кубрик на четвертом году.
Режим первый: блины по воскресеньям. Институт, рожденный еще на втором курсе из ностальгии Дэйва и моей паяльной лампы, к четвертому году был легализован полностью: Дэйв официально числился при столовой «внештатным помощником по оборудованию», имел от Деда допуск к малой плите и по воскресеньям, после ужина, когда кухня уже спит, выдавал на кубрик стопку блинов, толстых, аграрных, из теста, замешанного по рецепту его матери с поправкой на казенную муку. Поправку Дэйв вычислял два года. Ел эти блины весь наш конец коридора, потому что запах блинов, это единственная вещь, которая распространяется по кампусу быстрее слухов.
К блинам прилагалось кино, режим уже этажный. С прошлой зимы по воскресеньям, последние два часа до отбоя, в холле у лестницы крутили голофильмы на моем старом визоре, подключенном к сервисному гнезду терминала. На четвертом курсе я обнаружил, что прихожу туда зрителем. Дежурный с повязкой за лето сменился, а табурет его остался в первом ряду: новый дежурный принял его вместе с повязкой и никого на него не сажал. Стопку чипов за лето пополнил кто-то снизу, половина опять без начала, и когда визор заикался, звали уже не меня: этаж выучился стучать по нему в нужном месте сам. Я садился сзади, у стены, откуда видно затылки и отсвет на потолке. Учредителю при работающем учреждении положено одно, это я уже говорил.
Режим второй: комбайн. Кухонный комбайн столовой, ветеран конкордатской постройки, агрегат размером с торпедный аппарат и характером старого боцмана, я чинил ему подшипники и настроение три года подряд. А этим летом комбайн загорелся опять, тем же узлом привода, я его потушил, а чинил уже Дэйв. По своему конспекту, который вел за мной все эти годы: я чинил, а он записывал. Я простоял рядом всю субботу, руки в карманах, и это была самая трудная работа моего лета. Дед принял узел на слух, приложив половник к кожуху, и сказал мне: «Звук как при тебе». Сказал мне, а говорил про Дэйва: у Деда хвалят изделие, мастеру в лицо похвалы не положено. Звук как при тебе, это, чтобы вы понимали, высшая аттестация, которую выдает Дед. В первый же вечер года Дэйв пересказал эту историю всему нашему концу коридора, с гордостью, которую даже не пытался упаковать в скромность: «Сальник и муфта. Четыре часа», и я при свидетелях пожал ему лапу со всей официальностью. Ученик, который чинит, пока учитель держит руки в карманах, это не потеря заработка. Это закрытый наряд.
Режим третий: кубричная касса. Учреждена на втором курсе после того, как выяснилось, что четыре человека, скидывающиеся на общие расходники не по регламенту, а по настроению, порождают бухгалтерию, от которой у Марка дергался глаз. Теперь касса жила в жестяной коробке из-под ветоши, взносы шли по утвержденной таблице, расходы протоколировались, и раз в квартал проводилась ревизия, на которой Марк оглашал баланс с торжественностью имперского казначейства. Осенняя ревизия этого года заняла шесть минут и завершилась исторической резолюцией: «Остаток два кредита восемьдесят, расхождений ноль, третий год подряд». Дэйв поаплодировал. Я предложил выдать кассе знамя.
Режим четвертый: календарь Марка. Расписание жизни над его койкой, начатое на первом курсе с «выпуск с отличием» и «адъютантская школа», к четвертому году разрослось в документ, которому позавидовала бы плановая служба эскадры. И в сентябре, я упоминал, в нем появился новый раздел, внизу, мелким шрифтом. Теперь я его рассмотрел. Раздел назывался «Распределение: сценарии», и в нем стояло три строки. «Вариант А: штабная линия, вероятность 0,62». «Вариант Б: аналитическая служба флота, вероятность 0,31». «Вариант В: прочее, 0,07». Против каждого варианта, микроскопическими буквами, шли выкладки: какие экзамены тянут какой коэффициент, какая строка листа дает какую очередь. Марк готовился к распределению, как к варп-прыжку: по таблицам, заранее и без иллюзий.
