Текст книги "Мальчик из Ямы: Выпускной (СИ)"
Автор книги: Гизум Герко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)
Глава 3
Аудитория Рэнны Тал
В расписании четвертого курса, во вторник, первой парой, стояла строка: «Тактика боевых и аварийных ситуаций. Преп. Тал Р.». И я, обнаружив ее еще в пятницу, поймал себя на чувстве, которого не испытывал ни к одной строке ни одного расписания за три года. Я шел на эту лекцию с любопытством. С настоящим, довоенным, целинским любопытством, с каким лазают в незнакомый механизм.
Объяснить, откуда оно взялось, просто. Старуху с полным стаканом я помнил три года.
Для тех, кто пропустил первый курс моей жизни: на разборе «Наковальни», где решалась моя судьба и решилась она «неудом», за длинным столом комиссии сидела крупная пожилая женщина с прямой спиной и шрамом через челюсть и шею, сидела молча всю процедуру, при полном нетронутом стакане воды, и задала за два часа один вопрос. Как я понял, что пожар не сценарный. Я ответил: сценарий кричит в динамики, железо кричит в переборку. Она сказала «спасибо, курсант», и все. Я запомнил ту паузу перед «спасибо» на три года вперед, сам не зная почему. Теперь выяснялось, что женщину зовут Рэнна Тал, что она ведет тактику у старших курсов и что в моем расписании она теперь первой парой по вторникам.
Фольклор о ней на кампусе имелся, но странный: жидкий. Про Варгу первогодки пересказывали монологи дословно, про Деда ходили легенды с довоенными датировками, а про Тал старшие курсы говорили коротко и по существу, как о погодном явлении. «На ее лекциях не спят». Почему не спят, никто не расшифровывал, и это само по себе было интересно: обычно кампусный фольклор не упускает случая приврать, а тут ему, похоже, хватало правды.
Аудитория тактики размещалась на четвертой палубе, амфитеатром на сто мест, и наш поток занял ее за пять минут до звонка в полном составе, что на четвертом курсе само по себе явление. Я сел в среднем ряду, с краю, по своей всегдашней привычке сидеть у прохода: человек с сортировки не любит места, из которых долго выбираться.
Она вошла ровно со звонком. Крупная, прямая, в форме без знаков различия, только с преподавательской планкой, седая под ноль стрижка, и шрам, который я помнил, при дневном свете читался яснее: старый, глубокий, заживший так, как заживают повреждения, которые латали в полевых условиях. Она дошла до кафедры, поставила на нее стакан с водой, полный, посмотрела на поток одну секунду и сказала, без «здравствуйте», без «меня зовут», без вводной части:
– Конвой из шести транспортов потерял флагмана восемь минут назад. Связи с флагманом нет. Обломков нет. Вы старший помощник на втором транспорте. Ваши действия.
И сто человек, включая меня, поняли, что лекция началась восемь минут назад, и мы на нее опоздали.
Тишина в этой аудитории стояла особенная, я определил ее породу не сразу, только к середине пары. Это была не тишина страха, к которой нас приучал первый курс, когда молчат, чтобы не попасть под раздачу. Это была тишина экономии. Здесь никто не тратил звук впустую, потому что звук был рабочим ресурсом: заговоришь, отвечай, а отвечать надо было делом. Рэнна Тал не повышала голоса, не ходила по рядам, не играла паузами, как Варга. Она стояла у кафедры и расходовала слова, как расходуют кислород в аварийном запасе: по норме.
Разбор конвоя занял сорок минут, и это были самые плотные сорок минут учебы за мои три года. Отвечали человек десять. Первый предложил поиск флагмана силами конвоя, и она не сказала «неверно», она спросила: «Чем ищете? У транспорта сканер ближнего радиуса. Флагман пропал за пределами. Дальше». Второй предложил запросить базу, и она кивнула: «Запросили. Ответ идет одиннадцать часов. Восемь минут из них прошло. Дальше». Третий предложил продолжать движение по маршруту, и она впервые за пару переложила стилус с одного края кафедры на другой. До конца разбора жест повторился еще дважды, всегда на одном и том же: на ответе, который стоил обоснования. Я записал перевод: «интересно». «Обоснуйте», сказала она. Третий поплыл на обосновании и утонул.
