Текст книги "Степной рассвет (СИ)"

Автор книги: Георгий Юленков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 30 страниц)

***

Рядом с батареей замерло два огнеметных танка. Участвовавшие в атаке бойцы, вместе с несколькими танкистами поспешно разворачивали захваченные японские орудия и устанавливали в брустверы свои и трофейные пулеметы. Павла обошла позиции, выдав несколько указаний. За спиной снова возникла высокая фигура Голованова.

– Павел Владимирович, эта батарея захвачена. Вы свою боевую задачу выполнили, так что пора бы уже и назад возвращаться. Вам хватит пятнадцати минут на передачу командования одному из ваших бойцов?

«За помощь ему, конечно, три раза «КУ». Но чего они все так ко мне прицепились. Воюю себе тихонько. Никому не мешаю вроде. Или я Самого заинтересовала. Что-то мне не верится. Скорее похоже на перестраховку. Чтоб исключить любые утечки информации о нашей ракетной программе. Хм. Так это вроде бы попроще можно сделать. Как говорится, «нет человека – нет проблемы». Чего ж им все-таки от меня треба?».

– А что будет потом, Александр Евгеньевич?

– Потом вас ждет новое и сложное дело. И как раз по вашему профилю. А в процессе его выполнения вы вернетесь на свой аэродром. И уже потом мы с вами встретимся в гораздо менее нервной обстановке, чтобы обсудить еще одно задание.

– Сплошные загадки у вас, Александр Евгеньевич.

– Хм. Но вы ведь, старший лейтенант, и сами любите загадывать загадки окружающим. Или нет?

– Я?! Что-то не замечал за собой такого.

– Значит не особо вы наблюдательны. Так я вас жду…

Павла поймала за рукав единственного оказавшегося рядом сержанта-танкиста из экипажа приданного плацдарму ХТ-130, и спросила насчет рации. Ей повезло, машина этого сержанта оказалась радиофицированной, и уже через три минуты она говорила с Кольчугиным.

– Товарищ майор! Лейтенант Колун докладывает. Поставленная вами боевая задача выполнена.

– Ты, что ли, пилот?! Мне уже доложили как ты словно ошпаренный в атаку на танке ехал. Нормально закрепился-то?

– Захватили главный узел обороны с двумя батареями. Присылайте сюда артиллериста, пусть командует тут.

– Начарта Иволгина пришлем. Он хоть и лежачий, зато любыми орудиями командовать может. А ты, вояка, слыхал, что за тобой сюда целая делегация явилась?

– Знаю про это. Я прямо на позиции им секретную матчасть уже передал. И прямо здесь с одним представителем только что познакомился. Намекнул он мне, мол пора уже и честь знать… Так как, товарищ майор, отпускаете меня?

– Хрен с тобой, лейтенант, сдай дела любому младшему командиру и лети до хаты. Только зря ты там к своему штурвалу прилип. Слышишь меня?

– Слышу, но не очень понимаю. Вы о чем?

– Ты подумай, может, настоящее-то счастье тебя в пехоте ждет. А?! А я тебя за все хорошее к награде представлю. Глядишь и в ротных скоро будешь. Ну как, Колун, пойдет?

«Опять меня молочными реками и кисельными берегами соблазняют. И опять отказывать нужно. А, между прочим, харьковская-то Баба Соня не наврала мне тогда. И рано я нынче с жизнью прощалась… М-дя-я. О, сколько нам открытий чудных, готовит охрененья дух…»

– Спасибо за приглашение, товарищ майор, но это вряд ли. Всего вам доброго, Алексей Спиридоныч!

– Все равно подам на тебя представление, лейтенант. Хорошо ты у меня воевал. Но раз уж тебе небо милей, то смущать тебя больше не буду. Желаю тебе, чтоб летал долго и всегда с прибытком. Счастливо тебе, пилот!

– Спасибо, товарищ майор. И вам счастливо!

