Текст книги "Укрепрайон (СИ)"

Автор книги: Герман Романов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц)

Укрепрайон

Пролог 
Глава 1

Припекало – вторая половина июня была жаркой, стояла солнечная погода, пронзительно голубое небо как говорили в старину – «выстиранное», ни единого облачка, и даже птиц не видно. Да что там ласточки, даже писка вездесущих комаров в лесу не слышно, попрятались кровососы, вечера ждут. Со всех сторон давно заброшенную карьерную выработку обступили высокие березки – листва потеряла липкость, пора заготавливать веники, только никто из селян теперь суда не сунется, солдаты и те смотрят угрюмо, сидят в пропотевших майках, отложив лопаты – перекур дело святое, вот и дымили сигаретами служивые, только молча. Никаких обычных шуточек не слышно, и разговоров тоже – перебрасываются парой фраз и замолкают, глаза, будто в глубину души смотрят, и там в одну точку направлены – хотя парни повидали виды, давно в эксгумациях участвуют.

Но тут место страшное по своей лютости, с таким прежде никогда не сталкивались. Стоило только лопатами снять верхний слой мха и травы, что покрывал песчаную выработку, так сразу пошло захоронение, кости и черепа с обрывками одежду вперемешку. Работы прекратили – военные и «поисковики» отошли, у захоронения остались двое в полевом обмундировании – молодой капитан и старик, юркий как живчик, худощавый и жилистый. Лет семидесяти пяти на вид, но может быть и больше – тут уже затруднительно сразу определить, но явно «высушенный» когда-то войной, в блеклых глазах давно сама смерть отложила свой отпечаток.

– Теперь понятно, что произошло здесь. Смотри сам, Дима – вот эти обрывки обычные большие пижамы, облачение пациентов. Это останки докторов, обрывки халатов разбросаны – их расстреляли вместе с сумасшедшими, хотя, судя по всему, фашисты сочли виновными только этих несчастных женщин, да старого врача, судя по всему, еврея. Да, именно так, иначе объяснить трудно, а это как стеклышки в мозаике. Понятно – вот как раз тот, из-за укрывательства которого и произошла эта массовая казнь.

Голос старика звучал глухо, но твердо, и отнюдь с не наигранным спокойствием, просто довелось ему повидать в жизни столько чудовищного, что нынешняя реальность, когда под ногами месиво из человеческих останков воспринимается несколько отстраненно, без излишних эмоций, даже хладнокровно. Впрочем, так свойственно некоторым пожилым людям, прошедшим очень суровую и жестокую школу жизни. А «дед» как все знали, три года отвоевал в Афганистане в составе 40-й армии, был дважды за «речкой». Потом дослужился до полковника уже при «батьке», и даже сейчас, в преклонных годах, принимал самое живейшее участие вот в таких выездах. Его ценили за профессионализм высшей пробы – таких экспертов с огромным опытом, что занимался подобными делами с восьмидесятых годов почти не осталось.

Капитана Михевича, заместителя командира роты 5-го отдельного батальона вооруженных сил Республики Беларусь, картина массовой казни не смутила – в свои тридцать лет мужчина уже участвовал в десятках подобных работ по вскрытию захоронений давно миновавшей, ровно восемьдесят пять лет прошло, войны, в которой погиб каждый третий из белорусов. Дело в том, что по указанию президента перезахоронением жертв занимались уже не одни поисковые отряды, а сама армия, и людей в эту часть подбирали соответственно поставленной задаче. «Поисковики» находили именно такие места, выявляли их, и если обнаруживали останки людей, сразу же вызывали военных. И это правильно – в земле до сих находили множество взрывоопасных предметов, неразорвавшихся снарядов и мин, которые могли снова «сеять» смерть. А тут убитые люди, участь которых была страшной!

