Текст книги "Степной рассвет (СИ)"

Автор книги: Георгий Юленков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 30 страниц)

– То, что похожие темы уже были в нашей стране, это хорошо. Это значит должны остаться и опытные кадры и материалы, которые можно будет передать в ХАИ. И значит можно сэкономить время, не проводя повторных испытаний по которым есть результаты. Эти материалы вы передайте в СТО Давыдову. Но сейчас нам уже не так интересно, что там было раньше… Расскажите, что сейчас делается в РНИИ, и что сейчас с тем агентом?

– Сейчас в РНИИ вернулись к пороховым двигателям и по теме жидкостных ракет работы почти не ведутся. А вот с» Брайтенбахом»… С середины 38-го, после смерти куратора Агаянца, связи с агентом А-201 мы не имеем. Чуть более подробную информацию смог предоставить отозванный из Германии в 37-м наш агент Василий Зарубин, который знал «Брайтенбаха» и был его первым куратором. Мне удалось допросить его. Но последние сообщения от А-201 дошли до нас лишь в марте прошлого года, и теперешнее его состояние неизвестно.

– Товарищ Фитин, вы хорошо поработали. Но вскоре вам надлежит поработать еще лучше. Кстати, что там сейчас Деканозов? Он-то по своим посольским каналам восстанавливает наши утраченные связи?

– Без вашей санкции и разрешения наркоминдела Молотова он этого делать не станет. И каждый раз об оказании помощи его нужно просить…

– Очень плохо!

– …?

– Плохо, что ваш предшественник так некачественно сдал вам дела. И плохо, что вы их до сих пор не привели в порядок. Какие у вас есть предложения?

– Товарищ нарком… Лично мне кажется что нам уже пора эту связь с А-201 восстановить. Тем более, что если судить по данным «Кантонца», ракетная программа Третьего Рейха значительно продвинулась вперед и подошла к стадии разработки уже боевых образцов вооружений. Я также считаю, что вместо контактов через посольство, было бы намного безопаснее внедрить кого-нибудь из наших сотрудниц в окружение его жены. По предварительным выводам у меня все.

«М-да. Годами ищем и растим агентов, тратим народные деньги, и теряем их из-за халатности и непрофессионализма своих же сотрудников. Стыд и позор! Зря я тогда Деканозова так просто отпустил, ой зря! Он конечно теперь будет нашими глазами у Молотова, но за то, что не пошел в распыл вместе с Ежовым, он еще не отработал. Надо будет его обратно на короткий поводок привязывать. Но это потом… чуть позже. Сейчас нам нужно понять, что за сверхмощным оружием Гитлер хочет оснастить свои ракеты».

– Хорошо, товарищ Фитин. Ускоряйте эту работу. Новые сведения полученные от этого «Брайтенбаха» по ракетной теме сразу докладывайте мне… Еще у меня есть для вас задание, по своей важности и секретности не уступающее предыдущему. За малейшую ошибку в этой работе наказание будет беспощадным. Вот эту папку вы сейчас прочтете в моем присутствии, и потом можете быть свободны…

***

Бронированный кулак войск противника смог совершить это. То, во что в штабе Комацубары никто не верил. Запертые на центральном плацдарме войска коммунистов, избиваемые тяжелыми батареями Квантунской армии, вдруг неожиданно сами проломили кольцо окружения, и пройдя по краю болот, ударили в тыл блокирующей их северный плацдарм группировке. Этому внезапному удару предшествовала мощная авиационная подготовка. За полчаса непрерывных налетов, оборона на стыке двух полков была измочалена бомбами, а потом, без паузы, проутюжена гусеницами небольшой, но хорошо вооруженной конно-механизированной группы.