– А седьмая сотая… – Я ткнул пальцем в микроскопическую строку. – «Прочее», это что?
– Это ты. – Марк не оторвался от конспекта и паузы не сделал. – В каждом выпуске, если верить статистике, бывает событие, которое модель не описывает, поэтому я закладываю под него сотую с первого курса. Она ни разу не подводила.
Я не нашелся, что ответить, и внес себя в реестр стихийных бедствий молча.
Режим пятый был мой, и кубрик его терпел, как терпят чужую примету: с уважением и без участия.
По воскресеньям, после блинов, я разбирал ящик и обслуживал имущество. Инструмент, тетрадь, значок, лист, моток синей изоленты. Моток отцовский, тот самый, и расходовать его я по-прежнему не расходовал: на скобе питбоя жил один-единственный виток, намотанный в четырнадцать лет, и раз в год я перематывал его заново, потому что лента старела, а место держала. Марк на втором курсе предложил заменить виток уставной лентой из ремфонда, черной, с допуском и сертификатом. Я попробовал. Уставная слезла через декаду. Отцовская держалась от перемотки до перемотки, год за годом.
– Статистически… – Марк внес что-то в свои таблицы. – … я обязан признать превосходство метода.
Из-под койки, где Дэйв возился с рундуком, донеслось:
– Метод простой. У нас в деревне так же: если держит, значит правильное.
А на третьей неделе четвертого года я сделал с питбоем то, что откладывал три года, и сделал потому, что впереди была практика, а в кабину учебного борта влезают боком.
Десять кило на ремне в кубрике никого не смущают: в кубрике ты сидишь. На перегонах в доках я возил их в кабине два года и терпел, но на практике садиться в кабину предстояло по нескольку раз за смену. Десять кило в кабине учебного борта, куда влезаешь боком, это уже не имущество, а вторая мысль на каждом движении, и мысль неудачная. Я взвесил вопрос дважды, один раз честно и один раз с надеждой, и оба раза вышло одинаково.
Питбой мой на девять десятых был пустой. Корпус-скоба, броня по кругу, шесть гнезд под модули, и из шести пять пустовали с того самого дня: модули вынули штатным инструментом задолго до меня, аккуратно, по описи, и увезли. Четыре года я носил на себе броню вокруг воздуха.
Резал я его в мастерской при столовой, ночью, по допуску, который выпросил у Деда под предлогом курсовой, и Дед, подписывая, спросил только, не буду ли я жалеть. Я сказал, что жалеть буду утром, а таскать буду всю жизнь, и он допуск подписал. Я убрал пять посадочных мест, срезал броню там, где она защищала пустоту, оставил скобу по силовому периметру и вокруг ядра. Экранный блок и разъемы не тронул: они и есть лицо документа, их трогать нельзя.
К утру он весил четыре с небольшим и стал плоским.
Мири сопровождала процедуру комментариями, которые я целиком приводить не буду, потому что половина была про хирургию, а вторая про доверие. Приведу вывод, выданный, когда я закончил и надел его обратно:
– Ощущение странное. Дом тот же, стен меньше. Рекомендую впредь не делать так без предварительного уведомления за декаду.
– Уведомляю: следующий раз лет через пять.
– Принято. Внесла в план.
Легенда от диеты не пострадала, а окрепла. «Терминал армейского образца, утиль, восстановлен владельцем» до той ночи держалось на честном слове и трех наклейках. После нее любой человек с глазами видел, что имущество и правда резаное, паяное и восстановленное владельцем, и вопросов делалось меньше, а не больше. Правду, оказывается, тоже можно предъявлять как документ. Надо только правильно выбирать, какую именно.
Так мы жили три недели четвертого года, тремя четвертями штатной комплектации, и на исходе третьей недели, в четверг, система вернулась к полному составу.
Я шел с самоподготовки и еще от поворота увидел, что дверь кубрика приоткрыта, а изнутри горит свет, которого никто из наших в это время не жжет. Внутри, у четвертой койки, спиной ко входу, стояла Мери и распаковывала сумку.
– О. – Я остановился в дверях. – С возвращением.
– Привет, Форк. – Она не обернулась.
