Текст книги "Мальчик из Ямы: Выпускной (СИ)"
Автор книги: Гизум Герко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)
Глава 2
Выпускной лист
Уведомление пришло к обеду, на планшет, служебным бланком: «Кадету Форку Р. Г. явиться в учебную часть, кабинет 2–14, 15:00». Без темы, без подписи исполнителя, с одним регистрационным номером, и по номеру я, как человек, читающий документы профессионально, определил только то, что бумага исходящая, а не карательная: у карательных серия другая. Три года назад я бы этого не знал. Три года назад я бы шел в учебную часть, повторяя про себя опись имущества. Теперь я шел и повторял таблицу собственных грехов, потому что порядок есть порядок: на разбор надо являться подготовленным.
Таблица выходила короткая и не по сезону чистая. Самовольных отлучек: ноль зафиксированных. Конфликтов с кафедрами: один, замороженный, с электротехникой, но он тянулся с первого курса и на отдельный вызов не заслуживал. Подработки: все по согласованию, бумаги в порядке. Нычка… про нычку думать я себе запретил еще на подходе к лифту. Есть вещи, о которых нельзя думать в казенных коридорах: лицо у человека, это тоже документ, и читают его быстрее планшета.
Учебная часть занимала на второй палубе шесть кабинетов, и пахло там всегда одинаково: тонером, остывшим чаем и решенными судьбами. В приемной 2–14 сидела очередь из троих, все с моего курса, все по своим бумагам, как выяснилось из короткого шепота: один переводился с потока на поток, у второго не сходились зачетные единицы за третий курс, у третьего было «по семейным». Я был четвертым и последним. Система, как обычно, собрала все нестандартные детали в один лоток, чтобы рассортировать за один проход. Я эту логистику уважаю: сам так делаю с крепежом.
Очередь, как всякая очередь, жила разговором. Тот, что переводился с потока на поток, рассказывал, что переводится к невесте, и все у него посчитано: невеста училась на интендантском, распределялась по своему ведомству, и совместная траектория сходилась только при его переводе. Тот, у которого не сходились зачетные единицы, мрачно листал планшет и время от времени сообщал в пространство, что у него украли шесть единиц, он точно помнит, что сдавал. А третий, который «по семейным», молчал, и мы его не трогали: по семейным, это по семейным, тут даже очередь понимает.
Переводящийся оторвался от своей траектории и повернулся ко мне:
– А ты по чему?
– Пока не знаю. Значок без расшифровки.
– О. – Уважения в этом «о» хватило бы на медаль. – Загадочный. Может, наградят?
– На моей памяти, – подал голос мрачный, не отрываясь от планшета, – через этот кабинет наградили одного. Плюс шесть зачетных единиц. Мои, между прочим, по срокам сходится.
Вызывали по одному, в среднем по шесть минут. Я засек, конечно. Когда подошла моя очередь, я вошел, доложился по форме и сел, куда указали.
За столом сидел чиновник учебной части, человек той канцелярской породы, у которой возраст не читается: от тридцати пяти до пенсии. Перед ним стоял терминал, лежал планшет и стакан с карандашами, заточенными до состояния измерительного инструмента. Он не поднял глаз. Он вообще, как я понял за следующие десять минут, поднимал глаза по отдельному регламенту, экономно, как расходуют аварийный запас.
– Форк. – Это было адресовано терминалу, не мне. – Выпускной курс, поток второй. Значок в списке видели?
– Так точно.
– Значок означает нестандартную позицию в деле. Ваша позиция будет разъяснена. Это не взыскание.
– Понял.
– Пока не поняли. – Выражения в этом не было никакого, и это было чистой правдой, поэтому я промолчал. Правду я уважаю в любом исполнении.
Дальше он говорил минут семь, скучным ровным голосом, которым в Империи озвучивают все по-настоящему важное. Я слушал так, как слушал когда-то устав: с сортировкой на несущее и обшивку.
Несущее выглядело так. К финалу года составляется выпускной лист: сводный рейтинг курса, все дисциплины, все практики, финальные экзамены, коэффициенты по значимости. Лист вывешивается после экзаменов. Верхние строки листа получают право первого выбора вакансий. Вакансии приходят пакетом запросов: флоты, эскадры, базы, корпорации, гражданские ведомства, каждый запрос со штатной единицей и условиями. Пакет вывешивается целиком, выбор идет по очереди, сверху вниз, у доски, при секретаре, с подписью. Все.