Я молчал и решал. Задача была составлена грамотно, как хороший отказ: у нее не было правильного ответа, у нее был спектр менее неправильных. И меня, пока поток перебирал маневры, свербело то, что не прозвучало: никто не спросил, что за флагман. А от этого зависело все. Если флагман, военный эскорт, это одна задача, про то, как конвою выживать без зубов. Если флагман, головной транспорт с лоцманскими кодами, это другая задача, про то, как не переть вслепую в чужую систему. Разные машины, разные отказы.
Додумать мне не дали.
– Курсант у прохода, средний ряд. – Ни в какой список она не заглянула. – Вы сорок минут молчите с рабочим лицом. Поделитесь.
Поток обернулся на меня двумя сотнями глаз. Я встал и доложил, как докладываю: сначала главное.
– Не хватает вводной. Что за флагман по типу. От этого зависит, что мы потеряли: защиту или голову. Если защиту, собираю конвой в плотный ордер, гашу лишние сигнатуры, ухожу с маршрута на резервную нитку и ползу до узла тихо, как груз без сопровождения. Если голову, то сначала железо: у кого из шести бортов лоцманская станция старше и цела, тот и флагман, дальше по маршруту, но с двойным контролем на входах. И в обоих случаях первым делом, до маневров: опрос бортов о техническом состоянии. Восемь минут назад конвой потерял не корабль, а привычку, что думают за него. Надо знать, на чем я, собственно, поплыву думать сам.
Стало тихо. Рэнна Тал смотрела на меня, и я увидел вблизи, что глаза у нее того выцветшего серого цвета, какой бывает у металла после многих циклов нагрузки.
– Вы начали с материальной части.
– Так точно. Маневр без матчасти, это пожелание.
Пауза. Та самая, трехлетней выдержки, ее фирменная, и я стоял внутри нее, как стоят под краном, который держит груз над тобой и не опускает.
– Хорошо. – Прозвучало как оценка, занесенная в ведомость. Потом взгляд ушел к кафедре, и следующее пришло ровно, без нажима: – Вы решаете задачу, которой нет в условии, курсант. Пока это ваша сильная сторона.
И перешла к следующей вводной, а я сел, и сосед справа, парень из кубрика напротив, шепнул мне с искренним сочувствием: «Влип ты, тебя запомнили». Я кивнул. Запомнили меня, положим, три года назад. Меня занимало другое слово. «Пока». Вы решаете задачу, которой нет в условии, и пока это ваша сильная сторона. У этого «пока» был вес, я его услышал ухом, которым слышу трещину в шве, и что оно значило, я не знал. На полку. У меня в голове есть полка для таких вещей, и она, замечу, уже требовала расширения площадей.
Вторая вводная была про пожар на пассажирской палубе при полном штате огнетушения и отказавшей вентиляции, и тут уже я слушал, как другие тонут, и учился на чужих утоплениях. Первый отвечавший начал с эвакуации, и она спросила: «Куда? Вентиляция стоит. Дым идет за пассажирами в ту же горловину». Второй предложил герметизировать палубу и сбить пламя штатной системой, и она кивнула: «Сбили. Тление в обшивке. Датчики говорят „чисто“. Через сколько минут вы поверите датчикам?» И вот на этом вопросе аудитория села. Потому что вопрос был не про пожар. Вопрос был про то, когда машине можно верить, а когда надо идти щупать руками, и правильного ответа в виде цифры не существовало, а существовал ответ в виде прожитых лет. Отвечавший сказал: «Через десять минут». Она сказала: «Похороны через десять минут выходят массовые. Кто думает иначе?» Иначе думал я, но руку не поднял: за пожары в моем деле уже расписались дважды, и выступать по этой теме перед сотней человек мне было, скажем так, не по тарифу. Я промолчал и записал в тетрадь одно слово: «щупать». Она, кажется, увидела, что я пишу. Ничего не сказала.
К концу пары я поймал себя на факте, который надо занести в хронику отдельной строкой, потому что таких фактов за три года не было.
Я слушал преподавателя всю пару, и под партой у меня ничего не лежало.