Кости и раздробленные черепа, ужасающее месиво в песке – для казни не выкапывали могилу, она нашлась в самом песчаном карьере, заброшенном после начала той войны. Судя по не истлевшим обрывкам полосатой ткани, которые имелись во множестве, стало понятно, куда девались пациенты сельской психиатрической больницы в июле 1941 года – немцы их отвели именно сюда, где убили всех. А саму лечебницу с сельцом сожгли спустя полтора года – каратели зверствовали, уничтожили всех жителей подчистую. Таких селений в Белоруссии множество, и над ними давно колышутся высокими кронами густые леса, возросшие на местах трагедий многих несчастных. Фашисты казнили людей за одну связь с партизанскими отрядами, и довели народ до состояния крайнего ожесточения, когда ненависть «перехлестывала» через края мутной волной. Да и само слово «Хатынь» запомнили поколения – как и тех, кто убивал несчастных, жег их живыми в огне.

А тут психически больных людей умертвили – судя по размерам захоронения десятка четыре, и с ними пять-шесть медиков, кроме пожилого мужчины, все женщины, что лечили и ухаживали за пациентами. Да и вряд ли в затерянной среди живописных дубрав районной «больничке» было больше народа. Скорее, даже меньше – полсотни душ очень много для таких случаев.

Но один костяк выбивался из картины, его не должно быть, но он там находился – в военной форме, причем отнюдь не красноармейца или из числа комсостава РККА. В глаза сразу же бросились широченные петлицы с двумя тусклыми звездочками на каждой – знаки различия генерал-майора, да еще галун на рукаве из металлизированной нити хорошо сохранился. Сапог рядом не видно – но оно и понятно, хромовая обувь была в те времена страшно дорогой, и сами немцы ее сняли, «прибарахлились». На обрывках истлевшего кителя нет никаких наград, а ведь должны быть, в любом случае военные такого ранга получали в 1938 году медаль «ХХ лет РККА».

– Генерала даже в больничную пижаму переодеть не успели – в кителе оставили. И заметь – всех убивал профессиональный палач, с характерным почерком – следовал один выстрел в затылок, место входа пули схожее, движения отработанные, выверенные долгой практикой, так сказать. Заметь, никто из жертв не сопротивлялся, видимо, демонстрация всех морально сломила. Стреляли в лежащих людей, уложив первый ряд в выработку. Засыпали песком, пригнали новую партию – расстреляли, и снова присыпали. Потом третья очередь – всех укладывали ровно, и жертвы покорно ложились, никто не оказывал сопротивления, как в том фильме, который нам давали для ознакомления в восемьдесят третьем году, кинохроника снималась операторами айнзацгрупп СС. И все – устроив три «наката», забросали песком, обрушив края. Уже сами немцы «потрудились» – иначе бы про место этого расстрела узнали местные жители, при подобных акциях свидетели всегда остаются. А так никто ничего не услышал – наверное, поверили поначалу, что больных увезли на лечение в Германию, в июле сорок первого еще не догадывались, какие «милости» всех вскорости ждут от оккупантов.

Старик зло ощерился, впервые эмоции прорвались – в блеклых глазах расплавленным воском застыла влага. Но быстро взял себя в руки, наклонился, поднял широкую петлицу с двумя черными по цвету звездочками. Зачем-то обнюхал, потер пальцем, тихо произнес:

– Песок обеспечил сохранность, иначе бы все проржавело и сгнило, а тут место сухое, влага вниз уходила. Что ж, теперь пусть в архивах выясняют, кто из врачей работал, и может быть сохранились где-то записи – хотя сильно сомневаюсь, что можно хоть что-то найти, тут без шансов.

Сказал, как отрезал – за долгие годы все давно поняли, что если «дед» вынес свой окончательный вердикт, так оно и будет, слишком большой у него опыт. Вот только следующие слова удивили капитана.

– Но саму личность генерал-майора можно считать с этой минуты установленной – тут убили командира 50-й стрелковой дивизии РККА. Мой полный тезка, чему сам несказанно удивлен – но в жизни порой случаются столь невероятные совпадения. Я ведь заранее знал, кого могу здесь найти, вот и собрал предварительно информацию, ошибки быть не может. Помешался генерал в конце июня, тронулся рассудком в те страшные дни, как и многие другие бойцы и командиры – от ужаса психика не выдерживала, подобных случаев зафиксирована масса. И, находясь в окружении, комдив стал стрелять в своих подчиненных, в воспаленном воображении считая тех немцами. Впал в буйное помешательство, ранил бойцов и офицеров, одного даже убил – кое-как разоружили, отобрав пистолет, и связали.