Чиновник сдвинул планшет на палец влево, освобождая место следующему делу.
– Вопросы по процедуре?
– Исследовательский корпус в пакете бывает?
Глаза он на меня поднял. Расход аварийного запаса, одна единица. Посмотрел, как смотрят на деталь, которая зазвенела не в той тональности, и опустил обратно.
– Исследовательский корпус комплектуется штучно. Их запросы приходят не каждый год. В прошлом пакете, для сведения, была одна позиция. В позапрошлом ни одной.
– Понял. Спасибо.
– Теперь ваша позиция, Форк. – Он вывел на планшет мое дело, и я увидел его вверх ногами: годы, строки, печати. Читать вверх ногами я умею со времен тарифной конторы, но тут и читать было нечего, я свое дело знал наизусть. – В деле за первый курс значится «неудовлетворительно» по комплексному аттестационному мероприятию. Со строкой «фактические действия отмечены как технически грамотные». Также «удовлетворительно» по электротехнике, «удовлетворительно» по уставной подготовке и «хорошо» по тактике, все за первый курс. Вам разъясняется: итоговый коэффициент считается по всем годам. Устав и тактика стоят в выпускной сессии, выпускная оценка перекроет первокурсную сама. Электротехники в выпускной сессии нет, и ее первокурсная строка пойдет в лист как есть, если ее не перекрыть. С вашим набором за первый курс первая строка листа математически возможна. Но, скажем так, не предусмотрена.
Он сделал паузу и уточнил, тем же голосом:
– Это не оценка. Это арифметика.
– Разрешите вопрос. Что нужно, чтобы предусмотреть?
– Пересдача электротехники на «отлично» в статусе выпускной, она перекрывает первокурсную с коэффициентом. Плюс экзамены без потерь. Плюс практика без замечаний. – Он снял с планшета мое дело одним движением, как снимают деталь со стапеля. – Тогда арифметика изменится. Уведомление о пересдачах получите в кафедральном порядке. У меня все. Следующий.
Следующего не было, я был последний, но «следующий» у него, видимо, стояло в конце файла, как подпись.
Я вышел из кабинета 2–14, прошел приемную, коридор, лестницу, вышел на галерею над доками и там остановился. Внизу, в доках, разгружали борт снабжения, и погрузчики ходили своим вечным маршрутом, и один подвывал на подъеме, левый привод, подшипник, недели через три встанет, если не смазать. Я стоял, слушал чужой подшипник и формулировал.
Формулировал я вслух, вполголоса, потому что есть вещи, которые надо проговорить ртом, иначе они остаются мыслями, а мысли, это черновики: их всегда можно переписать. Проговоренное ртом идет в исходящие.
– Значит, так, – сказал я докам, подшипнику и лично себе. – Либо первая строка листа и белые палубы. Либо каботаж. Пересдачи не будет.
Прозвучало по-целински: коротко и без запасного варианта. У нас на Целине так формулировали все серьезное, от свадьбы до ремонта компрессора, потому что запасной вариант, это дыра в главном, через нее уходит тяга. Таймер на этот раз я не заводил. Таймер завела Академия: двадцать одна неделя выпускного круга, финиш известен, осталось выяснить взаимное расположение финиша и меня.
«Каботаж», если кто не знаком с терминологией, это у выпускников слово-пугало: стажировки на коммерческих судах, тарифная сетка, каюта по норме, маршруты по кольцу. Туда уходят с нижней трети листа. Слово это произносят у нас вполголоса, как диагноз соседу. Я его в свою формулу вставил сознательно, для честности конструкции: цель без цены, это лозунг, а я лозунгов навидался на рекрутских роликах.
Назавтра после занятий я сделал то, что на моем месте сделал бы любой человек с сортировки: пошел смотреть, чем этот рынок торговал раньше. Пакеты запросов прошлых лет, оказалось, хранятся в учебном архиве, в открытом доступе, и за три года их не запросил ни один кадет: архивариус, выдавая подшивку, посмотрел на меня, как на человека, который пришел в столовую читать состав котлет. Я сел и прочел четыре последних пакета, с карандашом.
