Текст книги "Мальчик из Ямы: Выпускной (СИ)"
Автор книги: Гизум Герко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)
Глава 8
Телеметрия по ночам
Жизнь на практике устоялась к третьей неделе, и устоялась она в ритм, который я знал всем телом еще с Целины: день на железе, вечер на обслуживании, ночь на разборе. Разница с Целиной состояла в том, что здесь этот ритм назывался учебным планом и за него не штрафовали.
День выглядел так. Подъем, развозка, построение смены, полетное задание. Летали мы теперь по полной программе: зона, отработка элементов, первые короткие маршруты. Первый маршрут заслуживает абзаца: сорок минут по трем точкам, платформа-маяк, приводной буй, возврат, и на этом маршруте я впервые работал с картой не как с картинкой, а как с документом, по-штурмански: расчетное время на точку, поправка на ветер, контроль по створам. Старик на маршруте шел ровнее, чем в зоне: длинная прямая, его стихия, машина сорок лет возила курсантов по этим же трем точкам и, подозреваю, могла бы пройти маршрут без экипажа, из уважения к традиции. На второй точке я доложил прохождение на четырнадцать секунд раньше расчета, и Брасс в эфире отозвался своим «принял», а потом, после паузы: «Четырнадцать секунд. Ветер посчитал или угадал?» Посчитал, доложил я. «Тогда почему не ноль?» Вот так у нас шла учеба: за четырнадцать секунд опережения спрашивали строже, чем за минуту опоздания. Логика красных: угадавший опасней ошибившегося, потому что ошибку видно, а везение притворяется умением.
Старик работал честно, я закрывал упражнение за упражнением, и замечания Брасса на разборах съеживались от «двух, парированных в полете» до одного, а в четверг третьей недели прозвучало неслыханное: «Форк. Без замечаний». Смена посмотрела на меня, как смотрят на кадета, которому инструктор подарил именные часы. Я сделал каменное лицо. Внутри у меня играл духовой оркестр в составе примерно роты. Вечером по развозке дошло, что Крас в своей смене услышал то же «без замечаний» на день раньше, и оркестр сократился до полуроты.
Вечер выглядел так: обслуживание по графику, наряды по смене, ужин. А ночь, ночь выглядела как самое интересное, и про нее эта глава.
На практике есть регламентная процедура, о которой я обязан рассказать подробно, потому что она сделала мне половину года. Называется «работа над ошибками». Каждый полет пишется бортовым регистратором: параметры, управление, траектория, переговоры. И записи этих полетов, копии, кадетам выдают на руки, под роспись, с формулировкой «для самостоятельного анализа». Выдают всем. Забирают, как выяснилось, единицы: за третью неделю у окна выдачи я встретил троих, включая себя, и один из троих перепутал окно.
Я забирал все. Каждый вылет, каждую рулежку, полный пакет. Писарь у окна выдачи первое время смотрел на меня с подозрением, потом привык и стал готовить мой пакет заранее, потому что решил, что я готовлюсь в академию второй ступени. Разубеждать я не стал: версия была удобная, уважительная и объясняла мою прожорливость лучше правды. Правда была лучше и хуже одновременно: копии полетов кадета Форка ел по ночам самообучающийся военный ассистент, и ему было вкусно.
Для Мири летная телеметрия оказалась новым классом пищи. Документацию она знала, симуляторы съела еще осенью, но телеметрия живого полета, это другое: это не то, как машина устроена, и не то, как должна летать, а то, как она летала сегодня, со мной, в конкретном воздухе. Первую же ночь над первым пакетом она просидела молча от отбоя до двух, только индикатор моргал, и я уже засыпал на своем ящике, когда индикатор перестал моргать и загорелся ровно:
– Разбор готов. Начнем с главного. Твой крен на третьем развороте.
– Знаю. – Глаз я не открыл. – Перекладываю на полградуса. Мелочь, в допуске, Брасс не отмечает.
– Не мелочь. Закономерность. Во всех восьми полетах пакета крен на третьем развороте перекладывается на полградуса влево. Только влево. Только на третьем развороте, при заходе против часовой. Знаешь, почему?
Я проснулся. Такие вопросы она задает не для проверки: она задает их, когда ответ уже есть и он ей не нравится.
– Почему?
