Текст книги "Мальчик из Ямы: Выпускной (СИ)"
Автор книги: Гизум Герко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)
Глава 10
Рекомендация
Разбор перегона состоялся на платформе «Веха-9» на следующее утро, куда нас с Брассом вернул первый борт снабжения, и был он короткий, деловой и абсолютно предсказуемый, чем и ценен для хроники: по нему видно, как Империя разбирает то, что чуть не стало трагедией, а стало учебным эпизодом.
Комиссия собралась из трех человек: представитель платформы, представитель летной части и Брасс как инструктор перегона. Заседали в том же помещении дежурной смены, где я накануне писал объяснительную, и вся процедура заняла минут двадцать пять. Сначала техник платформы доложил результат осмотра борта: вскрыли, зафиксировали, участок магистрали лопнул по продольному шву на длине около ладони, характер разрушения усталостный, «типичный для превышения ресурса», следов постороннего вмешательства нет. Последнюю фразу он произнес ровно, но я ее отметил: значит, вмешательство искали. Не нашли, потому что искать надо было не в металле, а в сети, а сеть подрядчика в компетенцию платформенного техника не входит. Меня выслушали, объяснительную приобщили, техническое заключение по борту зачитали. Заключение гласило: отказ второй магистрали охлаждения вследствие деградации, усугубленной несвоевременным выполнением регламентных работ. Действия экипажа признаны грамотными. Борту замена магистрали, подрядчику служебное письмо.
Мне задали три вопроса, и все три я отметил как правильные вопросы, заданные людьми, которые знают дело. Первый: почему пошел по обонянию, если прибор показывал норму. Ответ: потому что датчик стоит за узлом переноса замены, показания запаздывают, а нос не запаздывает. Комиссия переглянулась: про узел переноса они, кажется, услышали от кадета то, чего не было в их бумагах. Второй: откуда знал, что вентиль перекрытия справа. Ответ по заготовке: восстанавливал карту отказа по ремонтной ведомости при подготовке, вентиль перенесен в двадцать девятом, страница четыре. Представитель летной части кивнул одобрительно: кадет, читающий ремонтные ведомости перед перегоном, это в его картине мира редкий и правильный кадет. Третий вопрос задал Брасс, и задал его, это было слышно по интонации, не для комиссии, а для протокола, чтоб легло в дело: «Курсант, вы понимали, что борт мог не дотянуть?» Понимал, ответил я. «И тем не менее действовали спокойно?» Спокойно действовать быстрее, ответил я, паника отнимает такты. Брасс кивнул и попросил занести ответ дословно. Занесли.
Я слушал это заключение и слышал за ним музыку, знакомую по «Наковальне», по всему моему имперскому опыту. Магистраль не заменили дважды, продление выдали под честное слово, кадета посадили на борт с записанным отказом, отказ случился, кадет с инструктором его вытащили, борту дали то, что надо было дать полгода назад, а подрядчику написали письмо. Служебное. Которое он подошьет к тем двум переносам и будет носить, как я ношу опись, для отчетности. Магистраль, выходит, чинили в три приема: два раза бумагой, третий раз мной.
Про три приема я, понятно, вслух не сказал. Я стоял по стойке «смирно» и отвечал на вопросы, а шутку оставил при себе, на полке, рядом с прочим имперским фольклором собственного производства.
Одну вещь по итогам разбора я, впрочем, для себя закрыл. Служебное письмо подрядчику, которым завершилось дело, я в уме дописал до конца, по-целински, зная жанр. Подрядчик получит письмо, распишется в получении, приобщит его к двум своим переносам и в ответном письме сошлется на «объективные производственные обстоятельства» и «отсутствие резерва мощностей ремонтной базы в отчетном периоде». И будет прав по всем бумагам. Потому что в этой переписке нет графы «кадет, который вез борт над бездной». Кадет проходит по другому ведомству, по учебному, где он не пострадавший, а обучаемый, и авария для него не беда, а, как значилось в моей же характеристике, «отработка действий в нештатной ситуации». Отработал. Оценка отлично. Все довольны, и никто не соврал.
Я не злился. Злиться на систему за то, что она система, это тратить заряд впустую. Я просто занес в ту же тетрадь, где живут мои формулы, еще одну строку, короткую: «когда напишу свои списки, поставлю в них графу для того, кто везет». Списки я тогда еще не писал. Но Брасс уже сказал мне про них, а Брасс зря не говорит.
