Текст книги "Мальчик из Ямы: Выпускной (СИ)"
Автор книги: Гизум Герко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)
Глава 5
Архивы и байки
Эта глава моей истории будет производственной, предупреждаю сразу. В ней никто не горит, не тонет и не вылетает из Академии. В ней оформляются документы. Если вам кажется, что это скучно, значит, вы никогда не видели, как правильно оформленный документ останавливает беду на дальних подступах, а я видел, и не раз, поэтому расскажу все как было, с номерами форм.
Начнем с ночи, потому что настоящая учеба у меня четвертый год начинается после отбоя.
Ночь в нычке на четвертом курсе выглядела так. Я сидел на ящике из-под фильтров, привалившись к теплой магистрали, питбой стоял на штатном месте, на полке из двух кабельных лотков, и Мири гоняла зачетные сценарии выпускного курса. Доступ к учебным симуляторам и архивам летной подготовки ей полагался, подчеркиваю это слово, полагался: терминал курса выдает материалы любому кадету по учебному запросу, запрос я подавал со своего номера, и все, что приходило, честно скармливалось напарнице. Нелегальной во всей этой схеме была ровно одна величина: скорость. Кадет читает методичку вечер. Мири ела годовой архив за ночь, и от объемов, которые проходили через мой учебный профиль, у любого аналитика встали бы дыбом вероятности. Поэтому объемы мы дозировали: я запрашивал по-человечески, порциями, с паузами, как ест уставший человек, а не как пылесос. Маскировка, как учит устав, это не отсутствие сигнала. Это правдоподобный сигнал.
Сценарии она ела и ругалась. Ругань на зачетные сценарии стала в ту осень жанром наших ночей, и я его записывал, потому что такое не повторяется.
– Сценарий двенадцать, «прорыв конвоя». – Голос был инспектора, принимающего дом у бракоделов. – Противник маневрирует идеально, экипаж не устает, топливо не кончается. Интендантская служба в сценарии отсутствует как класс. Вероятность встретить такого противника в жизни: ноль. Вероятность встретить отсутствие интендантской службы: сто процентов, каждый день. Сценарий переоценивает противника и недооценивает интендантство. В жизни наоборот.
– Запиши в рецензии.
– Записала. Раздел «наблюдения». Он у меня толстеет быстрее прочих.
Про журнал, раз уж он всплыл, доложу, что знал к той осени. Журнал у нее делился на разделы, и названия разделов она выдавала, а содержание нет. «Наблюдения». «События». «Заявленные намерения», самый короткий и самый дорогой в обслуживании, там лежала моя первая строка. И еще какие-то, числом неизвестным. Однажды я спросил, сколько всего разделов. Она помолчала свои полторы секунды и ответила: «Достаточно». Больше я вопросов инвентаризационного характера не задавал: у каждого свой ящик Гейра, и лазить в чужой без приглашения не учат ни на одной сортировке.
Антивирус, вот про что надо рассказать, пока не забыл, потому что это чистый анекдот, а анекдоты в хронике держат температуру.
На первом курсе всем кадетам ставят на личные терминалы штатный пакет защиты, кадетский, урезанный, версии, которая устарела еще до моего рождения. Положено, поставили и мне, прямо поверх Мири, точнее, поверх того, что сканер посчитал «терминалом персональным, армейского образца». Я тогда неделю ходил и потел: думал, пакет начнет копать. Пакет не копал. Пакет спал. А этой осенью, разбирая с Мири профиль перед годом больших запросов, я предложил его наконец снести от греха.
– Отклонено. – Слово легло на экранчик раньше голоса. – Пакет остается.
– Он же тебя сканирует. Раз в неделю, по четвергам.
– Он сканирует то, что я ему показываю. Четвертый год подряд он находит одно и то же: лицензированный модуль учета, две игры и папку «конспекты». Я поддерживаю его находки в актуальном состоянии. Это называется ширма, курсант. Пусть системе будет что проверять. Система, у которой ничего не находится, начинает искать лучше.
Я снял вопрос. В самом деле: самый спокойный проверяющий, это проверяющий, который каждый раз находит ожидаемое. Скучный результат, довольный инспектор. Работает с досмотром, работает с антивирусом, работает, подозреваю, со всей Империей в целом, но это уже не моя тема, у меня допуска нет.