– Потому что третий разворот против часовой, это единственная точка захода, где полоса уходит из левого сектора обзора. Твой крен не ошибка, курсант. Твой крен, это привычка. Ты кренишь туда, где у мусоровоза был мертвый сектор.
Я сидел на ящике в темной нычке и молчал, наверное, минуту.
У мусоровоза, на котором я отработал с одиннадцати до четырнадцати, кабина стояла со смещением влево, и левый нижний сектор закрывала силовая стойка. Слепая зона. Я выучился ее компенсировать телом раньше, чем узнал слово «компенсация»: подныривать головой, а где не помогало, докручивать корпус машины на те самые полградуса, чтобы стойка съезжала с линии взгляда. Три с лишним года за рычагами, тысячи циклов, привычка вросла в позвоночник, и позвоночник, пересев с мусоровоза на учебный шаттл, продолжал докручивать машину под слепую зону, которой больше не было.
Она объяснила мне мои собственные руки. Семь лет эти руки считались моим единственным бесспорным активом, я знал их, как знаю свой ящик, и вот пришла моя напарница с пакетом телеметрии и показала мне в моих руках комнату, в которой я никогда не был. Ощущение это ни с чем не спутать и ничем не заменить: тебя прочитали глубже, чем ты сам умеешь читаться, и прочитали не для того, чтобы поймать, а для того, чтобы починить. В ремонтной мастерской такая диагностика стоила бы месячного жалованья, а мне она досталась даром, ночью, между двумя пакетами телеметрии.
– Что еще? – Голоса у меня хватило только на шепот.
– В пакете из восьми полетов, семь устойчивых паттернов. Три полезных, оставим. Три нейтральных, наблюдаем. Один вредный, вот этот, с креном. Будем чинить.
– Как чинят привычку, которой семь лет?
– Так же, как ты чинишь машины, у которых люфт старше тебя. – Пауза, полторы секунды. – По одному узлу за раз. Принято, следующая.
И пошла следующая, и с той ночи у нас установился ритуал, который держался до конца практики и который я вспоминаю как одно из лучших изобретений нашей с ней общей биографии. Днем я летал. Ночью мы летали заново, вдвоем, по цифрам. Она вела меня по моему же полету секунда за секундой, тыкала в паттерны, гоняла по вариантам, и «принято, следующая» звучало в нычке, как когда-то на первом курсе, только предмет сменился: тогда она гоняла меня по задачам, теперь она гоняла меня по мне самому. Я оказался механизмом со своей документацией, своими люфтами и своей ремонтной ведомостью, и ведомость эту моя напарница вела теперь с той же аккуратностью, с какой я веду ведомости своих машин.
Про остальные паттерны, для полноты ведомости. Полезных нашлось три, и все три оказались целинскими. Первый: двойной контроль после любой перекладки, рука сама возвращается проверить, встал ли орган управления туда, куда послан, привычка с техники, у которой «послал» и «встал» события разные. Второй: упреждение по звуку, я начинаю парировать раньше, чем прибор показывает отклонение, потому что слышу изменение режима на полтакта раньше индикации. Третий: экономия движений на рулении, я не делаю ни одной перекладки, которую можно не делать, наследство машин, у которых каждый лишний ход, это износ за свой счет. Все три Мири велела «не трогать и не осознавать»: осознанная привычка, сказала она, теряет в скорости до двадцати процентов, у нее есть статистика. Нейтральные три я перечислять не буду, они скучные, а вот вредный, кроме крена, обнаружился еще один, и его Мири отложила «на после практики»: я недоверяю автоматике штатных режимов и веду машину руками там, где положено отдать автопилоту. Формулировка у нее вышла такая: «На старом парке это добродетель. На новом будет диагнозом. Починим, когда пересядешь». Слово «когда» я отметил. Не «если». У моей напарницы в планах я летал на новом парке, и спорить с ее планами статистика не рекомендовала.
Крен на третьем развороте мы починили за шесть дней. Она построила программу: три полета с контролем на каждом развороте, потом контроль только против часовой, потом выборочный. На седьмой день паттерн в телеметрии не обнаружился. Мертвый сектор, который я семь лет возил в позвоночнике, остался на Целине, где ему и место. Хотя вру. Не остался. Выяснилось позже, что он мне еще пригодится, но это позже, а пока хроника фиксирует: починили.