Разбор кончился, комиссия разошлась, и я думал, что на этом четверг и закроется. Но Брасс, собирая свои бумаги, сказал, не глядя на меня, буднично, как говорят «подай ключ»:
– Форк. После обеда зайди в каптерку. Разговор есть.
До обеда оставалось полдня, и я провел их с местной техслужбой у своего борта: раненого старика вскрыли, и я напросился смотреть, как снимают лопнувшую магистраль. Зрелище было поучительное. Участок разрушения, вблизи, рассказывал всю историю честнее любого заключения: продольная трещина по шву, кромки истончены, металл вокруг с той характерной матовостью, которую дает многолетний перегрев на грани. Эту магистраль не убило одномоментно. Ее убивали медленно, два перенесенных квартала, накапливая усталость, пока запас не кончился ровно на середине учебного перегона. Техник платформы, снимавший узел, покачал головой и сказал фразу, которую я записал в тетрадь дословно, потому что лучше не скажешь: «Она не сломалась, парень. Ее доносили». Доносили. Как донашивают обувь до дыры, зная, что дыра будет, и все равно донашивая, потому что новая стоит денег, а старая пока держит. На людях этот принцип тоже работает, подумал я, только там дыра называется иначе.
С того места, где лежал вскрытый старик, была видна дальняя стоянка платформы, и на ней стоял борт, каких я вживую не видел с первого курса. Корвет, флотский, белый, первой категории, с чехлами на дюзах и с часовым у трапа. Он стоял отдельно от всего, что на «Вехе» летало, чинилось и текло, и полоса ему была без надобности: такие уходят вверх с места, воздух им только мешает. Я смотрел на него дольше, чем на свою магистраль, и техник это заметил.
– Флотский учебный. За вашими пришел, он каждый год об эту пору приходит. Постоит, дождется конца вашей практики, заберет человек двенадцать на две недели наверх и привезет обратно с часами.
– А как выбирают эти двенадцать?
– Никак не выбирают, парень. Фамилии с ним прилетают. – Он вернулся к магистрали и сунул мне хомут, подержать.
Я держал хомут и считал. Двенадцать мест на курс в четыреста двенадцать человек. Фамилии прилетают с бортом, а значит, составляют их там, где не лежит мой средний балл и где никто не видел моих рук. Впервые за четыре года я стоял перед списком, про который не понимал, как в него попадают, и это оказалось неприятнее лопнувшей магистрали: с магистралью я хотя бы знал, где вентиль. Я положил это на полку и сам услышал, как она скрипнула.
Обратно на базу мы шли попутным транспортом с грузовой оказией, вдвоем с Брассом, и всю дорогу он молчал, а я молчал вместе с ним, и молчание было хорошее, не тягостное. Раненый борт остался на платформе под замену, и я поймал себя на том, что скучаю по старику, оставленному в чужом ангаре с вскрытым боком, как скучают по товарищу, попавшему в лазарет. Глупое чувство для человека и машины, знаю. Не отменяю. У меня с железом четвертый год как с людьми, а с некоторыми людьми, как с железом, и я давно перестал сортировать эти отношения по видам: работает и работает.
Уже на подходе Брасс, глядя в иллюминатор на вырастающие из степи ангары базы, обронил, ни к кому:
– Хороший борт. Одиннадцатый. Его спишут через год-два, а он всех переживет, вот увидишь. Такие переживают. Спишут по возрасту. Сам не сломается.
Я не знал, про борт он это или про что-то еще. Спрашивать не стал. Некоторые фразы надо просто взять и положить в карман, а расшифровывать после, когда придет их время.
Каптерка инструкторов на дальнем причале, это выгородка при ангаре, три на четыре, стол, два табурета, шкаф с документацией, электрочайник допотопного вида и запах, который я узнал с порога: крепкий чай, машинное масло и бумага. Запах места, где работают руками и головой одновременно. Я в таких местах провел половину жизни и в них отдыхаю лучше, чем в парадных.
Брасс сидел за столом, без красного верха, в одной технической рубахе, и от этого выглядел не инструктором, а просто немолодым летчиком, каких много на любом причале галактики. Он кивнул мне на второй табурет. На столе стояли две жестяные кружки, и он, не спрашивая, налил из чайника в обе. Чай был крепкий до черноты, с каким-то степным привкусом, и это был первый за четыре года в Академии чай, который мне налили не по расписанию довольствия, а по человеческому счету. Я отметил событие про себя как редкое.