Поспешный встречный удар японских танковых и кавалерийских резервов был сначала остановлен штурмовыми действиями авиации противника, а затем изрядно поредевшие части столкнулись накоротке с сосредоточенным ударом советских танкистов и монгольских цириков. И не выдержали удара. А в небе снова носились проклятые демоны, стреляющие из пушек по беззащитной для атаки с неба коннице. Но не только японские конные лавы выкашивались огненными змеями шрапнели их пушек. Часть танков с иероглифами на борту также получили попадания и нарушили боевой порядок. А под прикрытием этого авианалета, выскочившие из-за сопок стремительные БТ, меткими залпами своих двухфунтовок зажгли передовые «Ха Го» головного дозора. И хотя до северного плацдарма было еще километров двадцать, но надежной линии обороны на этом пути уже не было. Остатки наносивший контрудар группировки, огрызаясь, откатывались к блокирующим северный плацдарм японским позициям. И как назло, вместо удара японской артиллерии по прорвавшемуся врагу, наоборот, среди японских боевых порядков появились разрывы окопавшейся где-то поблизости на фланге батареи красных. Это был разгром…

От некогда многочисленной танковой группы осталось всего семь танков «Ха Го» и пара средних «Чи Ха». Майор Фукуда на пару мгновений прикрыл глаза, не в силах видеть как горит машина любимчика всей бригады поручика Нанда. Среди офицеров Квантунской армии его талант лицедея и шутника высоко ценился всеми от генералов до простых солдат. Теперь же этот юноша с задорной улыбкой перевоплотился в огненный цветок, и навсегда покинул любящую его семью панцирных воинов Квантуна.

«Прощай, юный самурай. Ты с честью выполнил свой долг перед императором и страной. Могла ли твоя судьба сложиться иначе? Зачем ты умер? Какой демон вообще понес тебя – прирожденного артиста в армию?! Выступать бы тебе в Токийской опере или каком-нибудь модном кабуки. Но нет, ты сделал правильный выбор! И каждый из нас будет гордиться дружбой с тобой. Прощай самурай, мы скоро встретимся…»

Оглядевшись, майор захлопнул за собой приоткрытый люк танка «Ха Го». Приказ командования был им не выполнен. Тот самый приказ, который через командира пехотного полка переслал ему лично генерал Комацубара. О сохранении чести командира уже нечего было думать, зато можно было подумать о чести самурая. Но в бою нет места малодушию. Служить и умирать – вот она судьба солдата. Фукуда заметил разворачивающуюся на сопке конную батарею противотанковых орудий, и отдал последний приказ своим подчиненным.

В ту минуту, когда наводчик командирского танка успел поразить одно из орудий, 45-миллиметровый снаряд выпущенный из танковой пушки БТ пробил 12 миллиметров брони, ворвался в боевое отделение «Ха Го». Поразив людей, посланец смерти расплылся в тесноте зловонным белым дымом. Раненый осколками заряжающий, воя от боли, вытаскивал неподатливое тело офицера через люк, но глаза его командира были недвижны. Гибели идущих за ним в эту последнюю атаку танков майор уже не увидел.

***

В кинозале дома Красной армии житомирского гарнизона, собралась небольшая группа зрителей в мундирах ВВС и НКВД. Главный редактор киножурнала «Пионерия» и, по совместительству, директор новой кинокартины сильно волновался. Сегодня Варламову предстояло впервые показывать лишь частично недоделанный фильм. Конечно лучше было бы дождаться возвращения киносъемочной группы Гольдштейна из Ташкента, и добавить последние кадры к ленте, но к тому моменту останется время только для заключительного монтажа картины. Далее ее срочно потребуется показывать руководству, переделывать эпизоды уже не останется времени. Поэтому сегодняшний пробный показ без части эпизодов был для Леонида Васильевича фактически премьерой.

– Товарищи командиры. Я прошу отнестись серьезно к этому просмотру. К сожалению, сейчас в ленте еще не смонтированы туркестанские эпизоды, но из-за нехватки времени мы решились на этот предварительный показ. Именно сейчас нам нужно будет принять решение о наиболее важных и срочных доработках. Весь коллектив съемочной группы ждет от вас справедливого и профессионального взгляда и суждения об этой картине.

– Если все готовы, то мы начнем. Петя, запускай!

Зрители уже видели некоторые эпизоды, и в зале раздавались перешептывания.