Брасс заметил. Разумеется, он заметил: этот человек замечал, когда у кадета менялась заправка койки, не то что крен. На разборе в начале четвертой недели он листнул мою полетную карточку, задержался и спросил, без нажима, в порядке технического интереса:
– Форк. Крен на третьем развороте. Две недели был, теперь нет. Само прошло?
– Никак нет. Разбираю телеметрию по ночам, нашел закономерность, отработал контроль.
Чистая правда, вся до слова, минус один соавтор. Брасс посмотрел на меня секунду, кивнул и сделал в планшете пометку. Содержания я не видел, видел сам факт: пометка. И следующим на разборе шел Чиж, а я сидел и думал, что каждый мой честный ответ в этой Академии устроен, как мой питбой: все, что сказано, правда, и все, что важно, за кадром.
Ритуал ночных разборов, к слову, оброс к четвертой неделе процедурой, которой я горжусь. Мири составила формат: сначала три минуты «сводка» (что летали, что вышло, что нет), потом разбор по паттернам, потом, в конце, обязательный пункт, который она назвала «свободный поиск»: пять минут она рассказывала все странное, что заметила в пакете сверх программы. Странного обычно не было, и пункт заканчивался ее фирменным «аномалий не обнаружено, к сожалению». «К сожалению» она добавляла, я уверен, для меня: знала, что я улыбаюсь в темноте.
В четвертую пятницу «свободный поиск» кончился иначе. Но об этом ниже, все по порядку хроники.
Теперь про деньги и про быт, потому что практика, кроме налета, приносила выплаты, и это меняло экономическую географию моей жизни.
Кадету на летной практике идет довольствие: небольшое, но живое, кредитами, раз в две недели. Первая выплата составила одиннадцать сорок, и я отнес ее по расписанию, которое составил еще до получения: четыре кредита на элементы буфера, потому что ночные пиры телеметрии жрали заряд со скоростью, которой питбой не видел за все четыре года, три на профилактику теплоотвода, полтора на связь сверх абонемента, остальное в текущие. Мири по поводу этой бухгалтерии выдала резолюцию: «Утверждаю. Отмечаю, что статья „железо напарницы“ четвертый год возглавляет твой бюджет. Рекомендую однажды потратить что-нибудь на себя, курсант, для статистической достоверности». Я ответил, что трачу на себя каждый раз: напарница, это и есть самая ценная часть меня. Она помолчала полторы секунды и сказала: «Зафиксировано. Раздел „попытки эмоций“. Твоя засчитана».
Вы уже знаете, у старшекурсников кампуса существует дисциплина, не внесенная ни в один учебный план, но культивируемая с рвением, которого хватило бы на кафедру: бег за пивом до закрытия лавки. Лавка, будка Ольды у внешнего КПП, закрывается в двадцать ноль-ноль, и путь до нее от жилого блока составляет, если по прямой, километр двести. Прямой там нет: есть два поста, переход, галерея и лестница. Дисциплина состоит в том, чтобы после ужина успеть до закрытия, а чемпионат по ней разыгрывают раз в год, в последнюю субботу мая. Я в этой дисциплине с мая держал титул чемпиона общежития, и держал его, замечу, не ногами.
Еще в сентябре, до практики, в будний вечер к нам в блок пришел первогодок с соседнего этажа, наслышанный, и попросил, стесняясь, «показать технику». Пришел он, что мне понравилось, подготовленным: с хронометражем своих трех попыток и картой маршрута, на которой честно отметил, где терял время. Рудничная школа, узнал я его, тот самый, спавший стоя на плацу, фамилия оказалась Гурт. Готовился он к маю, к последней субботе, и начал в первый же месяц, как на руднике идут в забой: загодя и с запасом воздуха. Я показал. Вышли в девятнадцать тридцать восемь, темп я держал разговорный, ни разу не перейдя на бег, и у поста на переходе мы прошли пересменку насквозь, в то единственное тридцатисекундное окно, когда обоим постовым не до проверяющих. Ольда, тетка строгая, но с системой ценностей, увидев меня, начала собирать заказ до того, как мы подошли к окну: чемпионские привилегии, наработанные годом вежливости и точным счетом без сдачи. Одиннадцать минут против его вчерашних семнадцати, и на обратном пути я прочитал теорию, которую Гурт записывал, я не шучу, в планшет:
– Смотри. Дистанция, это не бег. Дистанция, это логистика. Бегут все одинаково, плюс-минус. Выигрывает тот, кто знает, где очередь. Пост на переходе меняется в девятнадцать сорок: подойдешь раньше, стоишь, ждешь пересменку. Галерею моют по четным: по четным идешь лестницей. У лавки к без десяти собирается хвост из третьего блока: их поезд, их расписание, вклинивайся до. Я не бегаю быстрее всех, понял? Я прихожу к открытым дверям, к пустым постам и к короткой очереди. Записывай.