И я, еще ничего не разглядев толком, уже услышал, что она другая. У человека, три года прожившего с тобой в одном кубрике, голос знаешь, как звук родного двигателя: не тембр, а обороты. Обороты у Мери стали ниже. Раньше она говорила короткими очередями, экономно, но быстро, с готовностью в любой момент оборвать. Теперь слова выходили ровно, с запасом, как у человека, который знает, что его дослушают. Так говорят не кадеты. Так говорят люди, у которых в подчинении что-то было.
Потом я разглядел остальное. Форма на ней была уставная, наша, но под формой, на спинке стула, висела гражданская куртка, и ткань этой куртки я оценил на глаз, как оцениваю металл: не по блеску, по выделке. Такая ткань на Целине не встречалась ни в одном каталоге, до которого я дотягивался. Сумка, из которой она распаковывалась, имела фурнитуру, которая работала бесшумно. Все на ней и при ней стало тише и дороже, вот самое точное, что я могу сказать: тише и дороже.
Обмен, с которого она вернулась, назывался в документах «корпоративная образовательная программа», и больше о нем не знал никто и ничего. Уезжала она на такие программы третий раз за три года, каждый раз через объявления, которых никто, кроме нее, не видел, и возвращалась каждый раз с этой своей новой тишиной, докрученной еще на пол-оборота.
На следующий день я увидел ее на галерее над доками, одну, у обзорного остекления. Она стояла и смотрела вниз, на кампус: на доки, на переходы, на муравьиную разгрузку у третьего причала, на всю нашу махину, которая три года была для нас миром, границы которого еще поискать. Я встал рядом, по соседской привычке, и с минуту мы смотрели вместе. Разгрузка шла с нарушением: строповщик у третьего причала вешал контейнер за две точки вместо четырех, и я следил за ним с профессиональным неудовольствием. Что видела она, я не знал, но выражение у нее было то самое, которое я потом искал, как подобрать, и подобрал только к ночи: так смотрят на макет. На хороший, подробный, любовно сделанный макет, у которого где-то там, снаружи, есть оригинал. Три года назад кампус был для Мери оригиналом. Что теперь было оригиналом, она не сказала, а я не спросил. У нас с ней вопросы всегда были товаром штучным.
– Строповщик. – Голова ее не повернулась ни на градус.
– Вижу. – Я тоже не повернул головы. – Две точки.
– Доложишь?
– Крикну снизу, когда пойду. Быстрее, чем рапорт.
Она кивнула, коротко, одним подбородком, и ушла. А я остался с открытием: она тоже увидела строповщика. Раньше она видела людей насквозь, а грузы были не ее профиль. Чему их там учат, в этой ее корпоративной программе, подумал я. И полка моя скрипнула, принимая мелочь на хранение.
Это было назавтра. А в тот, первый вечер она закончила с сумкой, повернулась и осмотрела кубрик. Осмотрела, это точное слово: прошлась взглядом по койкам, по расписанию Марка, по фотографии комбайна, задержалась на моем чистом листе в рамке. И вот тут я увидел то, что потом записал в хронику дословно, потому что формулировка пришла сразу и лучше не стало. Она смотрела на наш кубрик, как весовщица на лом: без злости, без нежности, по прейскуранту. Три года назад она смотрела так на людей. Теперь так смотрелось на все, включая стены.
На листе взгляд стоял дольше всего, секунды три.
– Первая строка?
Не «что это». Сразу ответ, в форме вопроса, только для протокола.
– Первая строка.
Она кивнула, как кивает весовщица, занося цифру в ведомость, и стала заправлять койку. По-уставному, кстати, без единой ошибки: что бы там ни было на ее обмене, уставную заправку оно не стерло.
Ужин в тот вечер был институтом номер один: возвращение члена кубрика по нашему, сложившемуся за годы протоколу отмечалось совместной трапезой в столовой, за нашим столом, тем, что у колонны. Дэйв по такому случаю выпросил у Деда добавочный паек «по случаю прибытия личного состава», Дед выдал и передал Мери привет в форме двойной порции, Марк подготовил три вопроса про структуру корпоративного обучения, а я нес свою обычную вахту: слушал.
