Текст книги "Культура древнего Рима. Том 2"

Автор книги: Георгий Кнабе

Соавторы: Сергей Шкунаев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 33 страниц)

Последние слова Нежида, как писал Барб, являются позднейшей вставкой, ибо такой ответ не мог входить в намерения составителя этого заговора. Но почему все же оказалось возможным такое добавление к полуязыческому, полухристианскому заговору? Очевидно, потому, что злой дух Нежид, насылавший мигрень, когда-то ассоциировался с языческой Антаврой. А она, как мы видели, встает из моря и несет с собой мигрень. Согласно автору заговора из Боснии, Нежида (и, очевидно, также Антавру) следовало вернуть обратно в море. Архангел Гавриил посылает Нежида в воду, а священник бросает в воду текст заговора. Не исключено, что и Артемида Эфесская должна была отослать Антавру обратно в море. Можно также предполагать, что Антавра всякий раз грозила выйти из моря, подобно Нежиду, который мог сделать это трижды: выйти из воды в рыбе, в траве и в свинье. Языческий заговор от головной боли из Боснии представлял собой не что иное, как магические тексты, и в воду их бросали в полном согласии с обрядом волшебства, подобно «табличкам проклятия».

Что Артемида Эфесская не сразу исчезла из текстов раннехристианских заговоров, свидетельствует приведенный в свое время И. В. Помяловским магический текст на железном гвозде из Италии, где трижды взывают к божьему знамению и трижды к знаку Артемиды, т. е. к магическим письменам Артемиды Эфесской[332]332
  Помяловский И. В. Указ. соч1., с. 65.


[Закрыть]. Причем сам гвоздь, согласно учению магов, мог быть предметом и орудием волшебства.

Языческие образы и символы обнаруживаются и в ряде других памятников. Так, символика буквенного знака присутствует в Апокалипсисе (1, 8; 21, 6; 22, 13) в известных словах мессии: «Я есмь Альфа и Омега (έγώ ειμι τό άλφα και το ώ). Начало и Конец всего, Первый и Последний».

Образы языческой мифологии и мифологии христианской соседствуют на таких памятниках массового характера, как происходящие из раннехристианских некрополей деревянные ларчики, найденные только в женских погребениях. Назначение этих ларчиков еще не ясно. Возможно, в них хранили женские украшения, а сам обычай класть ларчики в могилу восходит к эллинистическому времени и на Дунай был занесен колонистами с греческого Востока[333]333
  Vage Ε. В., Bona I. Op. cit., S. 104.


[Закрыть]. Но не исключено, что эта традиция – местного происхождения: с ларчиками в руках изображались местные девушки в Норике и в Паннонии на надгробных рельефах I–II вв.[334]334
  Gaspar D. Spätromische Kästchenbeschläge in Pannonien. – Acta Antiqua et Archaeologica, 1971, XV, 1, Tafelband, XV, 2.


[Закрыть]

Ларчики имели бронзовую или железную обкладку с изображениями языческих или христианских сюжетов. На ларчиках из раннехристианского некрополя Интерцизы, который возник вскоре после 313 г. и функционировал по крайней мере до 430 г., наряду с богами римского пантеона (Юпитер, Марс, богиня Рома) или рядом с изображениями играющего на лире Орфея, головы Горгоны, Льва, богини Победы были представлены и некоторые библейские сюжеты, христограммы, апостолы Петр и Павел. Так, обкладка одного из ларчиков из Интерцизы содержала трижды изображение Марса, дважды – Меркурия и Юпитера, изображение Минервы. В двух медальонах, обрамленных в квадраты, был представлен играющий на лире Орфей и внимающие ему животные и птицы. По углам квадрата располагались христограмма и голубь. Над Орфеем были изображения некоторых сюжетов из Ветхого и Нового заветов: воскресение Лазаря, Добрый пастырь, Иона в чреве кита, исцеление слепого и др. На обкладке ларчика из Часар наряду с Сатурном, Марсом, Луной, Солнцем, Меркурием и Венерой изображались Добрый пастырь, пророк Даниил во рву со львами, жертвоприношение Авраама.

Заимствуя некоторые сюжеты и образы языческой религии и мифологии, христианство вкладывало в них свое содержание. Одним из таких образов, оказавшихся близким христианству, был часто изображавшийся на ларчиках Орфей. Сюжеты из мифа об Орфее и Евридике, а также об Алкесте, которая согласилась добровольно умереть вместо своего мужа и была затем приведена к нему назад из айда Гераклом, запечатлены на раннехристианских надгробиях из Паннонии. Такая преемственность языческих традиций в раннехристианской культуре – отличительная черта позднеантичной культуры.

Раннехристианской культурой была воспринята и сама традиция постановки надгробного памятника с латинским текстом эпитафии, иногда метрическим. В раннехристианских надгробных надписях нередко можно встретить такую формулу языческих эпитафий, как угроза осквернителю могилы и полагавшийся в этом случае штраф, – правда, теперь уже не в казну города, а церкви. В конце III в. христианские общины существовали во многих дунайских городах.