Арифметика вышла такая. В среднем пакете двести двадцать позиций на четыреста выпускников: да, позиций меньше, чем людей, об этом в роликах тоже умалчивают, нижняя треть листа выбирает из того, что осталось, а остается каботаж. Флотских вакансий, около сотни, от эскадренных до береговых складов. Корпоративных, полсотни, и лучшие из них уходили первым десяти строкам. Дальше экзотика: смотритель маячной станции на поясе астероидов, две единицы, «психологическая устойчивость обязательна»; инженер планетарного карантина, «работа с фауной»; и моя любимая позиция позапрошлого года, техник-смотритель правительственного фонтанного комплекса, одна единица, кто-то ведь выбрал и ее. Исследовательский корпус за четыре года встретился дважды. Обе позиции ушли первой строке. Я закрыл подшивку, вернул архивариусу и сказал спасибо: цифры со мной были честны, как никто на этой палубе. Первая строка, это не амбиция. Это единственная очередь, в которой продают то, за чем я стою.
На обратном пути я прошел мимо доски приказов. Состав курса висел на месте, и мой значок в колонке, теперь расшифрованный, смотрелся уже не меткой, а просто канцелярской звездочкой, сноской на четыреста двенадцать человек. Сноской я прожил три года, можно было привыкнуть. Над доской, на переборке, все так же висела казенная растяжка с цитатой из устава о долге кадета, и я, проходя, в тысячный раз прочел ее по диагонали, и в тысячный раз под ней, как водяной знак, проступило другое, неказенное, привезенное с Целины в ящике с инструментом: учись быстрее, чем тебя невзлюбят. Напутствие человека, который поставил на меня сорок кредитов и не объяснил зачем. Я его исполнял четвертый год и, судя по значку в колонке, исполнял с опережением графика.
В кубрике я провел операцию, которую готовил от самой галереи.
Над койкой у нас разрешается держать «предметы личного значения в пределах уставной площади»: у Марка там висело расписание жизни, обновленное к четвертому курсу и дополненное, я заметил, новым разделом внизу, у Дэйва фотография фермы, где комбайн стоял ближе к объективу, чем семья, и это многое говорило о Дэйве, а у меня три года висел плакат из тубуса, тот самый, древний, целинский, с парнем и выгоревшим мечом. Плакат я снял, свернул, убрал в тубус. А на его место, на два казенных зажима, повесил лист бумаги. Чистый. Канцелярский, чуть желтоватый, формата «документ».
Марк обнаружил изменение интерьера через четыре минуты после отбоя учебного дня, потому что Марк проводит ревизию помещения с частотой вентиляции.
– Это что? – Карандаш, которым он только что правил расписание жизни, указывал на лист.
– Первая строка.
Марк посмотрел на лист. На листе не было ничего, и в этом «ничего» Марк, надо отдать ему должное, разобрался быстрее всех в кампусе: очки блеснули, карандаш опустился.
– Первая строка выпускного листа. – Это был не вопрос. Это был протокол. – Ты вешаешь над койкой документ, которого еще не существует.
– Вешаю место под него.
– Это концептуальное искусство, – это было адресовано скорее расписанию, чем мне, – или у тебя кончились корабли?
– Корабли у меня в тубусе. Это план работ.
Марк постоял еще секунды три, потом кивнул и вернулся к расписанию, и по тому, как он в него внес какую-то мелкую правку, я понял, что чистый лист учтен в его картине мира отдельным пунктом. А Дэйв, наблюдавший всю сцену со своей койки, ничего не сказал. Он подошел, посмотрел на лист вблизи, потрогал зажим, проверил, ровно ли висит, чуть подправил левый угол и ушел умываться. Утром на зажимах обнаружилась рамка, склеенная из упаковочного уголка, аккуратная, с зачищенными краями. Дэйв на мой взгляд ответил заранее, через плечо, из своего угла:
– Ну а чего он голый висит. Документ все-таки.
Вот за это я и живу с этими людьми четвертый год.
Ночью, уже в койке, я шепнул в наушник итог дня, коротко, по-рабочему. Наушник помолчал положенные полторы секунды и ответил на пределе слышимости:
– Цель зафиксирована в журнале. Раздел «заявленные намерения». Он у тебя самый короткий и самый дорогой в обслуживании. Спи, курсант.