«А ребятам-то я спасибо так и не сказала. Как там Гнатюк с Лесницким, как Максимов и остальные бойцы? Некрасиво это получается. Вместе воевали, а я по-английски куда-то сваливаю. Не по-товарищески это…»

***

«Бой» длился уже с четверть часа. Но «противник» никак не хотел подставляться под начальственную очередь. Ведомые уже хотя бы по одному разу «поразили» бомбера, а комиссар Вершинин продолжал мазать. Ему было обидно, и немного стыдно этой своей потери квалификации, но сдаться и отступить он никак не мог. Иначе он не чувствовал бы себя вправе наставлять эту молодежь основам партийно-комсомольской мудрости. И вздохнув глубоко, он снова и снова бросался в новую учебную атаку на «неуязвимый» Р-6. Поставленный на его учебно-боевой И-4 вполне современный М-25 теперь позволял разгонять металлический полутораплан до приемлемых трехсот двадцати километров в час. Пластмассово-свинцовые очереди рассекали утро.

Трудности этого учебного боя были вполне закономерны, ведь последние три года летал полковой комиссар крайне редко. Комиссарская доля ежедённо требовала его неусыпного надзора за чистотой чувств, помыслов и деяний подконтрольной ему «паствы» 23-го истребительного авиаполка. Это было его главной задачей и призванием. Во всей 69-й авиабригаде комиссар Вершинин считался лучшим знатоком человеческих душ. С начала 38-го года когда чистка рядов докатилась и до Киевского военного округа, комиссар постоянно работал на опережение. Чтобы отвратить от своих птенцов разящий удар карающей руки НКВД, он показательно сёк своих же подчиненных сам. Делал он это с выдумкой и артистизмом. Иногда прилюдно, чаще тет-а-тет, а иной раз даже подпольно… Был даже случай, когда пятеро распивших банку спирта техников были им дружно отправлены не на полковую, а на гарнизонную гауптвахту. Там нарушители дисциплины должны были остатками собственной недопитой водки оттирать до белизны всю мебель, заляпанную чернилами комендантской роты и писавших объяснительные подконвойных. В другой раз, за подделки актов списания, комиссаром был памятным для всех казнокрадов способом наказан кладовщик БАО. Списавший себе домой с десяток ящиков тушенки «нэпман» был «с повинной» отправлен пешим порядком в управление НКВД, где честно рассказывал обо всех своих подельниках, и вскрывал все схемы утаивания барышей и их последующей реализации. За это к Ильичу в особняке на улице Парижской Коммуны относились с большим уважением и юмором, называя его «контрразведчиком тылового обеспечения». Случай с Павлом Колуном в коллекции полкового комиссара стал редчайшим исключением из правил. Чуть было не уволенный за пьянство и разврат, обиженный на весь белый свет парнишка, неожиданно стал образцом добропорядочности, да еще и новатором летного дела. Вот этого Ильич долго понять не мог, и последний месяц регулярно ходил мрачным, все у него валилось из рук. В строгий ряд его представлений о разнообразии жизненных коллизий этот случай никак не вписывался. Изменения, произошедшие в бывшем комзвена, смотрелись настолько неестественными, что навевали тягостные мистические раздумья, способствующие вящему интересу политработника к изучению эзотерических текстов. Но долго незамеченным это запойное чтение продолжаться не могло, и в один совсем не прекрасный день, чуть было не уличенный своим же особистом в отпадении от лона марксистско-ленинской парадигмы комиссар, решил навсегда завязать с мистикой. Вселился ли кто-то там в Павла Колуна или нет, Сергей Ильич постановил больше не думать об этом, но при этом строго следить за боевым и политическим духом вверенного ему полка. После той памятной беседы с Петровским, комиссар 23-го авиаполка завел себе «дневник изменения боеспособности». К этому его также подтолкнули канцелярские новации подозреваемого им в несанкционированной реинкарнации старшего лейтенанта. Оценив пользу заполнения введенных Колуном формуляров боевых вылетов, Вершинин взял разлиновал дополнительными графами толстый гроссбух и стал заносить в него всю информацию, влияющую на боевую и моральную готовность вверенной ему авиачасти. Еженедельно он подводил баланс, с удивлением отмечая неторопливое, но неуклонное повышение основных показателей. В то же время, большинство негативных явлений, с которыми сам комиссар долгие годы боролся с переменным успехом, стали плавно сходить на нет. Все говорило, что польза от «одержимости» старлея явно превышает возможный вред для здоровья самого комиссара. И все бы ничего, но спустя некоторое количество времени, Вершинин почувствовал странное… Ему самому вдруг стало казаться, что повышение боеспособности полка теперь меньше зависит от его комиссарских усилий и гораздо больше от частоты и качества учебно-боевых вылетов. Решив досконально разобраться в этом вопросе, пламенный марксист вспомнил молодость, и сел в кабину учебного бронированного истребителя И-4. И тут-то его подозрения получили наглядное подтверждение… Летать как раньше в Гражданскую и в конце 20-х он уже не мог! Его руки, привыкшие ныне к химическому карандашу и шелесту страниц партийно-просветительской литературы, к ужасу комиссара, почти совсем забыли, как вести воздушный бой. И вот сейчас Ильич сидел в кабине И-4, изживая в себе недостатки, в полном соответствии с собственными рекомендациями регулярно выдаваемыми им пилотам полка. Вспоминая свою бурную молодость, он раз за разом пытался лихо зайти в хвост учебно-тренировочному бомбардировщику Р-6… Но не тут-то было! Стрелкú верхней и нижней турелей каждый раз скрещивали пластмассовые трассы на крыльях и капоте когда-то устаревшего, но сейчас модернизированного и слегка бронированного учебного истребителя. А сама мишень нахально выскальзывала из прицела. Вершинин видел свои плачевные летно-боевые результаты, но не сдавался. Он упрямо отрабатывал это упражнение на радость и отдохновение от серых будней военной службы наблюдающему за ним снизу зубоскальному воинству.