Старик остановился, еще раз внимательно посмотрел на останки в истлевшем обмундировании, тяжело вздохнул и тихо закончил:

– Настолько тягостным стало присутствие генерала в отряде, что по пути его оставили в первой встреченной психиатрической лечебнице. Начальству доложили, что во время бомбежки комдива тяжело ранили, и тот вскоре застрелился от безысходности. Только адъютант с командиром полка написали вдове правду, хотя прекрасно понимали, что та задаст им вопрос – «почему вы бросили своего генерала». Как-то вот так оно и было…

Лето сорок первого года – фронт держался только благодаря пехоте, той самой «царице полей»…

Часть первая

Глава 2

Страшная боль в голове – мозг чуть ли не взорвался в яркой вспышке, с какой лопаются кровеносные сосуды при инсульте. Именно она и привела Василия Павловича в сознание, пусть не полностью, но краешком разума старик пришел в себя, в который раз зацепился за саму жизнь. Подобные случаи с ним в жизни случались, однако сейчас возникло стойкой ощущение, что к нему подошла сама смерть – многие ветераны, не раз сталкивались с ней, и хорошо знали про ее разные обличья. Так и сейчас – он вспомнил, как стал поднимать останки генерала, как прикоснулся пальцами к черепу, и тут мощнейший электрический разряд прошелся по всему телу, тряхнуло так, что моментально провалился в беспамятство, ощущая при этом, как душа расстается с бренным телом, срок обретения которым подошел к концу.

Повезло в который раз – отличить явь от сна Василий Павлович умел давно, как и жизнь от безвременной кончины. Прожил на белом свете без малого три четверти века, родившись в предпоследний год правления «вождя всех народов», того самого, кто угодил в «культ» собственной личности. И смерть в ее разных обличьях повидал немало, пройдя через цепочку войн и конфликтов, каких в те давешние времена было немало. Но больше именно здесь, в Белоруссии, за первую четверть нового столетия из земли были извлечены и перезахоронены многие тысячи убитых и павших, одним установленным памятникам счет пошел на многие сотни.

Так что стоило вернуться ощущениям, как тут же открылась часть разума, старик осознал, пусть и не сразу, что он жив. Хотя голова надрывно болела, но уже не так как тогда, когда мозг буквально взорвался вспышкой. И тут же принялся оценивать свое состояние.

«Инсульт шарахнул, но не со всей силы – можно сказать, что легко отделался. Так, сейчас нужно пошевелить ногами и руками, попытаться улыбнуться как можно шире, и уголки губ скривить – паралича только мне не хватало. Сыновья и дочка в хоспис не сдадут, тут я уверен, но не хочется быть им в обузу и только гадить под себя в памперсы».

С закрытыми глазами он старательно дернул ногами и пошевелил руками, с немалым удовлетворением констатировал, что сохранил над телом контроль. Да и улыбнуться смог, чувствуя, как лицевые мышцы ему полностью покорны, и спазма не случилось. А еще вернулись ощущения в полном объеме – спутать запах хвойного леса невозможно, как и утренней летней сырости, когда туман поднимается над травой, а солнце уже выбросило свои лучики, пока еще не жаркие – он видел свет под сомкнутыми веками. А еще чувствовал, что лежит на куртке или шинели – через ткань спиной чувствовал веточки и даже какой-то камушек, что давил на поясницу.

– Генералу плохо, ноги и руки дергаются, лицо скривилось, товарищ полковой комиссар – никак умирает…

– Это последствия давней контузии, лейтенант, а сейчас на нее наслоились вчерашние события, да еще взрывом оглушило при бомбежке. Бывает, однако наш комдив мужик крепкий, оклемается.