По экрану несутся кадры авиалетописи. Фильм еще толком не сверстан, но кроме его создателей, понять это в зале могут немногие… После воздухоплавательной эпопеи, показали Одессу – глазеющих на красный флаг «Потемкина» мальчишек… Их робкие попытки революционной деятельности. Тупые глаза жандармов и плачущие матери в кадре. Злые слезы нещадно выпоротых «подпольщиков». Потом их путь в небо… Зуботычины унтер-офицеров и голод. Подпольная летная учеба у Ефимова. И редкие моменты полетного счастья… Болгария. Звук незнакомой песни и красота гор и садов… Огонь турецких пушек и госпиталя с болгарскими ранеными. Главный герой Алексей во все глаза глядит на эту страну, которую когда-то отвоевывал у турок его дед. Но пока ему не дано воевать в небе Болгарии. Смех аристократов над внешним видом чумазого моториста. Разрешение из милости на один-единственный полет на двухместном «Милитэре». Желтые крылья «Фармана» среди небесной бирюзы и белой ваты шрапнельных разрывов над турецким городом. Словно пульс бьющаяся неровная мелодия. Корректировка огня артиллерии с помощью вымпелов… Поздравления друзей. Война оказывается недолгой. Перед фотокамерой замирают несколько человек с обветренными лицами. Магниевая вспышка сохраняет для истории эту маленькая победу первого добровольного отряда русских военлетов. А дома в России эти победители никому не нужны. Снова пузатые чины не дают летать на этот раз уже героям Адрианополя, снова в их жизни нужда и поиски работы. Но вот начинается Мировая война… Пьянство пилотов-офицеров, и их отказы летать. Страдания под гитару трусов с аксельбантами. Пилоты из солдат наконец-то понадобились… Вылеты добровольцев-охотников из числа солдат, выучившихся на пилотов, на разваливающихся при посадке аппаратах… Аварии и гибель пилотов. Хамство и издевательства летного начальства. И снова редкое счастье полетов. Солнце, искрящееся на крыльях… Юго-Западный фронт. В воздухе резвятся австрийские пилоты. Безрезультатные дуэли с применением «маузеров» и «наганов». Австрийский «альбатрос» летает над русскими позициями и бросает бомбы. Русские пилоты ничего не могут с ним сделать. Спор Нестерова и генерала Бонч-Бруевича о необходимости вооружения аппаратов.

«– Нам нечем драться с противником, дайте нам пулеметы!

– Ваши требования, лишь отговорки, прикрывающую трусость пилотов. Австрийцы вон летают над нашими войсками, а вы и ваши соратники боитесь с ними драться!

– Я даю вам слово, что австриец перестанет летать…»

Разговор Нестерова с одним из соратников незадолго перед последним вылетом.

«– Петр, не заводись, без оружия ты просто погибнешь и все. Не сходи ты с ума от этих генеральских подначек!

– Как бы оно там ни сложилось, Саша, но врага нужно сбить, и я это сделаю. Мы пилоты – мы защитники неба. Долг наш – защищать Родину. А небо над нашей Родины должно оставаться чистым…»

Сцена тарана и похороны Нестерова, три самолета делающие «мертвую петлю» над его могилой». Такие трагические сцены в фильме каждый раз сопровождают щемящие сердце аккорды. Шепот в зале. Сцена цепляет, хотя и отдает излишним пафосом и наигранностью. Сильнее всего за создаваемый эффект волнуется директор фильма.