Наконец, в десятой по счету атаке ему все же удалось подловить Р-6, и повысечь искры из прикрытой дюралевыми экранами мотогондолы М-100А Добившись этого трудного успеха, комиссар покачал своему «врагу» крыльями, и стал умиротворенно заходить на посадку. Несмотря на ехидные ухмылки подчиненных, он был собой доволен. Хоть и медленно, но к нему возвращалось умение воевать. Сейчас он гораздо лучше понимал того самого Пашу Колуна, которого долгое время числил в разгильдяях. Главное теперь было не отступать с этого победоносного пути. И что спустя час поразило Ильича сильнее всего, так это то, что на его лекции в Ленинской комнате, когда он в шутку рассказывал о собственных переживаниях в том учебном бою, ни одного сонного выражения на лицах он не увидел…

***

Командир сентая полковник Нагуми был встревожен. С момента прорыва коммунистов на восточный берег сразу на двух плацдармах, в воздухе никак не удавалось добиться превосходства. Генерал Мориги уже трижды выразил ему свое неудовольствие. Три девятки двухмоторных «Мицубиси», ведомые им на плацдарм были обязаны раз и навсегда поставить точку в этом противостоянии. Позиции коммунистов было необходимо перекопать 500-фунтовыми бомбами. Перекопать так тщательно, как японский крестьянин рыхлит свое рисовое поле. Вчера на совещании в штабе ВВС командующий авиацией группировки рассказал о новейших самолетах русских. Пришли новые сведения, что таких самолетов им удалось собрать около пятидесяти. Ночные бои над плацдармом показали опасность нового врага. Причем, как рассказывали пехотные офицеры, эти самолеты были без пушек, но зато хорошо бронированы. Получая осколки и пулеметные трассы в крылья и фюзеляж, они продолжали нагло летать над головами и траншеями, сея смерть из своих восьми пулеметов. Генерал не поверил, что русские сняли пушки за счет установки большого количества пулеметов, тем более, что на японских позициях сразу же резко увеличились потери артиллерийских орудий вместе с расчетами. Танкам тоже досталось. Но танкисты и кавалерия выдавали прямо противоположные сведения о чрезвычайно крупном калибре бортовых орудий «Нагинаты». Мориги списал все эти разночтения на панику и недостаток знаний об авиации у наземных командиров. Судя по его рассказу против «Нагинаты» бороться было действительно трудно. Самолет был скоростным и не уступал Ки-27 в вертикальном маневре. А заманить их в ближний бой пока не удавалось никому. Кстати, появились еще сообщения о новой модификации русских истребителей-монопланов Поликарпова. Новые машины имели на вооружении крупнокалиберные пулеметы и также были опасны в бою. Генерал Мориги произнес речь, призывающую каждого командира звена достойно выполнить свой долг, закрыв маньчжурское небо для гайдзинов. Сейчас полковник пристально вглядывался в небо.