Про «Орион» Мери рассказывала скупо, но без секретности: кампус корпорации на орбитальной станции, учебные модули, стажировка при отделе. Каком отделе, не уточнила. Марк спрашивал про методики, она отвечала про методики. Дэйв спросил, как кормят, она сказала: «По меню», и Дэйв завис над этой формулировкой, как над неисправностью: столовая, где выбирают, не помещалась у него в картину мира.
– Погоди. – Ложка легла на стол, а у Дэйва это высшая степень интеллектуального усилия. – А если ты выбрал, а оно кончилось?
– Не кончается.
– А если все выбрали одно?
– Посчитано заранее.
– А кто считает?
– Система. – Слово легло так ровно, что мне послышалась интонация, которой я тогда не подобрал названия. Теперь подобрал бы: так говорят о начальстве, которое видели лично.
Дэйв покачал головой и вернулся к ложке. Мир, где еду считает система и она не ошибается, был для него страшнее любых баек про Древних: у баек хотя бы совесть есть, они врут. Марк, наоборот, слушал про «посчитано заранее» с видом паломника, которому описали землю обетованную. Два моих соседа, две реакции на один и тот же мир, и оба, что характерно, честные.
А потом Марк, дожевав, спросил то, что у него, видимо, стояло в списке вопросов третьим, после методик:
– А порядок распределения у корпоратов? Я его в открытом доступе не нашел, то есть по рейтингу, как у нас?
И Мери отложила вилку.
Я этот жест отметил, потому что Мери никогда ничего не откладывала: она из тех, кто доедает под любой разговор, экономя такты. А тут отложила, посмотрела на Марка, потом на меня, потом снова на Марка, и выдала единственную за весь ужин развернутую лекцию о внешнем мире. Лекция уложилась в четыре предложения.
– По рейтингу. Только рейтинг не тот. Балл вторым. Первым: кто за тебя распишется. Поручители.
За столом стало тихо, ровно на два такта, а потом заговорили все трое сразу, и по тому, что и как сказал каждый, можно было писать наши характеристики, не сходя с места.
Марк отреагировал формулой. Статистика выпусков в открытом доступе, шесть лет, корреляция строки листа с категорией назначения устойчивая, коэффициент до третьего знака, никакие «поручители» в модели не значатся, а если бы значились, дисперсия была бы другой. Он оттарабанил это на одном дыхании, со ссылкой на собственную таблицу, и закончил вердиктом, окончательным, как штамп: «У корпоратов, может, и так. У Империи рейтинг решает».
Дэйв отреагировал по-крестьянски, то есть сразу про справедливость.
– Да ну. – Он даже головой помотал, отгоняя. – Это же Академия. Тут по-честному. Вот у нас на луне, если ты комбайнер лучший, ты и есть лучший, хоть ты чей сын. А тут тем более: тут же Империя смотрит.
И в этом «тут же Империя смотрит» было столько чистой веры, что перебивать его никто не стал: такие конструкции не разбирают при владельце.
А я не отреагировал никак, и это тоже была реакция, я знал это уже тогда.
Потому что я с Целины. Я вырос у окна тарифной конторы и выучил до всякой Академии: у каждой опубликованной сетки есть приложение, которое не публикуют. Не потому, что прячут. Потому, что его никто не спрашивает. Слово «поручители» легло у меня в точности на старую целинскую разметку: на графу, которой нет в бланке, но по которой считают. Оно легло, звякнуло и встало по размеру, и я это услышал.
И выбрал не поверить.
Я хочу записать это в хронику честно, потому что дальше эта запись будет стоить дорого. У меня были все данные. Слух, натренированный на «есть, но не про тебя писано». Мери, которая слов на ветер не бросала ни разу за три года. Пустая строка «распределение» в расписании, без даты и регламента. Я сложил все это, взвесил, и положил на дальнюю полку, а на ближнюю положил другое: первая строка, красный диплом, право первого выбора, черным по белому, при секретаре, с подписью. У меня в планах стояла первая строка, и правила, по которым она разыгрывается, были опубликованы. Я выбрал играть по опубликованным. Не потому, что поверил Марку больше, чем Мери. Потому, что во вторую дверь я играть не умел, а признаваться себе в этом за девятнадцать недель до финиша не хотел.