Снова казарменный быт, и новые воздушные бои с врагом для героев фильма. Русские «парасоли» и «фарманы» горят и втыкаются в землю. Бал в небе правят вооруженные самолеты с крестами на крыльях. Рапорты пилотов, раз за разом убираемые в ящик начальственного стола. Авиационное начальство сыто улыбается, разводит руками и… снова не дает летчикам пулеметов… 1916-й год. Первый истребительный отряд. Высший пилотаж на «Ньюпоре-11». Надежда снова загорается в глазах пилотов. Короткие, но драматические бои с немецкими самолетами. Горят германские «альбатросы» и даже «цеппелин». Глаза пилотов светятся гордостью, глядя на пылающие на земле костры. С губ главного героя слетает обещание «Небо будет чистым!»… И снова самолеты стоят на земле без горючего и запчастей. Снова на аэродромах постоянные ремонты изношенной авиатехники, а на складах вместо запчастей и моторов ворохи использованной ветоши и бракованных моторных цилиндров. А в тылу банкеты генералов и толстосумов с цветистыми тостами «За скорую победу!». Один из героев не выдерживает, и переводится на Черное море. Ночной рейд к Зонгулдаку. Налет русских летающих лодок на турецкий порт и потопленный пароход. Другие два друга летают на Украине. Наступление на Румынском фронте началось. Солдаты у костров и летчики на аэродромах возбуждены. Фронт наконец-то тронулся с места, и покатился в сторону вражеских столиц. Боевой дух на высоте, пилоты шутят, смеются и летают с охотой. Солдаты уже надеются на очень скорую победу и возврат домой… Снова воздушные бои. Русские бомбят австрийские тылы. «Фоккер Д-7» пытается сбить «Илью Муромца». Ему удается даже поджечь один из моторов. Пилот-австриец улыбается своему успеху. Но на крыло выбрался один из членов экипажа русского бомбардировщика. Оступаясь на узкой дорожке, и перехватывая руками за проволочные перила, он подбирается к горящему мотору, и тушит начинающийся пожар. Австриец хмурится, снова заходит в атаку стреляет, и ранит смелого летчика, но тот успевает ввалиться в кабину. А вот австрийцу не везет. Меткая очередь «максима» одного из бортовых стрелков дырявит борт вражеского истребителя. И пилот с аккуратными немецкими усиками захлебываясь кровью падает головой на приборную панель. Но оба пилота «Муромца» тоже ранены и безусый мальчишка-стрелок принимает управление и с поломкой шасси сажает машину на свой аэродром… Душевный подъем на фронте заканчивается. Генералитет со своими планами опять не доводит дело до конца. В столицах еще празднуют, а на фронте эйфория Брусиловского прорыва уже сменяется очередной апатией окопной войны и снарядным голодом. Короткие эпизоды революционного брожения во фронтовых частях. Вернувшийся из отпуска моторист рассказывает о выступлении Ленина на Финляндском вокзале. Тусклые похожие на кинохронику кадры Мировой войны, сменяют хоть и черно-белые, но яркие кадры Революции и Гражданской… Кругом разруха, на путях замерли паровозы. Заводы стоят, а на подступах к Петрограду Красная гвардия отбивают импровизированными броневиками и своими наспех собранными и плохо вооруженными рабочими отрядами удар Юденича… Германцы маршируют по Украине. В портах на юге, на севере, и на Дальнем Востоке высаживаются интервенты… Телеграммы Ленина о защите завоеваний Революции. Первые полки Красной Армии. И речь Сталина на маленьком аэродроме. Отдающиеся в висках слова «Защитите небо нашей свободы!». В зале тишина…

Предрассветный час. Девушка в белом платке с крестом, и молодой парень в потертом кожаном реглане сидят над рекой и глядят на звезды.

«– Гляди, Наташенька, какая красота! Вот разобьем беляков, да и полетим мы с тобой к этим звездам…

– Прям, так уж сразу и полетим?!

– Нет, конечно же не сразу. Сначала надо новые аппараты построить. На этих-то и до Луны не долететь. А на новых обязательно полетим!

– Ой, не верится мне, Сёмушка. Нам же ведь еще и учиться с тобой нужно. А то я только перевязывать и умею, а там среди звезд, наверное, и оперировать уметь надо будет. Думаю, долго нам того полета ждать придется. Дожить бы…

– Хм. А ты верь, Натулечка моя. Главное, верь. Коли мы не полетим, то детки наши точно полетят!