Поясню масштаб события. Моя манера слушать лекции устроена просто и мною не скрывается: если лекция пересказывает документ, я читаю документ, это быстрее. Соседям по потоку я так и говорю, честно: половина лекций этого кампуса заменяется одной страницей соответствующего приложения, и страница не запинается и не отвлекается на воспоминания молодости. За три года эта манера отъела мне кучу часов на дела поважнее и репутацию наглеца у трети кафедр. И вот, значит, сижу я на тактике, и под партой пусто, и техсхема не читается, потому что читается лекция. Задачи Тал не пересказывали документ. Их не было ни в одном документе. Они были из той библиотеки, которую пишут обломками.
На выходе из аудитории поток гудел, как гудят после хорошей встряски, и гул этот я отметил тоже: после обычных лекций гудят про обед.
Я шел в общем потоке и раскладывал по полкам новую единицу хранения. За три года кампус показал мне два способа делать из кадета специалиста. Метод Варги: снять с заготовки все лишнее, до нуля, и наплавлять заново, послойно, по чертежу. Метод Тал, как я его увидел с первой пары: нагрузить готовую конструкцию до треска и смотреть, где треснет, а потом заставить владельца конструкции самого искать трещину. Оба метода я знал по работе с металлом, оба уважал и обоим не хотел бы попасться под настроение. Разница была одна. После Варги хотелось выжить. После Тал хотелось думать. Я шел и думал, и это, подозреваю, входило в план занятия.
Обедал я в тот день с опозданием, потому что по дороге в столовую меня перехватила производственная жизнь: у второго лифта стояли двое первогодков с тележкой, на тележке лежал учебный гироскопический стенд, у стенда было выражение, которое я опознаю с десяти метров: «уронили». Первогодки смотрели на стенд, как смотрят на собственное отчисление. Я потратил шесть минут, показал, что лопнула не ось, а стопорное кольцо, цена вопроса ноль двадцать кредита и один поход на склад, и пошел дальше, унося стандартную плату: «спасибо, технический» хором.
Заодно, раз уж зашла речь о статусе. На четвертом курсе выяснилась смешная вещь: репутация начинает работать без хозяина. Мне уже не надо было чинить, чтобы числиться чинящим: достаточно было пройти мимо поломки, и поломка морально капитулировала. В доках на разгрузке мне теперь говорили «глянь походя», и я глядел походя, и в половине случаев этого хватало, потому что вторая половина диагноза, это уверенность больного, что врач пришел. С людьми, к слову, тот же принцип, но людей я стараюсь не чинить: гарантийный срок непредсказуем и запчастей не достать.
А после обеда была курилка, и вот про курилку надо подробно, потому что в ней мне выдали вводную, которой я тогда не понял. В отличие от задач Рэнны Тал, эта не имела пометки «важно». Она вообще выглядела как мусор.
Курилка у ангара номер два, это учреждение старшекурсников: пятачок за вытяжным экраном, ряд металлических коробов, официально «зона отдыха персонала», неофициально биржа новостей. Не курит там половина, включая меня, ходят туда за другим: за разговором без чинов. В тот день народу набилось человек восемь, со всех потоков, и разговор с обеденных тем съехал, как он съезжает всегда, на байки.
Байки у старшекурсников имеют свою иерархию. Нижний ярус, про интендантов и столовую: в тот день, для разгона, обсуждали свежую, про то, как склад выдал второму потоку ящик перчаток на левую руку, весь ящик, сорок пар, и на рапорт о замене ответил встречным требованием «обосновать преимущественное использование правой руки личным составом». Рапорт с обоснованием, говорят, писали всем кубриком, со ссылками на анатомический атлас, и склад его принял, рассмотрел и выдал второй ящик. Тоже левых. Средний ярус, про аварии и чужие подвиги, тут мой жгут до сих пор в обороте, уже в исполнении «здоровяка с третьего потока». А верхний ярус, для позднего часа и узкого круга, это байки про Древних. Рассказывал в тот день Гроник с первого потока, парень, который шел на выпуск второй раз: летную практику он прошел еще с прежним выпуском, прошлой зимой, а почему тогда не выпустился, в курилке не спрашивали. Рассказывал он хорошо, с расстановкой.