Теперь про день, потому что днем тоже шла жизнь, и в ней была лекция, которую я обязан занести в хронику.
Кафедра связи читала нам курс «устойчивость имперских сетей передачи данных». Лектор, немолодой майор с голосом человека, двадцать лет говорящего в микрофон без обратной связи, вышел к доске и произнес формулу, которую я потом слышал в этом кампусе еще раз десять, от разных людей, с одинаковой интонацией:
– Имперская сеть передачи данных, кадеты, спроектирована с многократным резервированием и неуязвима для внешнего вмешательства. Запишите.
И мы записали. Я записал дословно: «имперская сеть неуязвима». Посмотрел на фразу. Фраза стояла в тетради ровно, уверенно, как забор. Я подумал про досмотр, который видит то, что ему показывают. Про антивирус, который четвертый год находит две игры и папку «конспекты». Про то, что «неуязвима», это не свойство железа, это свойство отчетности. И поставил рядом с фразой, на полях, один знак вопроса. Больше ничего. Знак вопроса, это была вся моя рецензия, и я до сих пор считаю ее исчерпывающей.
Сосед по парте, увидев, спросил, чего это я. Я сказал: конспектирую с резервированием. Сосед не понял, и это тоже было в некотором смысле про устойчивость имперских сетей.
Теперь хребет главы: заявка.
Задача стояла с первой недели, Мири ее сформулировала сама: к летной практике ей нужны были схемы бортов учебного отряда. Не байки, не мои конспекты с округлениями, а документация: силовые схемы, магистрали, паспорта досмотров, перечень допусков. На третьем курсе я бы добывал это по знакомству, через доки, серыми тропами, и добыл бы, но год стоял не тот, чтобы ходить серыми тропами. Год стоял такой, что ходить надо было по белым, громко топая.
И тут выяснилось, что за три года я, сам не заметив, выучил имперский язык до разговорного уровня. Смотрите руками.
Терминал курса, с которого подаются запросы, стоит в холле учебного корпуса, один на поток, и очередь к нему живет по своим законам: перед сдачей работ не протолкнуться, в остальное время пусто. Я пришел в пустое время, в среду, после обеда, и все равно отстоял за двумя страдальцами: первый забыл код формы и листал справочник со скоростью человека, читающего приговор, второй подавал рапорт на замену матраса и завис на поле «обоснование». Я, дождавшись, посоветовал писать «износ критический, эксплуатация невозможна»: формулировка сработала, страдалец убыл счастливый, а я остался с мыслью, что имперские формулы, как ключи из хорошей стали, подходят к неожиданному числу замков.
В порядке подготовки к летно-инженерной практике кадет выпускного курса вправе запросить учебно-методические материалы по профилю практики. Форма двенадцать дробь семь, «запрос учебных материалов», подается через терминал курса, виза руководителя потока, срок рассмотрения десять суток. Я сел и составил запрос, как учили меня три года кафедральные войны: широко в основании, точно в формулировках. «Для подготовки к практике прошу предоставить: технические описания и схемы бортов учебного отряда, эксплуатационную документацию по типам, перечень бортов с отметками о техническом состоянии». И обоснование, мое любимое место: «в целях заблаговременного изучения материальной части и снижения аварийности». Снижение аварийности, это в имперском языке волшебные слова. На них резолюция «отказать» не ложится грамматически.
Руководитель потока, подписывая, посмотрел на меня поверх планшета:
– Форк, вся документация? По всем бортам?
– Так точно. Не знаю же, на какой посадят.
Он хмыкнул, но подписал, потому что возразить было нечем: не знаю же. Логика, дорогие мои, это тоже инструмент, и как всякий инструмент, она любит, когда ее держат правильной стороной.
Через девять суток, на сутки раньше срока, на мой профиль упал пакет: сто сорок мегабайт документации, шестнадцать бортов, схемы, паспорта, перечень. Легально. С регистрационным номером. С припиской «для использования в учебных целях». Я сидел перед этим пакетом и испытывал чувство, которого не испытывал ни разу за три года бумажных войн: бумага сработала не вокруг Мири, не мимо Мири, а НА Мири. Впервые за нашу общую биографию система собственными руками, по собственной форме двенадцать дробь семь, выдала моей напарнице еду. Знала бы она, кого кормит. Хотя, знала бы, недокормила бы, так что пусть.