– Какой же ты смешной у меня…»

В лунную дорожку садится страдающий бессонницей лебедь. Сцена недолгая, и вскоре утро уже серебрит кроны сосен. Пленка черно-белая, но глаза зрителей словно бы угадывают настоящий цвет… Очки-консервы занимают свое место на лице пилота. Отрывистые команды, запускаемые вручную винты. Сминаемые ураганом от винтов редкие прошлогодние колосья. И сквозь «тельняшку» уносящейся под крылья полосатой еще нераспаханной весенней пашни, призраком проявляется и исчезает любимое юным пилотом лицо. Сияющие и одновременно встревоженные глаза, еще некоторое время провожают его, пока молодой летчик, поднимает в небо свой краснозвездный «вуазен». Пулемет закреплен, в передней кабине пусто. Самолет везет бомбы и все лишние пуды веса остаются на земле. Под крыльями дымящийся фронт. Первыми к врагу устремляются бомбы. Вражеская батарея в дыму. Огнем пулемета пилот рассеивает кавалерийскую часть белогвардейцев. Усатые, золотопогонные офицеры из нескольких «максимов» на зенитных станках бьют с земли трассирующими очередями. «Вуазен» вздрагивает, получив несколько попаданий, и загорается. Лицо пилота в крови, в кабине бушует пламя. Перед своей гибелью летчик успевает, сквозь едкий дым воздушного пожара, окинуть тускнеющим взором бирюзовый простор с пылающим, солнечным диском. Окровавленные губы успевают прошептать «Небо нашей свободы». Вспышка… Черный вдовий платок на голове девушки. Горе и пустота в огромных, распахнутых на пол-лица, глазах… Кинопоказ словно бы замирает, чтобы через несколько секунд продолжиться. Вот два других красных пилота на «ньюпорах», стиснув зубы, дерутся против шести явно британских самолетов. И хотя настоящих «сопвичей» в кадре нет, но даже консультанты от ВВС, то и дело дергаются на своих местах в зале. Они словно бы рвутся помочь пилотировать бесстрашным красвоенлетам. А те, подбив два аппарата интервентов, один за другим гибнут. Один сгорает вместе с самолетом, и падает в реку. Второй долетает до аэродрома, и гибнет уже на земле от кровопотери. Был ли такой бой на самом деле? Зрителей это сейчас не волнует. Когда звуковая дорожка ненадолго замолкает, сквозь стрекот проектора можно услышать напряженное дыхание людей в зале. Постановочные кадры иногда сменяются документальными кадрами Гражданской войны. Потом снова пролетают короткие сцены с людьми. Радость от возвращения сбитого пилота. Сцена трусости мобилизованного в РККВФ бывшего офицера. Снова бои. «Илья Муромец» бомбит обозы и колонны белой конницы. Бортовые стрелки поливают кавалеристов Мамонтова из турельных пулеметов. Вот, следом за штурмовой атакой пары краснозвездных самолетов, с криками «ура» поднимаются из окопов бородатые солдаты в обмотках и папахах с красными лентами. Сквозь открывшиеся на экране сцены похорон погибших красвоенлетов, слышны тяжелые вздохи из зала. Но кино продолжается. Пара летающих лодок рассыпает стрелы и обстреливают из «льюисов» вражеские порядки. Вскоре на врага срывается в карьер неудержимая лава красной конницы… Наконец, перед глазами зрителей, появляется ровный строй самолетов. Словно издалека звучит советский воздушный марш. Большинство из самолетов все еще импортные, но глаза присутствующего на показе летного начальства уже радует их единообразие, и царящий на аэродроме порядок. Четкие доклады командиров авиаотрядов. Лица главных героев, и крупным планом добрые мудрые глаза двух главных вождей Революции. «Война закончилась, товарищи! Но ваши крылья по-прежнему нужны стране и народу. Партия ждет от вас новых подвигов. И в мирное время у вас будет много работы». Оба вождя ждут ответа от пилотов. На трибуну поднимается командующий РККВФ с орденом Красного Знамени на груди. «Красный воздушный флот клянется нашему народу и нашей родной большевистской партии. Мы будем и дальше насмерть стоять на страже рубежей неба нашей Родины. Чтобы наше небо всегда оставалось чистым и мирным». Строй слитно выдыхает «Клянемся!». В мыслях главного героя молитвой звучит «Мы сдержим клятву. Наше небо останется чистым и свободным»… А потом под негромкую щемящую сердце песню, по черному экрану ползут титры. И рядом с ними, снизу вверх, уплывают кадры кинохроники и выцветшие фотографии. Кино закончилось, но никто не встал со своего места. В зале тишина…