К концу недели про лист знал, кажется, весь поток: кубрик, это не то место, где хранятся тайны интерьера. Версии ходили разные. По одной, я повесил лист, чтобы записывать на нем должников. По другой, это был какой-то целинский обряд на удачу. Третью мне пересказал Дэйв, давясь: будто бы технический вывесил пустую бумагу, потому что «его наградной лист еще не напечатали». Я не опровергал ни одну: опровержение, как я усвоил из истории со жгутом, только добавляет легенде тяги. Пусть работают. Бумага висела, куда надо, и напоминала, кому надо.
Неделя покатилась своим ходом, и про ее производственную часть доложу коротко.
Началась она с каптерки: выпускному курсу выдавали шевроны четвертого года и обмеряли под парадную форму, на вырост, к церемонии. Каптенармус, старый мой знакомый по трем годам приемок и сдач, обмерил меня лентой, сверился с прошлогодней записью и констатировал с удовлетворением человека, чьи прогнозы сбываются: «Плечи два сантиметра. Растешь. Кормим, значит, не зря». Шеврон четвертого курса я пришивал вечером сам, по уставу, семь стежков на сторону, и Дэйв, пришивавший свой рядом, дважды пересчитывал мои стежки, потому что не верил, что у технического и нитка ходит по регламенту.
Лекции четвертого курса оказались другой породы, чем я привык: меньше «запишите определение», больше «посчитайте и доложите». По варп-навигации нам выдали первый лист задач уровня «экипаж, у вас проблемы», и я его сделал за вечер, с удовольствием, которого не испытывал от учебы, кажется, никогда: задачи наконец пахли работой, а не ведомостью. По живучести начался цикл «борьба за живучесть в составе расчета», и наш расчет на первом же занятии утопил условный отсек, потому что старший расчета, не я, командовал по учебнику, а вода, как ей и положено, учебника не читала. Я промолчал ровно до того места, где молчание становилось соучастием, потом предложил переставить последовательность перекрытий. Отсек выжил. Преподаватель поставил расчету «зачтено» и посмотрел на меня со своим особенным выражением, которое я коллекционирую четвертый год: смесь одобрения с предчувствием рапортов.
За ужином в среду Марк, услышав от меня в порядке обмена новостями про двести двадцать позиций на четыреста человек, не удивился, а расцвел: цифры были его родной средой. Он ушел в планшет на четверть часа и вернулся с готовой справкой: статистика распределений в открытом доступе за шесть лет, корреляция строки листа и категории вакансии устойчивая, коэффициент он назвал до третьего знака. Верхняя десятка листа за шесть лет всегда получала запросы первой категории. Всегда, Форк, шесть лет подряд, это статистика, а не везение. Я спросил, что его статистика говорит про исследовательский корпус. Марк сверился и честно доложил: выборка мала, две позиции, обе ушли первой строке, доверительный интервал широкий, как ангарные ворота. И добавил, сняв очки, уже не по статистике, а по-соседски: «Но первая строка, заметь, входит в оба случая». Расписание жизни над его койкой в тот вечер пополнилось, я видел краем глаза, каким-то новым пунктом мелким шрифтом.
Электротехника в расписании стояла на месте, лекционный поток, и с кафедры пока не приходило ничего. Я туда и не торопился. Уведомление о пересдаче, сказано было, придет в кафедральном порядке, а кафедральный порядок, это стихия, торопить которую так же полезно, как дуть на варп-врата.
Между лекциями я держал летную форму: до практики оставалось девять недель, а руки, как известно, ржавеют быстрее железа. Тренажерный зал бортовых систем по вечерам стоял полупустой, и я выкупал у дежурного крайний стенд, тот, что с разбитой синхронизацией, на который никто не садился. Мне он и был нужен: рассинхрон в четверть секунды между ручкой и картинкой, это бесплатный курс терпения. Летаешь на упреждении, как на старой технике, а старая техника, если верить перечню бортов учебного отряда, меня как раз и ждала. Дежурный по залу, выдавая ключ, каждый раз говорил одно и то же: «Опять на хромой? Чинить не пробовал?» Я каждый раз отвечал, что пробовал, не дается, и это была ложь во спасение: стенд я мог починить за вечер, но тогда на него появилась бы очередь.
В четверг пришло видеопослание.