– Здесь Мияги. Вижу истребители противника с юго-запада, превышение полмили.

– Спасибо, лейтенант. Группу «поликарповых» вижу. Стрелкам приготовиться.

В этот момент сбившаяся в два этажа группа истребителей противника окуталась огненными всплесками и в сторону бомбардировщиков потянулись дымные следы.

– Внимание всем!!! Это «Нагинаты»! Приказываю всем трем шутаям разойтись по эшелонам. Высота между группами не менее пятисот футов. Мой шутай пойдет на восьми тысячах футов. Не давайте им прицельно бить по плотному строю. Приказываю растянуть порядки!

Новый залп вражеских пушек по головной группе «Мицубиси» увенчался только одним прямым попаданием, но еще два самолета получили осколки в моторы и вышли из строя со снижением..

«Если мы рассредоточимся, то они начнут бить нас поодиночке. Если соберемся вместе, разобьют дальним огнем своих мощных пушек. Проклятые демоны! Мы уже встречались с этими северными гайдзинами над Ханькоу и Нанчаном, тогда они воевали честно. Но самурай никогда не считает количество мечей у врага. Он всегда бьет его своим мечом».

В этот момент вплотную к кабине командира сентая взорвался мощный снаряд. Полковник был ранен в живот, самолет терял высоту и плохо управлялся. Видимо были перебиты тросы управления. С трудом разжав зубы от боли, Нагуми скомандовал экипажу покинуть самолет. Потом переведя машину в пикирование он направил ее в группу монгольской конницы. Последняя мысль теряющего сознание пилота была о его враге.

«Танкисты были правы – их пушки мощнее обычных зениток, но мы выполним свой долг перед императором и народом до конца. Банзай! Я иду, отец…»

Строй бомбардировщиков, рассеянный ударами реактивных снарядов, превратился в отдельные группы, добиваемые мощными ударами групп пушечных истребителей. Спустя полчаса из этого вылета в Джин-Джин Сумэ вернулось всего семь самолетов. Часть бомбардировщиков смогли дотянуть до более близких площадок, еще четыре сели на вынужденную посадку на территории Маньчжоу-Го. А всего японская авиация, задействованная в Номонханском инциденте потеряла в этот день сбитыми девятнадцать самолетов…

***

Голованов быстро шел впереди. Последние оставшиеся залпы огнеметов выкурили самых стойких защитников японских блиндажей. Кое-где на захваченных позициях еще отбивались небольшие группы японцев, но ближайшие линии окопов уже были зачищены. Оба шли пригибаясь, не особо вслушиваясь в посвист шальных пуль. За очередной сопкой на небольшом пятачке Павлу ожидал очередной сюрприз. Голованов кивнул в сторону окровавленного борта аппарата и подмигнул.

«Так вот ты какой, северный… Гм… тюлень? М-дя-я. На 96-м я уже вроде как полетала, хоть и с неродным мотором. Тот-то так соби «виражилище» был, как наш «чиж» примерно. Но вот этого красавца я только через фонарь кабины и видела, а ведь он действительно красавец. По сравнению с А5М, Ки-27 выглядит намного аристократичнее. Киль уже не валенком загибается, а скорее клюшкой гольфиста-эстета. Но это только вблизи, издалека-то таким же голенастым комаром смотрится».

По всей видимости пилот этого истребителя был тяжело ранен, и с трудом посадил машину, а потом уже просто потерял сознание. Бой шел над головами атакующих, поэтому Павла не видела как этот сбитый приземлился за линиями окопов. Она прошла вдоль посадочной колеи. Судя по извилистому следу, на пробеге самолетом уже никто не управлял, а двигатель японец выключил еще на выравнивании. Самолет несколько раз подскочил «козлом», но потом смог остановиться, развернувшись градусов на сорок влево.