– А если все будут знать? – Первогодок дописал строку и поднял голову.
– Тогда я составлю новое расписание. Пост переставят, галерею начнут мыть по нечетным, третий блок пересадят на другой поезд. Маршрут стареет за сезон. А расписания я и на новом маршруте прочту первым.
Пиво, кстати, я сам не пью, о чем сообщаю хронике без гордости и без сожаления: не распробовал вкуса, а платить за горькое дважды, деньгами и головой, целинская арифметика не позволяет. Титул держу из любви к дисциплине. Чистое искусство. Гурт, кстати, через две недели показал двенадцать сорок и пришел докладывать с хронометражем, сияя, как надраенный клапан. Доложил заодно, что Варга их поток на неделе «обнулял до половины», и я, не переспросив, что это значит, положил в папку еще один жест без перевода. Растет дисциплина. Будет кому передать титул: выпускникам с собой его не выдают, я узнавал.
Вечера смены на причале, когда не было нарядов, тоже шли в зачет этой главы. Ангар после ужина пустел не сразу: техслужба закрывала регламенты, и я повадился оставаться на час-полтора, официально «в порядке подготовки», фактически потому, что ангар вечером, это лучшее место на всей базе, а последняя развозка наверх уходила в двадцать тридцать и полтора часа мне дарила. Гулкий, полутемный, теплый у калориферов, с машинами, остывающими после смены каждая со своим звуком. Мазур гонял чаи в своей выгородке и пускал меня к столу, и у нас образовался жанр: он рассказывал про борта отряда истории, которых нет в ведомостях, а я платил той же монетой про парк Целины. На четвертой неделе он, между чаем и историей про то, как Р-4 в позапрошлом году «уплакала» гидравликой целую комиссию, спросил вдруг, без перехода: «На У-одиннадцатом магистраль слушаешь?» Слушаю, сказал я. «Слушай», сказал Мазур и налил еще, и больше мы к этому не возвращались, но я отметил: он спросил не «проверяешь». Он спросил «слушаешь». Старший техник дальнего причала выбирал глаголы не хуже моей напарницы.
В среду четвертой недели пришло видеопослание номер два.
Мать сидела в диспетчерской, как всегда, но в кадре, кроме нее и табло, присутствовал третий участник: банка. Литровая, стеклянная, домашнего образца, с крышкой, затянутой по-целински, на совесть. Банка стояла к камере ближе, чем мать, и по этой мизансцене я сразу понял, что банка тут не фон, а действующее лицо.
Новости шли обычным порядком: лифт перевели на зимний график, у Сима внучка сказала первое слово, и слово было «нельзя», что Сим считает признаком диспетчерской породы и показывает теперь голо еще и со звуком. Тариф на четвертый сектор, вы будете смеяться, пересмотрели обратно. А потом мать подвинула банку еще на палец ближе к камере.
– Сныть закатала. – Она поймала мой взгляд через недели и парсеки. – По рецепту бабки Зои, с седьмого яруса которая. У нее в этом году удалась. Доедешь, попробуешь.
Доедешь, попробуешь. Не «пришлю». Пересылка литровой банки с Целины до Академии стоит, как мой месячный бюджет, и мать это знала, и я это знал, и банка, таким образом, была не обещанием посылки. Банка была координатой. Она стояла на полке в блок-контейнере и ждала меня, как ждут вещи, у которых есть хозяин, просто хозяин в отъезде.
И под конец, уже после тарифов и новостей лифта, снова, второй раз за год:
– Выпуск-то когда у тебя, я посчитала. Приедешь, покажешься.
В этот раз не вскользь. В этот раз с интонацией диспетчера, сверяющего график: состав такой-то, прибытие тогда-то, подтвердите. Я и подтвердил, вечером, длинным ответом, я теперь умел длинные: рассказал про практику, сколько можно рассказывать, про старика своего, про «без замечаний», про сныть спросил, удалась ли у самой бабки Зои или только банка удалась. А в конце сказал: приеду после выпуска, покажусь, банку берегите.