– А на дальних узлах… – голос ушел на правильную глубину, – за старыми вратами есть сектора, где электроника врет. Не ломается, заметь. Не глючит. Врет. Показывает температуру, но не ту. Курс, но не тот. Вроде как… – он пощелкал пальцами, подбирая, – вроде как с акцентом говорит. Все слова понятные, а смысл чужой. Мужики с «Дальнего-семь» рассказывали: у них весь борт неделю врал на четыре процента. Ровно на четыре, во всем. Потом перестал.
Кто-то с дальнего короба зевнул:
– Это конденсат в шинах.
– Конденсат. – Гроник развел руками с полной готовностью. – Конечно, конденсат. А перчатка?
И пошла перчатка. Легенда о перчатке, которая сама паяет: якобы нашли на разборке древнего корпуса, не имперского, не конкордатского, вообще ничьего, перчатку не перчатку, оболочку под кисть, и если ее надеть, шов ложится сам, идеальный, без флюса, без прогрева, только держи руку. А потом человек, который ее носил, разучился паять своими руками. Совсем. Руки забыли. И перчатку то ли сдали в Имперский архив, то ли продали на Тортуге, то ли она сама ушла, тут версии расходились.
Ржали все. Я тоже ржал, честно, потому что рассказано было мастерски, с этим «руки забыли» в нужном месте. Потом задал вопрос, который у меня, у единственного из восьми, видимо, зудел с середины легенды:
– А припой она где берет?
Курилка легла. Гроник вытер глаза и сказал, что вот поэтому технари и живут дольше романтиков, но умирают скучнее. На том верхний ярус закрыли, перешли на интендантов.
Гроника я, уходя, придержал на два вопроса, но не про перчатку, а про дело: он ходил на летную практику прошлой зимой, а я на нее шел через восемь недель. Гроник ответил по-товарищески, без баек: борта старые, инструкторы жесткие, смены длинные, кормят на причале лучше, чем в кампусе, и добавил одно, уже серьезно, понизив голос до делового: «Главное, Форк, попади в правильную смену. Смена решает все». В какую именно правильную, он не уточнил, а я не стал давить: до практики было восемь недель, а разведка, начатая слишком рано, портит данные.
Смеялся я вместе со всеми, а запомнил все. Это у меня не добродетель, это устройство: я запоминаю все, что слышу про железо, даже вранье, потому что вранье про железо, это тоже документация, только о людях. Сектор, где электроника врет с акцентом. Перчатка, после которой руки забывают ремесло. Сказки старшекурсников, ярус для позднего часа. Я сложил их на дальнюю полку, туда, где лежит у меня всякий хлам, не имеющий инвентарного номера, и полка приняла, не скрипнув.
Вечером я, как положено, доложил день Мири, в нычке, по свежим следам. Про Тал она выслушала молча, только уточнила формулировку «задачи, которой нет в условии», попросила повторить дословно и повторила за мной, как эхо с задержкой. Про перчатку высказалась сразу:
– Байка противоречит сама себе. Инструмент, который заменяет навык, не редкость: у тебя таких полъящика. Инструмент, который стирает навык, экономически бессмыслен: его не купят второй раз. Плохая конструкция для вранья. – Пауза, полторы секунды. – Что не отменяет интереса к сектору, где все врет на четыре процента. Ровно на четыре. Врать одинаково, это дорого, курсант. Дешевле ломаться по-разному.
Я спросил, к чему она это. Она сказала: «К статистике», и перевела разговор на программу недели, из чего я заключил, что у нее теперь тоже есть полка, и на полку эту она кладет, не спрашивая моего инвентарного порядка. Пусть. У напарников полки общие, просто доступ по очереди.
Программой недели у нее, к слову, шла теперь и тактика. Задачу про конвой она к моему приходу уже достала из учебной сети, прогнала по своим веткам и встретила меня готовым разбором: мое решение оценено как «верное при двух допущениях», оба допущения названы, и на сладкое предложены четыре варианта вводной, при которых мое решение убивает конвой целиком. Я разобрал все четыре. Два отбил, на третьем завис на полчаса, четвертый честно проиграл: там флагман оказывался цел и молчал намеренно, и против этой вводной моя логика «сначала железо» работала на противника. Итог она подвела сама: «Зафиксировано. Преподаватель ставит „хорошо“ авансом. Я аванс отработала: теперь оно заслуженное. Следующая». С ней не забалуешь. Собственно, за это и держим.