Василий Павлович малость ошалел от такого диалога – и даже постарался ущипнуть себя пальцами, не поверив собственным ушам, а приняв все за галлюцинацию. Да и непонятно, в чей адрес прозвучали слова, явно ни к нему – хотел стать генералом, но как-то не довелось по жизни.

Однако в тоже время был готов поклясться даже на библии, что голоса ему знакомы, причем хорошо, с каких-то давних времен, что-то такое вертелось в памяти, требовалось небольшое усилие, и все будет как в одном известном фильме, где главному герою пришлось «вспомнить все». Но он не стал напрягать мозг, и что-то попытаться припомнить, нет, поступил гораздо проще, на что не потребовалось каких-то запредельных усилий. И открыл веки – на несколько секунд ослепнув от солнечного луча, что продрался через густую листву березы, и зеленую хвою стоявшей с ней рядом ели. А когда способность видеть вернулась в полном объеме, непроизвольно ахнул, да что там, застонал, не сразу поверив происходящему.

«Твою дивизию, это что тут такое происходит⁈ Просто не может быть столько реконструкторов и раритетной техники!»

Действительно – все пространство леска заполонили военные, причем в редкостном обмундировании РККА – многие сотни вооруженных людей собрались под деревьями, прячась под густыми кронами. Опытным взглядом он моментально выделил три допотопных автобуса на базе древнего ГАЗ-АА, закрашенных зеленой краской. А одно это прямо свидетельствовало о наличии штаба – корпусного или армейского уровня, или, как минимум, дивизионного звена. Еще с два десятка других автомобилей – знакомые по детству «полуторки» и «захары», над кузовами нескольких натянуты брезентовые полотнища, три «эмки» – опять же, все машины перекрашены в защитный цвет, и кроме того хорошо замаскированы срубленными деревцами. Последнее говорило об одном – никакая не бутафория, подлинная реальность – даже если сейчас снимают фильм о войне, никто так не будет тщательно прибегать к «камуфляжу», не забывая натянуть и сетки, с переплетенными ленточками ячейками. А еще сразу четыре броневика – три пушечных БА-10, тут ошибки быть не могло, Василий Павлович близко познакомился с этим бронеавтомобилем три года тому назад, вытащили из болота пару, и полностью восстановили на заводе. Неподалеку от них притаился за кустом БА-20, этот размерами поменьше, с пулеметной башенкой, с радийной антенной. Такие использовались в РККА для связи, охранения и разведки – на этом шла замена колеса, возились три мужика в танковых комбинезонах и шлемофонах. Рядом группка красноармейцев чистила сапоги, драила щетками голенища – в штабах этому занятию всегда уделяли повышенное внимание. А еще заметил повозки, и немало – лошадей выпрягали, обихаживали.

И везде лежащие на земле на подосланных шинелях бойцы и командиры – много людей, очень много, явно серьезно уставших после долгой дороги – на гимнастерках видны мокрые разводы от пота, от ткани шел еле видимый парок. Следовательно, всю ночь шагали, явно торопились, только форсированные марши так выматывают личный состав – и никакой это не кинофильм, к тому же нигде операторов не видно.

«Твою мать через три загиба – это прошлое, как пить дать прошлое! И на дворе лето сорок первого года, не сорок второго, и не сорокового. Наград у людей почти и нет, и петлицы красные, отнюдь не защитного цвета. И бинты у многих белеют, а отнюдь не серые от пыли – следовательно, только вчера в бой вступили, перевязку сделали, да ночь прошли. И на дворе стоит конец июня – пора банные веники нарезать – сужу по березовой листве. Оружие эпохе идентично полностью – винтовки в „козлы“ поставлены, там пара ППД на сучья подвешена – диски сняты, а вот „папаш“ совсем не видно. „Дегтяри“ с „блинами“, опять же „светок“ за глаза хватает – а это как раз для сорок первого года характерно, когда самозарядных винтовок в строевых частях с избытком хватало даже по штатам».