Отправил. Не перечитывая, по правилу. Абонемент работал, зеленые строки на табло у нее там, у меня тут, шли своим чередом, и в этой переписке через полгалактики, если смотреть технически, не было ничего особенного: пакет данных туда, пакет обратно, задержка по расписанию узлов. А если смотреть не технически, то в ней было все, на чем я стоял, и банка сныти в кадре весила больше, чем весь мой налет.
И уже потом, лежа в койке, поймал в собственном исходящем то, что ловлю в чужих ведомостях: повтор формулировки. «После выпуска». Второй раз за год я писал ей «после выпуска», и оба раза слово легло само, без расчета, как ложится рука на знакомый рычаг. Между «после выпуска» и «после распределения» лежала строка без даты и регламента, и мое исходящее, отправленное не перечитывая, эту строку аккуратно перепрыгивало. Оба раза. Я отметил наблюдение, положил его на полку к прочим и уснул, потому что подъем на практике злой, а самокопание, в отличие от телеметрии, пищи не дает.
Пакеты телеметрии между тем накапливались, и в ночь с четверга на пятницу четвертой недели один из них заговорил.
Мири разбирала свежий пакет, я паял при свете экранчика разъем ее же будущего кабеля: переходник под новый стандарт терминалов, деталь из разряда «пригодится через год, а сделать надо сейчас, пока руки помнят». Флюс, три жилы, термоусадка. Ритуал шел штатно, «сводка» пройдена, паттерны разобраны, начался «свободный поиск», и я уже ждал фирменного «аномалий не обнаружено, к сожалению», когда ее голос сменил регистр. Не громкость. Регистр. Я слышал у нее такой переход дважды в жизни, и оба раза после него становилось не скучно.
– Курсант. В пакете посторонняя структура.
– Вирус?
– Нет. Служебные данные, попавшие в копию по небрежности архиватора. Кто-то собирал полетные пакеты и техническую документацию одним массивом, копировал для тебя из общей папки. В твоей копии хвост чужого файла. Читаю. – Пауза, длиннее протокольной. – Данные маршрута обслуживания. Подрядная организация. График регламентных работ по бортам учебного отряда за два квартала. По борту У-11: замена магистрали охлаждения, вторая магистраль. Перенесена. – Пауза. – Дважды.
Я отложил паяльник. Аккуратно, жалом на подставку, по привычке, которая не отключается даже тогда, когда внутри у тебя что-то со скрежетом встает на давно приготовленное место.
В нычке было тихо, только вентиляция соседнего, живого рукава гудела за переборкой своим вечным гудом. Я сидел и смотрел на экранчик, где светились строки чужого графика, попавшие ко мне по небрежности писаря, и никакого удивления во мне не было. Было другое, худшее: узнавание. Замена перенесена. Дважды. Я знал этот почерк. Я вырос внутри этого почерка. Этим почерком на Целине писали графики обслуживания кранов, и лифтовых тросов, и уплотнителей на куполах, и одним таким переносом, когда мне было одиннадцать, написали строку, после которой у меня нет отца.
– Продление эксплуатации по четырем критическим бортам. То, что истекает в середине практики. Оно завязано на этот график?
– Продление свежее, выдано на прошлой неделе взамен истекшего, под обязательство подрядчика выполнить перенесенные работы до конца квартала. – Ровно, без единого перепада. – Обязательство в графике помечено как «в работе». Фактических отметок о выполнении нет.
– То есть бумага закрыта, а работа нет.
– Данные неполны. – Тот же ровный голос, и от него по хребту прошел старый целинский холод. – Но ты знаешь этот почерк, курсант. И резолюцию ты тоже знаешь заранее.
Знал. Резолюция у этого почерка всегда одна, во всей обитаемой галактике, на всех языках, во все времена: «до конца квартала само не сломается».
Само. Не сломается. До конца квартала.
Я посмотрел на график вылетов смены, приколотый в моей памяти рядом с ярлыком нычки. На следующей неделе у борта У-11 снова стояло: «интенсивная эксплуатация». Учебный перегон звеном, маршрут до дальней платформы. Мой старик, моя вторая магистраль, мой перенос, выданный дважды.
Подвох, сказал я себе, снимаю с полки. Расписание, как всегда, оказалось точным.