Павла забралась в кабину. Испачкать комбинезон в крови она не боялась. Ей нужно было понять, сможет ли самолет взлететь. Приборная панель мало отличалась от кокпита И-96. Поводив рулями, она стала искать кнопку экстренного запуска, как в уже изученном трофее. Найдя нечто похожее, попробовала запустить двигатель. Раздался звук шипения сжатого воздуха в стартере. Мотор чихнул несколько раз, винт бешено закрутился. При этом самолет так неожиданно дернулся вперед, что Павла от испуга выключила зажигание. То, что мотор легко завелся ее порадовало. А вот при взгляде на одну из стоек шасси, она крепко задумалась.

– Павел Владимирович. Ну как, рискнете, или будете вместе с нами выбираться?

– Тут крепко подумать нужно, Александр Евгеньевич. Шансы на нем взлететь имеются. Вот только не знаю выдержит ли его шасси. А вы сами-то каким путем выбираться будете?

– Да наверное быстрее всего будет кружным через японские тылы. Можем, правда, дождаться когда будет готова переправа, но это еще не скоро. А ведь по ней еще и войска двинутся, так что обратный ручеек будет о-очень тоненьким. Ну так как, с нами пойдете?

«Надо на что-то решаться. То, что амортизатор у него течет, это еще не повод сходу вот от такого подарка отказываться. У нас-то на авиабазе такой трофей точно лишним не будет. Эх! Шапку оземь, тельник на британский флаг. Беру! Как говорится – дареному коню в жопу не смотрят…»

Павла сообщила своему новому спасителю о принятом решении, и сходила к батарее за помощниками. У ближайшего офицерского трупа ей повезло разжиться исписанной иероглифами картой. Потужив об оставленном в кольчугинском блиндаже собственном планшете, она приступила к таинству взлета с неподготовленной площадки.

«Только один шанс у меня будет. Кстати, а Голованов-то и не уходит из первых рядов. Встал циркулем, и глядит, как я этого подранка поднимать буду. Не иначе, у него на меня виды появились, вот и тестирует на профпригодность… Только зря он все это планирует. В его конторе мне точно делать нечего. Да и своих дел навалом, их за пару лет не разгрести».

Доступная взлетная дистанция имела всего метров сто двадцать-сто тридцать в длину, что для истребителя вообще-то маловато. Дальше все было перекопано и непригодно для взлета. Павле оставалось надеяться на большую по сравнению с «ишаками» площадь крыла и форсирование двигателя, удерживаемого на месте истребителя. И она постепенно повышала обороты, но все еще не отпускала тормоза, чувствуя, как дрожит удерживаемый шестью бойцами за хвост японский истребитель. Момент старта постепенно приближался, и она махнула рукой Голованову. Получив в ответ кивок головы, приготовилась отпускать тормоза.

«Прямо как та американская шмара, этот конь подо мной вздрагивает. Ну, та журналистка Кэтрин, которую Колун в Кантоне ублажал. Может так и назвать это чудо авиационной природы? Пусть он будет «Трепетной гейшей». Раз уж к нам в плен сдался, то всё. Теперь ты не боец уже, а типичная гетера с размалеванными щеками. Только бы эта японская лярва тут прямо на взлете не скапотировала. Вот такой подляны нам сейчас точно не надо…»

Павла резко подняла руку, и одновременно отпустила тормоза колес. Сзади со смехом и матюками повалились на землю участники старта. Самолет, прыгая на неровностях, поднял хвост и, раскачиваясь словно пьяный по всем трем осям, нехотя подскочил, но тут же снова коснулся колесами короткой площадки. Павла вжалась в сиденье ожидая сильного удара, но вот на очередном прыжке истребитель завис над землей, и медленно стал набирать высоту. Спустя пару минут он уже послушно набрал двухсотметровую высоту, и Павла развернула его в сторону дома растянутым виражом и покачала крыльями плацдарму.