Мысли проносились в голове подобно электричеству – за считанные секунды Василий Павлович оценил обстановку. Штаб прибыл час назад, максимум полтора – машины успели замаскировать, что свидетельствовало о господстве в небе вражеской авиации, иначе бы просто не стали так прятаться под кронами. Видимо, пару кровавых «уроков» от люфтваффе получили, и выводы сделали быстро – это в плюс выучке.

«Пожалуй, это все же стрелковая дивизия – в корпусных штабах нет конной тяги. А тут все смешалось – штаб и стрелковый батальон, а наличие броневиков говорит о разведбате. Как интересно получается!»

И чуть повернув голову, только сейчас увидел двух военных, склонившихся над ним, а еще заметил собственную руку, даже раздвинул пальцы от неожиданной картины, которая совершенно не соответствовала состоянию. На коже нет следов ожога, гладкая, без старческих пигментных пятен, отсутствующий мизинец как бы заново отрос, словно осколок так и не срезал его во время боя в одном из кишлаков сорок лет тому назад…

Характерная примета лета-осени 1941 года. Если колонна советских войск не успевала вовремя убраться в лес с проселка, а вынуждена была днем следовать дальше, выходя из формируемого врагом «котла», то частенько следовал безжалостный налет германской авиации. Спасало только одно обстоятельство – люфтваффе оказалось не по силам перекрыть все возможные пути для отступления…

Глава 3

– Василий Павлович, как ты себя чувствуешь? Напугал нас всех изрядно – после бомбежки с тобой припадок случился, сознание потерял. Испей водички, полегчать должно, у тебя в горле все пересохло, по себе знаю.

Старший по возрасту говорил негромко и участливо – на красных петлицах четыре рубиновых прямоугольника, а на рукаве гимнастерки большая красная звезда политсостава. Полковой комиссар сунул в его руку жестяную кружку, неожиданно холодную на ощупь, в то время как лейтенант, подхватив крепкими руками под плечи, не только усадил, но придержал, его широченные стали своего рода спинкой кресла.

Василий Павлович отпил удивительно вкусной и холодной воды, видимо родниковой или колодезной, и моментально пришел в себя – в голове стало проясняться, боль отхлынула, словно ее никогда и не бывало, и он машинально, помимо воли, слова сами легли на язык, произнес:

– Спасибо, Владимир Петрович, очень пить хотелось…

И осекся, осознав за секунду, что это произнес не он сам, не по собственной охоте, а как-то автоматически. И тут нахлынуло такое, что и описать затруднительно, будто у массивного книжного шкафа, и оттуда вывалились толстенные фолианты прямо на голову неискушенного читателя, ударяя его по темечку. И каким-то магическим образом их содержимое, все знания непонятно как оказывались у него в голове, причем уложенные плотно, словно в стенке кирпичик к кирпичику. И тут осознал, что эти двое военных ему давно знакомые сослуживцы – начальник отдела политической пропаганды 50-й стрелковой дивизии полковой комиссар Сумар, и адъютант со времен «зимней войны» с финнами лейтенант Рубан. Оба там воевали – у первого на груди привинчен орден Красного Знамени, у второго на колодке медаль за боевые заслуги. Очень хорошо знакомы – много с ними общался, и прекрасно помнит все проведенное время.

«Шизофрения или полное раздвоение личности, что тут сказать. Капец конкретный – я на самом деле как бы в двух „матрицах“ сейчас обретаюсь. В теле и при полной памяти генерала Евдокимова, который сошел с ума, и моя собственная сущность. Пребываю сейчас единым в двух лицах – тут умишком можно легко тронуться!»

Мысли проносились скопом, но в таком объеме, что Василий Павлович своим разумом за ними едва успевал. О подобных случаях он читал, «раздвоение личности» не то чтобы крайне редки, у психиатров описаны, и стоит сейчас о том заикнуться, тут же «повяжут», как и случилось на самом деле. Но есть одна непреложная данность – он сейчас не совсем тот, вернее совсем не тот человек. Да, он теперь генерал Евдокимов, по крайней мере, непонятно как оказавшийся в его теле в далеком прошлом. И вся память этого человека, все приобретенные им за жизнь знания, включая немецкий язык, который тот освоил на КУКС шесть лет тому назад, получив добротную подготовку по разведке, остались при нем.