Экран погас, начлет бригады, задумчиво смахнул испарину со лба. Сощурив глаза, он уже без удивления заметил, ссутулившуюся спину то и дело вытирающего ладонью глаза комбрига. И хотя сам начлет уже давно, года примерно с 25-го, не воспринимал кинематограф как одну лишь голую правду, но даже его проняло. Перед его мысленным взором во время показа появлялись то усталые, то веселые, а то гневные лица разных людей. Знакомых, незнакомых, друзей, а иногда и врагов. Лица людей, оставшихся там, на Гражданской. Сидя сейчас в зале, майор заново переживал порой накатывавшее в процессе показа воздушных сцен, звенящее, и обдающее холодом, ощущение опасности. Когда загорелся свет, в душе начлета бригады спиртовым привкусом остались лишь гордость и грусть. Степан Кузьмич, конечно же, думал и о воспитательном эффекте. Как одного из наставников пилотов его не могли не волновать все эти вопросы. Но все же это для него сейчас не было главным. За эти два с половиной часа он вместе с другими консультантами прожил целую жизнь. Жизнь навсегда оставшуюся там, в их растаявшей туманом юности…

«Хорошо сняли. Это ведь про нас кино было. Про тех, кто сейчас полки и бригады принял, и про тех, кто не долетел… Надо бы сказать хлопцам киношникам что-нибудь хорошее … Вот только мозги у меня сейчас как у пьяного, не знаю даже что говорить-то. Вон и комиссары наши молча сидят. Говорить – это их работа, но вот после такого кино, им видать тоже помолчать хочется. А я, и так сроду не оратор. Жаль, что Василий Иванович еще из Монголии не вернулся. Вот он бы, наверное, сказал…»

***

Мгновение растянулось как на телевизионном повторе. Павла ждала взрыва, но вместо этого как-то неспешно хлопнул выстрел. Павла уже падала удивленно чувствуя сбивающую ее с ног лавину стремительного и гибкого тела. Краем глаза она успела заметить, как другое широкое мускулистое тело «мясника» неловко взмахнув руками накрыло собой окрашенный в хаки ребристый цилиндрический корпус старой британской гранаты. Почти сразу прогремел взрыв, и веер мелких осколков вместе с кровяными фонтанчиками брызнул во все стороны через затянутую в белогвардейский мундир спину.

Но сам звук взрыва Павла услышала, уже лежа на спине, накрытая шестью пудами, принадлежащими судя по всему, тому самому высокому офицеру. Было странно, но руки ее были не связаны, и их никто не держал. Зато накрывшая грохочущую смерть могучая туша одного из беляков лежала в трех метрах разметанная по окопу кровавыми кусками. Павла не чувствовала своего тела. Лежа под шибающим в нос сильным запахом одеколона белогвардейским мундиром, она с удивлением поняла что все еще жива, но на этот раз попалась и ничего для нее еще не кончилось. Все еще не веря в то, что ее руки до сих пор не связаны, Павла медленно и неуверенно потянулась к висящим на боку ножнам с японским штыком. Ее руку мягко перехватили, но не выкручивали.

– Достаточно, Павел Владимирович, теперь мы вам верим уже окончательно. Другие доказательства больше не нужны. И сейчас нам с вами нужно очень быстро уходить отсюда. С японцами, знаете ли, шутки плохи.

С этими словами высокий мужчина пружинисто поднялся. На плече у него расплывалось небольшое бурое пятно, но он казалось не замечая этого, рывком поставил Павлу на ноги, и спокойно отступил на пару метров. Так же спокойно он провел ладонью по своей верхней губе и взгляду Павлы предстало красивое мужественное лицо без малейшего признака щеголеватых офицерских усиков.

«Он же своего при мне убил! Это что же, выходит, наш он… Стоять! Какой нахрен наш?! Подумаешь, своего убил! Жить наверное хотел, вот и не стал заморачиваться с чистоплюйством. Вот только зачем он мне жизнь оставил, и даже нож не отнял? Я хоть в ножевом бою мало что секу, все ж могу очень неприятно огорчить. «Верят» они мне, понимаете ли. А вот я им не верю пока. Да и кто ж это такие, прах их побери?! Пока не докажут мне… хрен я с ними куда двинусь».