Ниже лететь было опасно. Выше была высока угроза получить несколько скорострельных гостинцев из родных стволов Березина и Шпитального. Высоко над плацдармом все еще кружили краснозвездные самолеты. Но на малой высоте ей, то и дело приходилось маневрировать, уворачиваясь от беспорядочно поливающих небо пулеметных очередей пехотных частей. К отверстиям на бортах «Гейши» уже добавилось несколько отметин на крыльях. Но мотор «Катабуки» еще тянул и Павла упрямо вела машину к цели, фаталистично напевая свою любимую арию «Я встретил вас» с малороссийским акцентом Папанова, исполняющего роль контрабандиста Лёлика».

Когда линия реки уже минут пятнадцать как осталась далеко позади, Павла решила подняться повыше чтобы восстановить ориентировку. Набрав полтора километра она заложила широкий вираж, вглядываясь в застывшую волнистую равнину. Знакомых ориентиров не было, но по времени аэродром был где-то поблизости. Небо уже хорошо потемнело и Павла углядела на юге какой-то источник света…

/ черновой вариант части обновления от 30.11.12/

***

В юрте стоял запах благовоний. Перед красивым резным постаментом с фигурой Будды сидели на коврах двое мужчин в военной форме. Молитва закончилась, но разговор не клеился. Старший, впервые за много лет, был смущен необходимостью довести до молодого странные и в какой-то мене даже позорные требования. Наконец, он решился.

– Кулчи, сынок. Я давно тебя ни о чем не просил, но сегодня прошу тебя сделать все, так, как я скажу.

– О чем вы, отец? Или вы сомневаетесь в моей верности нашему делу?

– Ну что ты, конечно нет. Ты храбр и умен. Я знаю, что ты никогда не прятался за спинами своих людей, и даже убил одного человека, приставленного мной за то, что тот не пускал тебя туда, где опасно. И я знаю, что ты предан нашему делу так же как и я сам. Но сегодня от тебя потребуется иное.

– Я слушаю вас. Мой меч справится с любым заданием во славу нашего рода!

«Какой же он еще молодой и горячий. В его возрасте я был таким же, но все же не так торопился умирать. А он не хочет ждать годы, как это делал я. Он торопится…»

– Я не знаю, как там в этот раз получится с этой группой из-за кордона. Скажу тебе больше, я не доверяю им. Они способны подставить тебя и твоих людей под пули, а сами потом снимут шерсть с «бешеного барана», когда он уже не будет опасен. Готов ли ты сейчас внимательно и спокойно выслушать меня?

– Я готов, отец. Уверен, вы не предложите мне ничего марающего мою честь.

«Если бы так, мой мальчик. Но в этот раз честь не самое главное. И мне важно, чтобы ты это понял сам. Только бы ты понял!».

– Ты смелый батыр, и твоя сотня одна из лучших у нас. Задание будет сложным, но сейчас дело даже не в этом. Нашему делу очень важно, чтобы ты не попал под подозрение. Помнишь, я давал тебе приказ на уничтожение японского пограничного поста?

– Да, отец.

– Тогда это было хитростью. С тех пор мы многого добились, но победа еще так далека. В этот раз нашему делу снова нужна твоя хитрость.

– Я все сделаю, скажите, что нужно.

– Сегодня после обеда ты и шесть твоих самых надежных людей почувствуете себя плохо. Всех вас отправят к целителю и положат лечиться. Твою сотню примет лейтенант Джирмэ. А ближе к вечеру придет приказ на выдвижение твоей сотни к цели этой операции.

– Но отец! Я не могу бросить людей! Это мой эскадрон, и никакой Джирмэ не может командовать им!

– Молчать, капитан! Ты забыл главное правило воина. Ни один воин не может быть умнее своего нойона. Я твой нойон! И я еще не закончил…

– Простите, отец. Я слушаю.

– Ты и твои люди будете лежать в русском лазарете. Молчи и слушай! Вы там будете не просто прятаться. Вы будете ждать в готовности прийти на помощь Джирмэ и твоей сотне. Военврач майор Малибек мой давний друг. Он устроит, что когда вы будете нужны, вы легко уйдете оттуда по сигналу моего связного. Коней и оружие вам доставят. Если все пойдет по плану закордонников, то спустя день я сам расскажу твоим людям, какой важный приказ ты выполнял в это время. Если же Джирмэ ждет засада, то только твоя группа сможет перехитрить врага и привести им подмогу. Ты меня слышал?