Ночью был пир. Мири ела документацию молча, часа полтора, только индикатор моргал в темноте нычки, как маяк на дальнем берегу. Я в это время перебирал и чистил инструмент к практике, весь штатный набор из ящика Гейра, плюс ключ на семнадцать, который живет у меня в кармане отдельно от набора, на правах талисмана с трудовой книжкой. Работали мы, стало быть, параллельно, каждый со своей ветошью, и тишина в нычке стояла рабочая, семейная, лучшая из тишин. Потом она сказала:
– Доклад. Шестнадцать бортов. Восемь типов, от учебного шаттла до корвета-тренажера. Возраст парка: от девятнадцати до сорока шести лет. Сорок шесть, это У-11, на нем учили летать, судя по паспорту, еще конкордатских курсантов. Документация полная, спасибо форме двенадцать дробь семь. Замечание одно.
– Давай.
– Перечень бортов с отметками о состоянии. Читай сам. Тебе полезно.
Она вывела перечень на экранчик, и я стал читать, сначала вполглаза, как читают чужой список, а потом так, как читают свой.
Шестнадцать строк. Против каждой, бортовой номер, тип, год, наработка, отметка о состоянии. Первые восемь строк шли с отметкой «исправен, эксплуатация штатная». А дальше начиналось. «Износ повышенный, эксплуатация штатная». «Износ повышенный, эксплуатация штатная, ограничения по перечню». И четыре последних строки, ровным канцелярским шрифтом: «износ критический, эксплуатация по согласованию».
Износ критический. Эксплуатация по согласованию.
Я перечитал эти четыре строки раз, наверное, шесть. Потом спросил:
– По согласованию с кем?
– В документе не указано. – Экранчик подсветил строку порядка. – Указан порядок: рапорт руководителя практики, виза технической службы, продление на квартал. Последнее продление по всем четырем бортам: истекает в середине вашей практики.
Вот теперь давайте я объясню, что прочитал в этом перечне я, человек, выросший на технике, у которой все сроки вышли до моего рождения.
Нормальный кадет прочитал бы: «на четырех бортах летать стремно». Прочитал бы и постарался на них не попасть. Я прочитал другое. «Износ критический, эксплуатация по согласованию», это не предупреждение. Это расписание. Расписание отказов, составленное самой Империей, с точностью до квартала. Такие борта не «может быть» сломаются. Такие борта сломаются обязательно, вопрос только, в чью смену и на чьей высоте. На Целине я всю жизнь работал по такому расписанию, у нас весь парк был «по согласованию», и согласование там называлось короче: «а куда деваться». Разница была одна. На Целине под этим расписанием ходили взрослые мужики, знавшие, на что подписались. Здесь под него ставили кадетов, и кадеты об этом не знали, потому что перечень бортов, как выяснилось, не запрашивал до меня ни один человек.
– Мири. – Я отодвинул перечень от глаз, как отодвигают лист, который дочитан до конца. – Программа практики. Распределение кадетов по бортам когда публикуется?
– За неделю до начала. Списки смен утверждаются на месте, в первый день: инструкторы комплектуют их после знакомства с составом.
– Значит, к спискам мне нужно знать эти четыре борта наизусть. Схемы, магистрали, штатные отказы по типу, что у них горит первым, что вторым, где стоят перекрытия.
Пауза. Полторы секунды.
– Программа подготовки составлена. Начинаем с У-11: он старший по возрасту и худший по паспорту. Первый сеанс завтра. Спать, курсант: заблаговременное изучение материальной части, если верить одной заявке, снижает аварийность.
Она процитировала мою же формулировку мне же, с моей же интонацией, и если вы думаете, что машина не умеет ехидничать, то вы просто не кормили машину правильными архивами.