– Почему я должен вам верить?

– Вероятно потому, что мы с вами воюем по одну сторону фронта. И еще потому, что Виктор Михайлович просил меня передавать вам большой привет.

– Какой еще Виктор Михайлович?!

– Да тот самый, с которым вы пили в юрте чай, и беседовали о неком театрализованном действе с использованием английского пулемета. Вы еще тогда сделали ставку на приверженность японских пилотов кодексу «Бусидо», припоминаете? Кстати, давайте познакомимся, зовут меня Александр Евгеньевич. И я предлагаю вам ускоренно покинуть эту территорию, так как времени у нас немного. Возьмите ваше оружие, и будем знакомы.

В руку Павлы перекочевал ее собственный ТТ, мягко отобранный у нее в процессе укладывания на землю. Павла передернула затвор, пистолет был заряжен, патрон оказался в патроннике. Ее «конвоир-спаситель», стоял спокойно, без напряжения глядя ей в глаза.

«И не боится? А ведь запасной магазин я даже и достать не успела. Однако! А его чуток осколками зацепило. Во даёт, чекист! У меня правда тоже что-то на бедре чешется, потом гляну, но перезарядить пистолет в чужой руке укрываясь от осколков гранаты я бы точно не сумела. М-дя-я. Вот тебе бабушка и Юрьев день. Кто ж они такие? Неужели ОСНАЗ?».

Павла перевела взгляд со своего пистолета на протянутую в ее сторону мощную ладонь с длинными пальцами пианиста. Она осторожно пожала руку нового знакомого. А возникший из ниоткуда худой напарник высокого, не стал обмениваться приветствиями, а просто кивнул Павле, и тут же исчез за поворотом. Вскоре оттуда раздался звук взрыва гранаты и частые хлопки пистолетных выстрелов.

«Судя по взгляду, не врет этот господин-товарищ офицер. А может врет, но при этом пламенно верит в собственную ложь? Ну тогда это ба-альшой артист. И кого-то он мне точно напоминает. Вот только кого? Где-то видела я это лицо, вроде бы даже в нашем аэроклубе. Имя и отчество его мне ну совсем ничего не говорят. А если… Ну-ка, ну-ка…»

– Любезный Александр Евгеньевич, а фамилию свою вы мне можете назвать?

– Вообще-то этого вам знать необязательно… Но так и быть. Моя фамилия Голованов. Этого вам достаточно? Тогда вперед, старший лейтенант. И, пожалуйста, будьте предельно осторожны.

«Вот это да! Это часом не тот ли самый Голованов?!!! Неужели все-таки он?! Ну дела-а-аа!»

Увидев ее удивление, новый знакомый широко улыбнулся, ловко сорвал со своего мундира погоны и угловой шеврон, водрузил на голову панаму цвета хаки с красной звездой и плавным тигриным шагом быстро двинулся в сторону японской батареи. В его руке часто захлопал «Маузер». Павла быстро шагала вслед за стремительным высоким силуэтом. С каждым шагом в голове у нее все больше крепло убеждение, что судьба свела ее с очередной легендой.

«Прямо цирковой номер на трапеции! Будущий командующий авиации дальнего действия, потом воздушной армии. И в итоге главный маршал авиации Советского Союза, мне спасает жизнь, а теперь еще и моим телохранителем работает. М-дя-я… С Жуковым-то мне судьба не дала лично поручкаться, а вот с личным порученцем самого Сталина, поди ж ты, сподобилась… Чуть гранатой не убила его, а он лыбится, и будто бы наивно спину мне подставляет. Это ж его незабвенный образ в своем «Ледоколе» Резун вывел сталинским мегадиверсантом. А глаза у мужика добрые-предобрые. Но если б захотел мне карачун сделать, то я, наверное, даже «ква» сказать бы не успела. И взгляд у будущего маршала хороший, правильный у него взгляд. Я похожий взгляд в этом времени у Громова, ну может еще у Петровского видела. Вот только если их всех троих сравнивать, то полковник Петровский с комбригом Громовым мне мудрыми и доброжелательными дельфинами представляются, а вот этот товарищ не иначе как косаткой грезится. Большой, добрый и безжалостный – настоящий кит-убийца. Или поможет тебе, или в секунды порвет».