– Пей. – Брасс подвинул мою кружку на палец ближе. – И слушай. Говорить буду я, ты кивай.
Я кивнул авансом. Он усмехнулся уголком.
– Вчера ты сделал три вещи. – Брасс грел ладони о кружку. – Первую: доложил отказ до того, как полез руками. Этому учат. Делают немногие: руки в аварии чешутся сильнее языка. Вторую: перекрыл магистраль правильным вентилем на машине, где он стоит не там, где в методичке. Этому не учат вообще. Это либо знаешь, либо нет. Ты знал. Откуда, не спрашиваю. В допуске у тебя этого нет, и я не спрашиваю.
Он отпил. Я держал лицо. В кабине над магистралью я держал его лучше, но и тут справился.
– Третью вещь ты сделал, сам, наверное, не заметив. Ты вел раненую машину так, что она села мягче, чем садятся здоровые. Ты ее жалел. Это, Форк, инженерное, не летное. Инженер с машиной живет. Ты с ней живешь, и это видно с земли невооруженным глазом.
Он поставил кружку, достал из шкафа лист бумаги, настоящей, бланочной, и ручку. Не стилус, ручку, с чернилами, каких я не видел с Целины, где у нас одна была на всю бригаду, для подписей в ведомости.
– Я пишу тебе рекомендацию. – Он снял колпачок с ручки. – От руки. Печатную пишет канцелярия, эту пишу я. Смотри и не мешай.
И написал. При мне, не торопясь, разборчивым почерком человека, который пишет редко, но каждое слово взвешивает. Я сидел напротив и смотрел, как ложатся строки, и читал их вверх ногами, по своей привычке, и первые строки были уставные, про фамилию, курс, практику. А потом пошли не уставные.
«…рекомендую к назначению на суда исследовательского корпуса. Летает, как чинит. Обе половины комплимент».
Обе половины комплимент. Я поднял глаза. Брасс писал дальше, не отрываясь:
– Помнишь, я тебе сказал: летаешь, как чинишь, это комплимент наполовину. Чинишь ты как человек, который не доверяет тому, что летит. В аварии это спасло тебе борт. В обычном полете придерживало: ты машину слушал так внимательно, что забывал ей приказывать. Летчику нужна вторая половина. Наглость. Скажи машине «делай» и не проверяй. Вчера ты ее нашел. Приказал раненой машине дотянуть, и она дотянула. Ты не сомневался. Вот теперь обе половины комплимент. Я это и пишу.
Я сидел и молчал, потому что горло у меня работало ненадежно, а показывать это не входило в мои планы.
А потом я увидел, кому адресована рекомендация.
В верхней части бланка, в графе адресата, стояло название борта. Брасс вписал его первым, еще до текста, и я, читая вверх ногами, добрался до него только теперь.
«Меридиан», исследовательский корвет дальней картографии.
Я перечитал строку. Потом еще раз. Потом еще. Четыре раза я перечитал эти два слова, «Меридиан» и «картографии», и запомнил их так, как запоминают номер, от которого зависит жизнь: намертво, до последней буквы, с интервалами и наклоном почерка. У моей мечты, у той, что три года висела над койкой сначала плакатом, потом чистым листом, у мечты про белые палубы и координаты, которых еще нет на картах, впервые появились имя и адрес. «Меридиан». Корвет дальней картографии. Тот, кто идет по координатам, которых еще нет, и наносит их, чтобы после него шли по готовым. Холодное, честное имя, без пафоса, ровно про то, чего я хотел, сколько себя помню.
– Почему «Меридиан»? – Голос вышел ровнее, чем я ждал.
– У них раз в несколько лет бывает запрос на инженера-стажера. – Ручка не остановилась. – И старшего механика я знаю, мы летали вместе, давно. Пилотов у него хватает. Ему нужен человек, который машину слышит и жалеет. Таких мало. Ты такой. Дальше бумага пойдет сама: рекомендация в дело, при распределении первая строка листа плюс эта бумага, и старший механик «Меридиана» получит, кого просил. Твое дело, Форк, простое. Закрой лист. Возьми первую строку. Остальное сделает бумага.
Он дописал, поставил дату, расписался, размашисто. Потом достал из шкафа копировальный лист, старомодный, и снял с рекомендации копию, вручную, обводя. Оригинал убрал в папку «в канцелярию». Копию протянул мне.
– Копия тебе. Оригинал пойдет по инстанции. Держи копию при себе, но не размахивай. Предъявишь один раз, у доски распределения. До того пусть лежит.