Тренажер в эти недели тоже сменил профиль. Хромой стенд с рассинхроном, который я выкупал по вечерам, обнаружил в себе новую пользу: в его настройках, если знать, где копать, лежали профили откликов, и я перебил стандартный профиль на самодельный, собранный по паспорту У-11. Задержка ручки, инерция по тангажу, ленивый крен, все, что вычитывалось из документации, я вогнал в стенд, и получил тренажер конкретной машины, единственный в кампусе. Дежурный по залу, заглянув однажды через плечо, спросил, почему у меня картинка дергается, как контуженная. Я ответил, что тренирую вестибулярку. Дежурный отстал: на четвертом курсе к странностям выпускников относятся, как к погоде.
Буфер питбоя эти объемы, к слову, жрали безбожно: ночные сеансы такой плотности сажали заряд за четыре часа вместо восьми, и в моей бухгалтерии появилась новая строка, «элементы буфера, два по одному и семь», итого три сорок за месяц. Плюс к тому я взял два ночных наряда по докам сверх графика, не за взыскание, за кредиты: практика практикой, а железо напарницы само себя не кормит. Баланс месяца свелся в минус один и двадцать, дефицит покрыт из текущих, жестянка не тронута. Докладываю это все с точностью до сотых не из любви к бухгалтерии, а потому, что в этой хронике деньги, это всегда часть сюжета, просто сюжет не всегда сразу видно.
Кубрик готовился к практике каждый по-своему, и по способам подготовки нас можно было изучать, как учебное пособие по типам личности. Марк вычислил по открытым данным вероятное распределение смен, составил график самоподготовки с учетом «окна усталости» и лег спать на сорок минут раньше обычного: резерв закладывался даже в сон. Дэйв съездил на склад и добыл, в обмен на два будущих блина, перчатки своего размера, что для человека с его лапами было операцией уровня снабжения эскадры. Мери не готовилась никак, вообще, демонстративно: сидела вечерами со своим планшетом, и однажды, поймав мой взгляд, пояснила без вопроса: «Летная практика в мой профиль не входит». Что входит в ее профиль, спрашивать было бесполезно, я и не стал.
Оставшиеся до практики недели прошли в этом режиме: днем лекции и тренажер, ночью борта. Ночной курс по критическим бортам Мири выстроила, как строят курс молодого бойца: от знакомства к издевательству. Сначала схемы, послойно, с опросом. Потом штатные отказы по типу, с разбором, что горит первым, что вторым, где стоят перекрытия и до каких из них можно дотянуться в перчатках, а до каких только голой рукой и с молитвой. Потом пошли вводные: она брала реальный отказ из эксплуатационной истории борта, я, сидя на ящике с закрытыми глазами, проговаривал действия, руками по воздуху, по памяти схемы, а она хронометрировала и резала. «Сорок секунд. Экипаж мертв, причина: ты искал вентиль на левом борту, а на одиннадцатом он справа, его переносили в двадцать девятом году, ремонтная ведомость, страница четыре. Заново». Заново так заново. К концу пятой недели я знал четыре критических машины так, как не знал их, подозреваю, никто из живых, включая техслужбу: у техслужбы шестнадцать бортов и один штат, у меня было четыре борта и вся ночная смена. У-11 я мог рисовать по памяти, с закрытыми глазами, от носового узла до дюз, и его силовая схема снилась мне дважды, оба раза с одним и тем же сюжетом: вторая магистраль охлаждения, перенос замены, перегрев на тридцать первой минуте. Почему тридцать первой, я не знал. Сны, это не документация, у них спрашивать бесполезно.
Про байки в этой главе тоже будет, я обещал в названии.
Курилка в те недели жила предпрактическим фольклором, и фольклор этот я слушал уже другими ушами, с перечнем в голове. Те, кто ходил на практику с прошлым выпуском, травили про борта учебного отряда легенды, и легенды, если их отжать от воды, совпадали с моим перечнем с точностью до бортового номера. «Одиннадцатый», говорили они про У-11, «живой, но с характером: на нем главное до тридцатой минуты не наглеть». Тридцатой, слышите. Фольклор ошибался на минуту против моих снов, и я так и не решил, кто из них точнее. «Русалка», говорили про Р-4, «течет по гидравлике, но честно: сначала запах, потом лужа, потом уже беда, успеваешь». И про корвет-тренажер, самый большой из критических: «не буди его резко, он спросонья врет по крену». Я слушал, запоминал и складывал фольклор рядом с документацией, потому что выучил это еще на Целине: паспорт машины пишет завод, а биографию пишет эксплуатация, и читать надо обе книги. Паспорт врет про настоящее, фольклор про прошлое, правда живет посередине, на тридцать первой минуте.