Мать не изменяла формату ни разу за три года, не изменила и теперь: диспетчерская, перерыв, за спиной табло отправлений, на табло составы ползут своим чередом, зеленые строки, желтые строки. Она сидела чуть ближе к камере, чем обычно, и я по этому сдвигу, по половине ладони расстояния, определил, что разговор пойдет не только про погоду на орбите.
Погода, впрочем, тоже была: на Целине шли пылевые, лифт работал по сокращенному окну, у Сима родилась внучка, и Сим теперь показывает всем голо так, что хоть из диспетчерской беги. Тариф на четвертый сектор опять пересмотрели. Все это она отчитала своим рабочим голосом, глядя в камеру прямо, как в глаза начальнику смены, и уже к концу, между тарифом и прощанием, вставила, вскользь, почти без выражения, тем специальным тоном, которым у нас на Целине произносят главное:
– Выпуск же у тебя в этом году. Приедешь, покажешься.
И не дожидаясь ответа, которого видеопослание и не предполагает, кивнула своим мыслям и закончила как всегда:
– Работай, сынок.
Экран погас, а я остался сидеть. «Приедешь, покажешься» я прокрутил четыре раза, как прокручивают запись бортового регистратора. Не «приезжай». Не «когда приедешь». «Приедешь, покажешься», утвердительная форма, будущее время, факт, поставленный в расписание, как состав в график. Мать никогда ничего не просила. Она диспетчер: она не просит, она проводит.
Я записал ответ в тот же вечер, длинно, как научился к концу первого курса: про лекции, про наряд, про рудничного первогодка, который спит стоя. Про значок и учебную часть доложил в рабочем порядке, как факт, без арифметики: арифметику ей знать было незачем, у нее своих составов хватало. А в конце сказал:
– Приеду после выпуска. Покажусь.
И отправил, не перечитывая. Перечитывание, я выяснил опытным путем, работает как коррозия: сначала снимает лишнее, потом начинает есть металл. И только нажав «отправить», я осознал, что сказал «после выпуска» так, будто между мной и выпуском лежала прямая дорога с твердым покрытием. Приметы такие заявления не любят. Я мысленно постучал по ящику Гейра, дерево у него все равно только в ручке, но для приметы хватит.
Абонемент связи, к слову о приметах, у меня был оплачен до конца года: я продлеваю его каждое лето, вперед, по льготному тарифу, первым платежом из летних заработков, раньше еды. Правило выведено на первом курсе, в ту осень, когда исходящая минута стоила как обед, и с тех пор не пересматривалось. Что бы ни случилось с моей арифметикой за этот последний круг, какие бы дыры ни прогрызли в бюджете теплоотводы и пересдачи, зеленые строки на материном табло финансированию не подлежали. Есть статьи расходов, которые режут последними. У меня такая одна.
Вечером в пятницу на доске вывесили расписание года. Документ капитальный, на весь лист доски: двадцать одна неделя выпускного круга, разбитая по блокам, лекционные циклы, летная практика с десятой недели, зачетные рубежи, шесть финальных экзаменов с датами, резервные дни, церемония выпуска, дата, время, форма одежды.
У доски стоял весь курс, и читали его так, как читают такие документы во все времена: каждый искал свое. Кто-то считал недели до практики, кто-то до экзаменов, двое за моей спиной уже спорили, ставить ли живучесть раньше тактики удачей или диверсией, а один деятель с третьего потока громко объявил, что между третьим и четвертым экзаменом резервный день, значит, жить можно. Толпа у доски, это вообще лучший прибор для чтения документа: по ней видно, какие строки греются.
Я прочитал его своим порядком: целиком, по строкам, между строк.
Между экзаменами и церемонией в расписании стояла строка «распределение».
И напротив нее, единственной на весь лист, не было ничего. Ни даты, ни места, ни регламента, ни сноски. У церемонии была форма одежды. У резервных дней было обоснование. У строки «распределение» была только она сама, голая, как мой лист над койкой.
Я перечитал трижды. Потом нашел глазами в толпе у доски дежурного по курсу и спросил, будет ли дополнение к расписанию. Дежурный пожал плечами и ответил формулой, в которой, как я потом понял, уместился весь мой четвертый год:
– Распределение, Форк, не мероприятие. Оно с тобой само случится.
Я шел в кубрик и думал, что у всякой машины, которую я разбирал, самой опасной деталью всегда оказывалась та, которой не было на схеме.