– Я слышал вас, отец. Мне больно слышать и выполнять такой приказ, но я его выполню.

– Я верю в тебя, и знаю, тебя ждет победа.

Через несколько минут на ковре перед ликом «Просветленного» остался лишь один мужчина, он молился, и молитва его пылала суровым огнем отцовской любви.

***

Трубка долго щелкала и шипела, наконец, из нее раздался веселый голос режиссера.

– Леонид Васильевич! С восточным физкульт-приветом тебе!

– Изя, это ты?! Вы ж еще не доехали. Что-то у вас случилось?

– Я это. Нет, ничего не случилось. Все у нас нормально. Мы даже в вагоне пару сцен снять сумели. Но это так, пока пробные материалы. У нас тут небольшая задержка в Алма-Ате, денек-другой на горы полюбуемся. А у вас там как?

«Эх, Изя, Изя. Лучше бы ты меня ни о чем не спрашивал. И что же мне тебе такого сказать теперь? Врать я тебе не хочу. А правду говорить, язык отказывается. Как мне тебе сказать, что наши с тобой труды только что в липкую болотную трясину для профилактики малярии отправлены?».

– Васильич, не молчи! Не бойся ты меня расстроить, говори как есть?! Как прошел показ?

– Показ прошел хорошо. Летуны через одного рыдали. Им-то понравилось. А вот другая часть консультантов… Наверное, я зря решил им всем это показать. Надо было сначала ваших кадров про чекистов дождаться.

– Что так уж совсем круто по нам проехались?

«Не верит… Эх, Изя! Мальчишка ты еще сопливый. Если я говорю зря, значит, зря…»

– Нам придется сильно переделывать фильм. И еще, наверное, главный показ до зимы или до весны отложат. К майским праздникам как раз уложимся.

– Да-а, Васильич. Крепко же тебя там развезло. Что-то ты совсем уже лапки поднял. Расскажи хоть для начала, в чем у них претензии?

– Дурак молодой ты пока еще, товарищ Гольдштейн, если мне не веришь. Рассказать тебе, в чем суть их претензий?! Да, пожалуйста! Помнишь, ты говорил, что сцену отражения удара Юденича можно и летом снять, достаточно лишь зимних кадров Гражданской надыбать, и в павильоне на белом фоне несколько крупных планов снять? Вспомнил? Так вот главный житомирский НКВДшник враз эти твои ляпы выцепил, и сказал, что этот эпизод снят коряво. Никакие резоны ему даже слушать неохота, переснимайте и все тут. Вот так-то, товарищ кинодокументалист! Накрылась твоя новая теория киноискусства.

– И это все?! Тогда ты, Васильич, рано паникуешь. Знаешь, чтó тут в паре километров от меня? Нет?! А тут, между прочим, Васильич, настоящий снег лежит. Снег! В общем, за пару дней, которые мы здесь проторчим, я к тем нашим заготовкам несколько кусков добавлю. Даже броневиков пару тут где-нибудь найдем. Крупные планы будут. Ну, а дальше чего сказал этот твой «киногений»?

«Хм. А мальчишка-то не совсем дурак, ведь действительно у него что-то может и получиться. Вот только с остальными требованиями как быть? А? Ну-ка ответь-ка на это, товарищ фантазер!».

– «Киногений» был видать в хреновом состоянии души. В общем, нельзя, говорит, чтобы фильм три часа шел. Люди уставать будут на просмотре. Раньше вам, говорит, об этом надо было думать. Тем более, что вы будете его руководству страны показывать. Видать обиделся за то, что ему в буфет во время показа не сходить было.

– Васильич! Расцелуй его от меня. Он на все сто прав!

– Ты что, сбрендил! Не успеем мы сейчас за пару недель из одного фильма два сделать! Знаешь такое слово – «невозможно»?

– А как же – «мы рождены, чтоб сказку сделать былью». А, товарищ Варламов? А по поводу двух частей, я к таким же, как у этого чекиста выводам пришел. И вот что, не верю я, что главреж «Пионерии» перед такими мелочами спасует. Сделаем?

– Как сделаем?! Ка-а-ак!!! Научи меня, дурака!