Я взял копию двумя руками. Не из почтения, а потому, что руки сами так взяли: так на Целине берут плату за месяц, обеими ладонями, чтоб не унесло ветром, чтоб не выронить, чтоб всем телом чувствовать вес. Бумага весила граммы. В руках она весила, как весит билет, которого ждал всю жизнь.
Белый корвет с дальней стоянки «Вехи» в эту минуту съехал у меня с полки сам, без скрипа. Двенадцать фамилий поднимутся выше воздуха на две недели и вернутся с часами. «Меридиан» выше воздуха живет. Кому нужна ступенька, когда дают весь дом.
Я стоял и смотрел на строчки, и в голове у меня, помимо счастья, работал еще один процесс, тихий, фоновый, привычный: я читал документ. Профессионально. И профессионально отмечал, что рекомендация написана человеком, который знает цену словам и не бросает их зря. «Летает, как чинит», это не комплимент вообще, это точная характеристика, которую поймет именно тот старший механик, которому она адресована, и не поймет никто лишний. «Обе половины комплимент», это подпись под тем, что человек вырос, дописанная тем, кто рост видел лично. Бумага была не парадная. Бумага была рабочая, как накладная, и от этого настоящая: парадные бумаги я за три года научился отличать от рабочих с одного взгляда, парадные врут украшением, рабочие говорят дело. Эта говорила дело. И дело было про меня.
– Спасибо. – Одно слово. На большее горло не выдало кредита.
– Не мне спасибо. – Брасс убрал папку. – Себе. Я только записал то, что ты вчера сделал руками. Иди, Форк. И вот еще. – Он посмотрел на меня, и во взгляде было что-то, чего я не расшифровал. – Не радуйся раньше времени. Бумага хорошая. Но бумага, это половина. Вторую половину пишут не на причале.
Я не расшифровал. Я нес копию через бетон к развозке двумя руками, и вторая половина, про которую он сказал, прошла мимо меня, как проходит мимо погрузчика подшипник, которому еще рано вставать: слышно, а внимания не хватает, потому что внимание занято счастьем.
Вечером я почти написал матери про «Меридиан».
Сел, включил связь, и уже собрал в голове первую фразу: мол, наметилось, борт-мечта, инженером-стажером, координаты, которых нет на картах. И не написал. Рука остановилась ровно так же, как утром рука в кабине остановилась на полпути влево. Потому что есть примета, целинская, старше меня, старше матери, общая для всех, кто отправляет составы: о рейсе не говорят до трапа. Пока ты не на борту, пока трап не поднят, рейс не твой, а разговорами его не приблизишь, только сглазишь. Я эту примету знаю с детства, я вырос в диспетчерской культуре, где «состав пошел» говорят только когда состав действительно пошел, и ни секундой раньше.
Я отметил за собой примету, как отмечаю все свои движения. И оставил ее в силе. Написал матери про практику, про перегон в осторожной формулировке «был отказ на учебном полете, справились, все целы», про чай в каптерке, не называя, из-за чего чай. Про «Меридиан» ни слова. До трапа.
В нычке я показал копию Мири. То есть не показал, у нее нет глаз, а зачитал адресата и текст, дословно, потому что дословность она ценит.
Она помолчала свои полторы секунды. Потом экранчик засветился строкой реестра:
– «Меридиан». Корвет дальней картографии, класс исследовательский, приписка меняется по программе экспедиций, экипаж штучный. В открытых реестрах борт есть. Данные о вакансиях в открытых реестрах отсутствуют, что нормально: такие вакансии не публикуют, их закрывают по рекомендации. Оцениваю ход как сильный. Рекомендация действующего инструктора плюс первая строка листа, это два независимых основания, они складываются, а не усредняются.
– То есть шансы хорошие?
– Шансы хорошие. – Пауза. – Зафиксировано в журнале. Раздел «заявленные намерения» пополнился адресом. Раньше там стояло «первая строка». Теперь стоит «первая строка и Меридиан». Отмечаю рост конкретности цели. Отмечаю также сопутствующий рост уязвимости: у абстрактной мечты нельзя отнять адрес, потому что у нее его нет. У твоей теперь есть.
– А почему уязвимость? – Тут бы и остановиться, но я не остановился.