Про остальные борта фольклор тоже имел мнение. Учебные шаттлы первой восьмерки, исправные, проходили у старшекурсников под общим именем «пенсионеры»: скучные, честные, никого не убьют и ничему не научат. Про Т-7 рассказывали, что у него в кабине до сих пор конкордатская табличка с надписью на старом наречии, и никто не переводит, потому что примета: переведешь, начнет ломаться. И отдельным жанром шли истории про интендантскую службу практики: про ведомость на летные пайки, которую надо подписывать до вылета, потому что после вылета ты уже «убыл со снабжения», и про легендарного кадета, который за шесть недель отъелся на причальной кухне так, что не влез в скафандр, и его, клянутся очевидцы, ушивали всей сменой по боевой тревоге. Я слушал, ржал вместе со всеми и мотал на ус то, что мотается: ведомость до вылета. Такое в методичках не пишут, а зря.
Гроник, кстати, свою «правильную смену» так и не расшифровал, сколько я ни заходил. Только щурился и говорил: «Сам увидишь. Там по цвету понятно». По какому цвету, спрашивал я. «По красному», отвечал Гроник и уходил от темы с ловкостью человека, который бережет хорошую историю для правильного момента. Я не давил. Хорошие истории, как и все, портятся от спешки.
Последняя ночь перед публикацией программы практики вышла короткой. Мири прогнала меня по всем четырем бортам, финальным опросом, вперемешку: схема, отказ, действия. Я отвечал с ошибкой в одном пункте из сорока двух, ошибка была исправлена, опрос закрыт. Потом она помолчала свои полторы секунды и выдала то, что я записываю в хронику как есть, без комментариев, потому что комментировать это я не умею до сих пор:
– Наблюдение в журнал. Четыре года назад ты учил меня, что списанное железо, это не мертвое железо, а недокормленное. Завтра публикуют программу, и с вероятностью восемьдесят два процента тебя посадят на один из четырех критических бортов, потому что руководители практик читают личные дела, а в твоем деле написано «технически грамотные действия в нештатной ситуации». Империя нашла способ кормить свое списанное железо тобой. Я оцениваю это как иронию. Раздел «наблюдения», запись сделана. Спокойной ночи, курсант.
Я лежал потом в кубрике, смотрел в переборку и думал, что она права по всем пунктам, кроме оценки. Это не ирония. Это логистика. Система, у которой износ критический, а эксплуатация по согласованию, всегда, во все времена, на всех планетах ищет того, кто согласится. И находит. Потому что где-то в системе обязательно есть парень с сортировки, у которого руки чешутся на недокормленное железо, а в графе «цель» стоит первая строка.
И еще я думал, засыпая, про сам этот оборот, «восемьдесят два процента». Она стала считать мне вероятности вслух. Раньше она считала мне железо и часы. Вероятность того, что сделает человек, она вслух не называла: раздел прогнозов у нее давно ходил на испытательном сроке. Прогноз про людей в ее голосе, это было новое, послеархивное, и я поймал себя на том, что не могу решить, чей это почерк. То ли зачетных сценариев, то ли одного сайлена-аналитика, чьи распечатки она читала в моем пересказе. Спрошу как-нибудь. Или не спрошу: некоторые вопросы портят статистику самим фактом задавания.
Утром на доске вывесили программу летно-инженерной практики. Толпа у доски работала по обычной своей физике: задние напирали, передние зачитывали вслух, и над всем этим висел гул, в котором мешались «дальний причал», «шесть недель» и чья-то радость по поводу «пенсионера». Я дождался своего окна, нашел свою фамилию, провел пальцем по строке до графы «закрепленный борт» и усмехнулся вслух, один, у доски, чем напугал двух первогодков.
У-11. Сорок шесть лет. Износ критический, эксплуатация по согласованию.
Расписание пришло в движение, и в нем, в отличие от строки «распределение», стояли и дата, и место, и регламент. Понедельник, дальний причал, восемь ноль-ноль. Форма рабочая, инструмент разрешен личный. Мой ящик был собран с вечера.