Инженер, который знал про люфт и не пошел щупать, не может потом писать в рапорте «отказ произошел неожиданно». Запомните эту формулировку. Она нам понадобится.
Ужин доехал до компота, разговор ушел на безопасные территории: практика через семь недель, чей поток в какую смену, правда ли, что в этом году дают налет на живом железе больше прошлогоднего. Обычный гул выпускного курса, в котором слово «поручители» растворилось, как капля флюса в ведре воды: попробуй потом докажи, что она там была. И только Мери больше не сказала за вечер ни одного слова сверх тарифа. Она смотрела на нас, троих граждан своей бывшей страны, спокойно и по прейскуранту, и что стояло у нее в ведомости против каждого, знать было нельзя.
В воскресенье институт блинов отработал первый раз при полном составе, и по этому воскресенью было видно, как система принимает деталь обратно на посадочное место. Дэйв ушел к малой плите, едва столовая сдала ужин, через полчаса от плиты пахло на три коридора, и к нашему столу, как всегда по воскресеньям, потянулась очередь соседей с встречными подношениями: кто с сахаром, кто с банкой домашнего повидла, присланного с чьей-то луны, кто просто с уважением. Дэйв правил раздачей, как вахтенный офицер: первый блин Деду, святое, дальше кубрику, дальше очереди по старшинству подношений. Мери села на свое старое место, спиной к переборке, лицом к залу, взяла блин, съела его молча, по-рабочему, и на второй сказала единственную фразу за весь поздний стол: «У них таких нет». Дэйв просиял, как прожектор. «У них», отметил я про себя, уже означало не «в столовой», а «в том мире», и по этому «у них» выходило, что мир тот блинами небогат, чем бы он ни был богат еще.
Марк за тем же столом осторожно, вторым заходом, вернулся к теме поручителей, с новой таблицей наперевес: он за выходные прогнал статистику еще раз, с разбивкой по категориям вакансий, и корреляция держалась. Мери выслушала его выкладки не перебивая, доела блин и ответила вопросом, который я записал в тетрадь в тот же день:
– Твоя статистика видит, кто какую вакансию получил. А кто на какую не был допущен, она видит?
Марк открыл рот. Закрыл. Посмотрел в свою таблицу так, как я смотрю в схему, где обнаружился элемент без обозначения. Статистика отказов, сказал он наконец, в открытых данных не публикуется. «Вот именно», сказала Мери, и на этом лекция номер два закончилась, не начавшись. Дэйв разливал чай и в высокие материи не лез: у него блины подходили к концу, а очередь нет.
С Красом мы пересеклись в начале следующей недели, в столовой, в очереди на раздачу.
Про Краса за три недели четвертого курса надо доложить отдельно, коротко: война кончилась. Не миром, войны такие миром не кончаются, а как кончается пожар, у которого выгорело топливо. Мы отвоевали свое на первом курсе, отпакостили на втором, на третьем воевать стало некогда обоим, и к четвертому от всей кампании остался один действующий фронт: верх учебного рейтинга, где мы с ним шли первым и вторым с переменным зазором. Это была уже не вражда. Это было спортивное расписание.
Он стоял в очереди передо мной, взял поднос, покосился, увидел меня и произнес, глядя не на меня, а на раздачу, тоном человека, справляющегося о погоде:
– Форк. Вторая строка не жмет?
– Примеряю первую.
– Смешно. – Крас забрал с раздачи свою двойную кашу.
И мы оба, к обоюдному, я уверен, неудовольствию, действительно усмехнулись. Одновременно, коротко, по полсантиметра усмешки на брата. Три года назад за такой обмен в этой же столовой платили бы нарядами обе стороны. Теперь это был протокол о намерениях: сезон открыт, счет ноль ноль, желаю здравствовать. Он забрал поднос и ушел за свой стол, я за свой, и вслед ему я подумал то, что думаю про него с «Наковальни»: способный, сволочь. Если бы система выдавала ему все авансом просто за фамилию, было бы проще. Она выдавала ему за фамилию только уверенность, а остальное он брал сам, и в этом состояла вся неудобность Ливена Краса как оппонента.