– Спокойно! То, что руководству страны будет намного приятнее настоящий многосерийный фильм сразу в двух сериях глядеть, это к гадалке не ходи. А дальше вот тебе аргументы. Берем блокнот и записываем. Первое. Финалом первого фильма будет речь Сталина на аэродроме. Кстати, без титров и цветного вступления, второй кусок минут на двадцать пять короче, так я эту недостачу здесь и восполню. От тебя же, Васильич, требуется, чтобы была стыковка моих кадров с теми, которые ты за это время доснимешь. Составляем либретто и делим реплики. В склейке ты главный, твоя и ответственность. Ну и второму фильму начало доснять, это тоже твое. Таким образом, длительность каждой серии должна стать один час тридцать пять-сорок минут. Ну как, справишься?

«Во дает, жук! Выкрутился! И ведь никто так снимать, еще не пробовал. Ну, Изя – одесская кровь! Без мыла из жопы выберется! И не испачкается при этом. Даже если мы на пару дней не уложимся, то все равно получится ведь. От, ведь жужелица горбоносая, все детали увязал!».

***

Младший лейтенант Конда был среди пленных пилотов старожилом. Старший офицер, назвавшийся капитаном Огита, запомнил, как его бросили в деревянный сарай, где тогда еще неизвестный ему Конда ухаживал за раненым штурманом с японского бомбардировщика. Штурман вскоре умер от ран, его так и не успели отвезти в советский госпиталь. А японские пилоты вскоре оказались в небольшой, но тесной компании. Все они недавно были сбиты, с той лишь разницей, что остальные приземлились на парашютах на монгольскую землю, а младший лейтенант был сбит на полгода раньше в Китае, и теперь прихрамывал. Позор плена был унизительным для всех, один только капитан вел себя открыто и спокойно, показывая остальным пример силы духа. Поначалу все пилоты вели себя с другими настороженно. Но вскоре лед растаял и они сдружились. Каждый из новых знакомых рассказывал свою биографию товарищам по несчастью. А младший лейтенант, когда знакомились, честно признался, что уже долго находится в плену, и что он не смог покончить с собой. Он рассказал о своей части не забыв упомянуть пилотов, с кем он служил до того несчастного для себя вылета с авианосца на флотском истребителе. Вскоре отыскались и общие знакомые. Иногда, после отхода ко сну, они пели тихие песни из прошлой мирной жизни. Выяснилось, что Конда обладает красивым голосом и неплохо поет.

Когда принимали решение согласиться на условия советского офицера по фамилии Колун, Конда колебался дольше всех. Лишь после приватной беседы с капитаном он дал свое согласие и теперь летал вместе со всеми. Некогда раненая нога все еще беспокоила его, но он терпел и никогда никому не уступал своей очереди на полет. Поначалу ему не везло в учебных схватках, но уже пятый «бой» он провел уверенно, и добился победы. Еще у него было одно существенное преимущество, Конда немного знал монгольский и русский языки. Однажды он отозвал в сторону капитана и рассказал ему о том, что с ним несколько раз пытался разговаривать монгольский солдат, выгружавший бочки с водой. Младший лейтенант вполне обоснованно предположил провокацию, и сказал, что больше не будет разговаривать с этим монголом, но капитан приказал ему продолжить знакомство.

Режим у пленных был сравнительно мягким. Начальник охраны им даже достал набор посуды для чайных церемоний и снабдил каким-то не то китайским, не то монгольским чаем. Пленные втянулись в ритм и, чтобы скоротать время, даже иногда между собой устраивали тотализатор на очередные результаты боев. Призами становились выступления проигравших в честь победителя. Охрана не запрещала им читать стихи и петь песни, и пилоты пользовались этим. И еще капитан устроил со своими товарищами по плену собственную школу воздушного боя. За время нахождения в учебном центре, удалось узнать несколько новых воздушных приемов. Коммунисты тоже изучали японские приемы боя, и теперь большинство схваток шли, в основном, на равных. Шли дни. Вскоре куда-то исчез русский партнер капитана по изучению боевых искусств. Норматива на десять условных побед подряд пока не добился ни один японский пилот, хотя общий баланс побед и был в их пользу.