– Потому что цель с адресом можно не достичь конкретно. Абстрактную мечту жизнь не отбирает, ее просто откладывают, и человек носит ее дальше, слегка потертую, но целую. Конкретную мечту жизнь отбирает адресно: приходит и говорит, вот именно этого борта, именно этой вакансии, именно тебе, нет. Это больнее. Я не отговариваю. Я фиксирую параметр риска, потому что моя функция, помимо прочего, знать, где тонко. Раньше у тебя было тонко в одном месте, деньги. Теперь стало тонко во втором: «Меридиан». Береги оба.
– Ты умеешь испортить момент.
– Я умею страховать момент. – Поправка легла без паузы. – Это разные функции, они внешне похожи. Внесла отдельной строкой в раздел «события, которые ты еще успеешь испортить». У тебя этот раздел, курсант, самый живой из всех. Спи. Завтра полеты.
Я лег и уснул с копией рекомендации в нагрудном кармане, рядом с копией описи и рапортом о переводе, который так и не понадобился. Три бумаги первой категории хранения. Опись, которая держит меня в правовом поле. Рапорт, которым я просил допустить меня к тому, что и так мое. И рекомендация на «Меридиан», патрон на один выстрел у доски распределения.
Кубрик в тот вечер жил своими орбитами. Дэйв вернулся с практики довольный: его Т-3, добрая машина, прощающая все, довел своего кадета до четвертого допуска без единого замечания, и Дэйв рассуждал о летном деле с основательностью человека, нашедшего вторую после блинов страсть. Марк был сумрачен и считал: его борт средней группы преподнес ему на неделе мелкий отказ, не аварию, но выход за пределы документации, и Марк, впервые в жизни столкнувшийся с тем, что железо не обязано соответствовать паспорту, переживал это как личное оскорбление модели мира. Я слушал их вполуха и держал в кармане копию рекомендации, теплую от тела, и не говорил про нее никому, потому что примета, а еще потому, что счастье, как заряженный конденсатор, лучше держать в изоляции: тронешь раньше времени, разрядится в первого встречного и пропадет зря.
Мери за эти недели практики я почти не видел: у нее шел свой профиль, не летный, какие-то модули по ее корпоративной линии, и в кубрике она бывала наездами, тише обычного. В тот вечер, впрочем, она была, сидела со своим планшетом, и когда Дэйв в очередной раз помянул распределение, подняла голову и сказала в пространство, ровно, ни к кому: «Кто рекомендацию получил, тому совет. Не носите ее в кармане у сердца. Носите в деле. В кармане мнется, а в деле работает». И вернулась к планшету. Я похолодел на секунду: про рекомендацию не знал никто. Потом сообразил, что она не про мою конкретно, а вообще, по своему корпоративному опыту, где рекомендации, видимо, обычный оборотный документ. Или про мою. С Мери никогда не поймешь, знает она то, что говорит, или говорит то, что знает. Копию я, впрочем, на следующий день переложил из кармана в планшет с делами. От греха. Она плохого не советует.
Утром на построении смены Брасс объявил задание на день, обычное, полеты по программе. А после построения, когда смена расходилась к бортам, он придержал общий строй на полсекунды и добавил, буднично, глядя в планшет:
– Да, и по кампусу. Кому актуально. Кафедра электротехники назначила пересдачи выпускного курса. Кто в списке, знает. Дата, через десять дней.
Я знал. Я был в списке с осени, с того вторника, когда лаборант догнал меня у аудитории Рэнны Тал. Пересдача электротехники, на «отлично», без которой первая строка листа оставалась «математически возможной, но не предусмотренной». Пока я летал, изучал магистрали и вытаскивал перегоны, кафедральная стихия дозрела и назначила день.
Через десять дней. Стенд старый. Комиссия просила передать: без фокусов.
Я стоял на утреннем построении с рекомендацией на «Меридиан» в кармане и с пересдачей электротехники через десять дней в расписании, и думал о том, что расписание года, эта бездушная машина, знает свое дело туго: как только у мечты появился адрес, тут же выкатило на дорогу ту единственную кафедру, с которой у меня три года заморожена война. Мечта и хвост всегда ходят парой. Кто ходил по расписаниям, тот знает: их специально ставят рядом, чтоб человек не расслаблялся между.
Ну что ж. Закрыть лист, сказал Брасс. Закрою. У меня теперь была рекомендация на «Меридиан», первая строка в планах и десять дней до войны с кафедрой, которая три года хранит на меня зуб при постоянной температуре. Начнем с электротехники. Патрон в кармане, тетрадь в другом, а войну с кафедрой, как и всякую войну по расписанию, лучше встречать не вовремя, а раньше срока.