***

Тихоходный У-2 наконец приземлился на аэродроме Тамцаг-Булакского аэроузла, и попылил к зданию невысокой башни управления полетами. Из него бодро выскочил грозно нахмурившийся майор ВВС, и немного окая, выдал длинную матерную тираду общим смыслом которой была его пламенная любовь к медлительным фанерным бипланам, из-за которых он не успевает с докладом к командующему. Пилот связного самолета развел руками. Подошедший сержант аэродромной службы записал номер самолета и проверил документы. Часовые на летном поле не обратили на рядовой прилет «кукурузника» никакого внимания.

Пройдя в здание штаба авиабазы, майор был остановлен дежурным офицером, и с улыбкой предъявил документы, тут же потребовав себе аудиенции у местного летного начальства, или при наличии возможности сразу у командующего ВВС Смушкевича. Но, поскольку, все начальство отбыло на совещание в Баин-Тумен, то ему порекомендовали доложиться о прибытии командующему гарнизоном. Тогда бравый командир почесав затылок сказался голодным, и попросил совета на предмет нормально перекусить. Просьба получила полное понимание дежурного, и вскоре вновь прибывший командир рассеянно присел за неказистый столик в местном заведении общепита. Спустя десять минут к его столу подсел неприметный военинтендант второго ранга, и попросил прикурить.

– Здесь не курят, – ответил майор, передавая зажигалку сидящему напротив человеку со знакомым ему по фотографиям лицом.

– Как добрались, товарищ?

– Давайте к делу.

– Ну, раз вы спешите, тогда вот вам записка с инструкциями. После изучения не забудьте оценить ее вкусовые качества.

Зажигалка вернулась из ладони в ладонь с небольшим бумажным довеском.

– Что на словах?

– Ваша задача завтра утром оказаться на совещании в штабе ВВС, и получить приказ и направление в группу, назначенную для проведения тщательных проверок на всех аэродромах ВВС.

– Мне это уже известно, что дальше.

– Основанием для выдачи такого предписания мы вас за эту ночь обеспечим. Проверки начнете с «других» аэродромов. Да, вот еще что. Единственный, с кем вам лучше не встречаться лично – это начальник штаба Смушкевича полковник Гусев.

– Они были знакомы?

– Да, он лично знал вашего персонажа, но за ближайшие пару дней он не покинет Хамар-Даба, так что если будете вести себя аккуратно, то эта опасность вас не коснется.

– Хорошо. Что касается моей роли в той проверке аэродромов, она не изменилась?

– Нет, все как вы обсуждали с полковником. Утром, перед отъездом в штаб ВВС, я вам издали покажу одного монгольского офицера, вам нужно запомнить его, а ему нужно запомнить вас… Если, конечно, вы собираетесь вернуться домой живым.

– Хорошо, это понятно. Что-нибудь еще?

– Остальное вы прочтете в письме.

– Если это все, то я вас не задерживаю.

– До утра, герр майор. И приятного аппетита.

– Благодарю. Но не путайте обращение, товарищ военинтендант.

– Хм. Рад, что у вас хорошая память. До утра, товарищ майор…

«Зажрались тут эти разведчики. Совсем не следят за языком. Или… Что ж, наверное, это была небольшая проверка. Нашел тоже кого проверять! К нам бы в «Кондор» его в 36-м, небось штаны пришлось бы менять, когда русские СБ на очередную серию заходили…»

Спустя час, мурлыкая себе под нос «Марш воздушного флота», подтянутый командир ВВС отправился размещаться в общежитии для прибывающих командиров РККА и Монгольской Народной армии. Сегодня это интернациональное заведение должно было незаметно само для себя расширить географию своих постояльцев. А майора здесь ждал короткий отдых…