Для протокола, раз уж зашла речь: по итогам третьего курса зазор между нами в сводном рейтинге составлял сотые доли, и знак этого зазора менялся четырежды за год, как знак у плохо заземленного потенциала. Свиты у него не было никогда. К четвертому курсу рассосались и чужие: наследственным кадетам на выпускном курсе стало не до свит, у них у самих начался сезон охоты. Крас ходил один, работал, по слухам с его потока, как проклятый, и в столовой брал двойную кашу, как простой смертный. Война наша, повторю, выгорела. Оставался счет. Счет я уважаю: он, в отличие от войны, величина измеримая.
Отбой в кубрике четыреста двенадцать проходит по годами отлаженной процедуре: Марк сверяет завтрашний день с расписанием, Дэйв засыпает на середине этой сверки, я дочитываю свое, Мери гасит свет со своей стороны, потому что выключатель исторически за ней. В тот вечер процедура прошла штатно, свет погас, кубрик затих, и я уже уходил в сон своим коротким туннелем, когда из темноты, с четвертой койки, раздался голос.
Голос был ровный, негромкий, ни к кому не обращенный. Так говорят не соседям. Так говорят в протокол.
– Кстати. В «Орионе», на моем этаже, висел список выпускников вашего курса. Двух фамилий там не было заранее.
Тишина. Дэйв всхрапнул и развернулся. Марк, я слышал, перестал дышать над своим планшетом.
Марк первым нашел голос:
– Каких фамилий?
Ответа не было. Мери спала или считала, что разговор окончен, что в ее исполнении одно и то же.
Я лежал лицом к своей переборке, смотрел в темноту, где над головой висел чистый лист в рамке Дэйва, и делал то, что умею лучше всего: считал. Список выпускников нашего курса, висящий в корпорации за месяцы до распределения. Список, в котором двух фамилий не было заранее. Не «вычеркнули». Не было заранее. То есть кто-то, где-то, задолго до всякого листа, уже посчитал наш курс по своей ведомости, и в этой ведомости у двоих из нас стояло что-то, что делает фамилию лишней в списке.
Вариантов, чьи это фамилии, у меня было четыреста двенадцать минус те, за кого я мог поручиться. Поручиться я мог за одну.
Свою я в этих прикидках держал с самого начала и даже не делал вид, что это паранойя.
Спал я в ту ночь по целинской норме, четыре часа, и проснулся за четыре секунды до сигнала, как всегда. Только на этот раз я проснулся с готовой мыслью, дозревшей за ночь, как дозревает к утру правильно поставленная эпоксидная заплатка. Мысль была простая. Слово «поручители» я положил на дальнюю полку. Но полка, я ее знаю, у меня память на полки. Полка не выбрасывает. Полка хранит до востребования.
В то же утро я застал Марка у его календаря. Он стоял перед разделом «Распределение: сценарии» с карандашом и стоял, по моим прикидкам, давно: чай рядом с ним успел остыть до комнатной. Пока я собирался, он дописал внизу раздела четвертую строку и отошел, как отходят от свежего шва, проверяя. Я прочел, проходя. «Вариант Г: факторы вне модели». Вероятности против этой строки не стояло. Для Марка строка без вероятности была то же, что для меня деталь без маркировки: он ее вписал, но смотреть на нее ему было физически трудно. Заметив, что я прочел, он повернулся к своей таблице, как оправдываются перед начальством:
– Это резервная строка, я обдумал ее ночью и завел только что, поскольку статистически она не подтверждена.
– Понял. А зачем вписал?
Марк подумал и ответил честно, как отвечал всегда, когда его спрашивали про метод, а не про мнение:
– Потому что источник надежный. В модели нет графы под эти данные. Значит, неверно посчитана графа, а не данные. Я завел строку и жду подтверждения.
Я запомнил формулировку: она была лучше половины лекций этого кампуса.
И что-то мне подсказывало, что востребование придет по расписанию, в ту единственную строку года, у которой не было даты.