В тоже время он сам пришелец совсем из другого времени, появившийся на свет через десять лет после смерти генерала. И его личные знания, вместе с навыками остались с ним – Василий Павлович мог вспомнить любой момент из той жизни, которая отделена от этой невидимым рубежом. Чудовищное переплетение наших двух судеб и разделившего их времени. Все это выходит за грань понимания, сродни безумию.

«Евдокимов конкретно сошел с ума – стрелял в начальника штаба дивизии, но промахнулся – полковник Плешков чудом остался жив. Зато попал в заместителя начарта майора Гончарова, хорошо, что ранил легко. Потом под „раздачу“ попал командир полка Павлыго и его комиссар Лебедев – генерал обвинил их в измене и попытался прилюдно и собственноручно расстрелять. Трижды ранил красноармейца, который попытался его разоружить, кинулся избивать кулаками бойцов собственной охраны – связали, поставили „сиделкой“ сержанта-санинструктора. А каково было командирам и политработникам при этом видеть постоянно танцующего и поющего комдива, чьи распоряжения и приказы уже с конца июня стали далекими от любой логики и военной целесообразности. Находиться рядом с таким человеком стало неимоверно тягостно – дивизия распалась на несколько частей во время выхода из окружения, и здесь виной сумасшествие ее командира».

Мысли горячечно проносились в голове, и чудовищным усилием воли Василий Павлович их обуздал. Как ни странно помог мизинец – каждый раз он его сгибал и разгибал, палец слушался. Искалеченная нога снова могла разгибаться – тело ведь досталось другое, и почти вдвое моложе. Груз лет словно спал с плеч, причем не фигурально, а фактически, с каждой минутой тело наливалось силой, он ее приливы хорошо чувствовал. Настоящему Евдокимову сорок три года, он сам на тридцать три года старше был, когда взял в руки череп и получил мощнейший удар «током», от которого каким-то невероятным образом оказался в теле погибшего. Причем как раз в тот момент, когда генерал начал потихоньку «трогаться» рассудком, ведь недаром комиссар говорил о случившемся вчера припадке от давней контузии. А оные штуки крайне опасны для здоровья – если лопнут сосуды в мозгу, с повреждением нервных узлов, то тяжелые последствия неминуемы, вопрос только во времени. У него самого была контузия, у генерала тоже, да и мистики в этом деле, в котором их двоих накрепко повязали, через край. При этом они полные тезки, с одним именем, отчеством и фамилией, что само по себе невероятное совпадение, совершенно редкостное, даже если на миллион взять. Тут даже о случайности не может быть речи, какой-то высший промысел.

– Тебе не плохо, Василий Павлович, что-то ты побледнел сильно? Ты водичку допивай, сейчас полегчает. А там из медсанбата врачи подойдут, посмотрят, что с тобой случилось, лекарство, может быть, какое полезное дадут, порошок там выпишут, или микстуру.

Евдокимов машинально допил кружку, вернул, и тут же испытал жуткое желание закурить, даже сглотнул.

– Дайте папиросу подымить, найдется?

Просьба комиссара с адъютантом несказанно удивила – они переглянулись, и стало ясно, что комдив являлся некурящим. Однако Сумар извлек из кармана картонную пачку, с незнакомым рисунком вроде бы привычной «географической карты» – только «расширенной» вплоть до Африки. Папиросы «Беломорканал» он сам курил в восьмидесятые года, предпочитая выделки фабрики имени Урицкого. Но тут коробка необычно выглядит, название идентичное, только изображение совершенно не соответствует тому самому, из будущих времен. Привычно смял картонный мундштук «гармошкой», прикурил от запаленной спички и сделал первую затяжку – и тут же перед глазами все поплыло, заволокло дымкой…

Эти папиросы вошли в обиход за несколько лет до начала 2-й мировой войны – дизайн пачки тогда был совершенно другим, непохожим на привычный. Как говориться – все познается в сравнении, даже геополитика…