Про соседей по кубрику в ту неделю тоже пара строк, для полноты картины. Марк на тактику ходил, как на экзекуцию, добровольно и с ужасом: задачи без правильного ответа противоречили его религии, но статистику ее оценок он завел с первой пары и к пятнице уже знал среднее, дисперсию и то, что «отлично» она за первую лекцию не поставила никому. Мое «хорошо» в его таблице значилось выделенным шрифтом, и он дважды переспросил, точно ли не «хорошо с минусом». Дэйв после пары сказал только: «Строгая. Как мамка перед грозой», и это, если вдуматься, было самое точное описание из всех, что я слышал: у них на аграрной луне перед грозой, наверное, тоже сначала тихо и все считают, что успеют.
Остаток недели тактика догоняла меня дважды. В четверг, на самоподготовке, я поймал себя на том, что решаю задачу про конвой заново, вторым способом, через ордер, и записываю решение в тетрадь, ту самую, с формулами и знаком вопроса на полях. А в пятницу, у расписания, услышал, как двое с первого потока спорят, придет ли Тал принимать финальный экзамен, и один сказал: «Придет. Она всегда принимает то, что сеяла». Формулировка мне понравилась. Я ее тоже записал.
Про стакан скажу отдельно, потому что вы спросите. Стакан стоял на кафедре всю пару, полный, и она не притронулась к нему ни разу. В конце пары забрала с собой, полный же. Я это отметил, как отмечаю всякий расход, не сошедшийся с приходом, и объяснения у меня не было. Не пьет, зачем носит. Носит, зачем не пьет. Задача, которой нет в условии. Я решил ее не решать. Некоторые механизмы просят, чтобы в них не лазали, и я за тридцать лет… за восемнадцать, простите, за восемнадцать лет жизни научился эту просьбу слышать.
А в конце вторничной пары следующей недели, когда поток уже тек к выходу, меня у самой двери догнал лаборант кафедры, парень с планшетом и стопкой методичек под мышкой, и спросил, заглядывая в планшет:
– Форк? Роджер, второй поток?
– Так точно.
– Вас кафедра электротехники разыскивает. – Он сверился с записью и зачитал казенное, от чего у казенного всегда делается особенно уютно: – Список пересдач вывешен. Вы в списке. Явиться на кафедру для согласования даты.
И ушел со своими методичками, а я остался стоять в дверях аудитории тактики, между двумя войнами: за спиной задачи, которых нет в условии, впереди кафедра, с которой у меня три года как заморожен фронт.
Пересдача. Значит, арифметика из кабинета 2–14 пришла в движение.
На кафедру электротехники я явился в тот же день, в приемные часы, с планшетом и нейтральным выражением довольства службой, отработанным за три года до заводской гладкости. Лаборант кафедры, не тот, что ловил меня у аудитории, другой, постарше, нашел мою строку в списке, поводил стилусом и сообщил следующее. Пересдача по дисциплине «электротехника, курс первый, повторно» мне назначена. Формат: практический, на зачетном стенде, комиссия кафедры. Дата: будет определена дополнительно, в зависимости от готовности стенда и графика комиссии, ориентировочно в период летной практики, уведомление придет в кафедральном порядке.
– То есть дата будет позже. – Я держал стилус над строкой ознакомления и не подписывал.
– Дата будет. – Интонация была человека, который за эту формулировку не платит.
Я расписался в ознакомлении и пошел к выходу, и уже в дверях меня догнало последнее, произнесенное вслед, негромко и без адреса, как говорят в пространство опытные кафедральные люди:
– Стенд, кстати, старый. Комиссия просила передать: без фокусов.
Я обернулся. Лаборант смотрел в свой планшет с полной сосредоточенностью. Передача была принята: война не разморожена, война поставлена в график. «Без фокусов» в переводе с кафедрального означало, что фокусы мои помнят, три года хранят при постоянной температуре и выдадут обратно при первом удобном случае.
Я посмотрел на часы: семь недель до летной практики, девятнадцать до финиша, пересдача без даты висит в графике, как груз на стреле. Грузы на стреле я не люблю с детства: они не падают, пока на них смотришь. И пошел на самоподготовку, унося с собой задачу, которой не было в условии года, но которая, я чувствовал это ладонями, в условии была всегда, просто мелким шрифтом.