Все многообразие культурно-идеологической жизни римского провинциального общества, о котором позволяют судить памятники I–III вв., связано не только с самим процессом развития римского рабовладельческого общества, но и с многоэтничным составом населения империи, различные области которой отличали свои культурно-исторические традиции. В то же время идеология и культура римского провинциального города оставались идеологией и культурой всей Римской империи. Провинциальные города стремились походить на столицу, и едва ли не каждая провинция, называя тот или иной город – Romula, изъявляла тем самым претензии на свой маленький Рим. Такой маленький Рим – Ромула – был и в Дакии, и в Паннонии. Но этот процесс прослеживается лишь до определенного времени. К концу принципата римский город как община граждан начинает, по сути дела, распадаться на отдельные религиозные секты и братства, этнические группы, возникавшие на основе религиозных или хозяйственных связей. Такими братствами фактически были культовые общины почитателей Митры или Юпитера Долихена, как и почитатели Исиды.

Обособленные этнические группы, поклонявшиеся местным, отеческим богам, известны для городов Дакии во II–III вв. Так, в Напоке (совр. Напока-Клуж) некие asiani образовали в первой половине III в. свою коллегию (spira) во главе со спирархом (CIL, III, 870). Коллегия переселенцев из Понта и Вифинии существовала в 196 г. в Апуле[335]335
  Tudor D. Orase…, р. 156.


[Закрыть]. Отдельные коллегии составляли в Напоке и в Гермисаре поселившиеся в этих городах уроженцы провинции Галатии. В Напоке Galatae соп-sistentes посвятили Юпитеру Тавиану, главному божеству города Тавия в Галатии, алтарь за здоровье Антонина Пия и Марка Аврелия (CIL, III, 860). В Гермисаре collegium Galatarum поставила алтарь Гераклу после возвращения императора (post reditum imperatoris) (его имя в надписи не названо), очевидно, с какой-то войны (CIL, III, 1394). Одной из обособленных групп поначалу было и христианство.

Отходу граждан от общественной жизни способствовала возраставшая в I–III вв. сакрализация императорской власти, получившая завершение при Диоклетиане и нашедшая свое выражение в том, что теперь император выступал как dominus et deux. В III в. большое место в общественной жизни граждан занимает жизнь религиозная, но проявляется она не в сфере римской официальной религии, а в религиях мистериальных, с их таинствами, пышными ритуалами, культовыми трапезами, а также в учениях гностических и эсхатологических сект, в магических действах и обрядах. Императорский культ, который был единственной связующей политической идеей Римской империи, во многом потерял свое значение после внешнеполитических событий кризиса III в., когда вследствие господствовавшей тогда анархии и многократных узурпаций императорской власти был скомпрометирован сам тезис о божественной природе императорской власти и личности императора. Не случайно после середины III в. в надписях исчезают упоминания об августалах. Старую римскую религию и связанную с ней систему духовных ценностей полностью отрицало христианство. Оно выступило и против культа императора, которого ранние христиане отказывались почитать как бога. После того как эдиктами Константина христианство было признано государственной религией, одним из признаков города становится наличие в нем епископской кафедры, и прежние общественные связи граждан города сменяются связями, возникавшими прежде всего на основе единства веры. Постепенно христианство становится известным и пограничным варварским племенам. Эти племена, находившиеся в IV–V вв. на правах федератов империи, знакомились именно с той римской культурой, которая была культурой римского провинциального общества и римского провинциального города.

C. В. Шкунаев
Глава пятая
КУЛЬТУРА ГАЛЛИИ И РОМАНИЗАЦИЯ

Как и множество других понятий, прилагаемых к сложным явлениям культуры, термин «романизация» не имеет устоявшегося толкования. Хотя, без всякого сомнения, можно выделить некоторые основные «римские» составляющие этого процесса, легко заметить, что проблема этим еще далеко не исчерпывается. Даже очертив некоторые основные формы влияния римской государственности и культуры на жизнь покоренных обширнейших областей, мы уйдем вперед сравнительно недалеко. Среди прочего предстоит еще выяснить, в какой мере в каждом конкретном случае взаимовлияние культур было осознанным, хочется сказать творческим, а в какой скорее следствием действующих на ином (к примеру, социально-экономическом, хотя, естественно, эти два момента и нельзя разделять) уровне сил. Необходимо отчетливо представить, что культуру и духовную жизнь покоренных Римом народов отличала неодинаковая степень сопротивляемости и «открытости», которую нельзя ставить в прямую связь с традиционно понятой развитостью и сложностью культуры.

На разных этапах своей истории Рим сталкивался с народами, стоявшими на совершенно различных ступенях социального и культурного развития. Культура некоторых из них в былые времена сама оказала па Рим глубокое формирующее влияние, которое неизменно чувствовалось и после установления римского господства. Другие же области были населены так называемыми варварскими народами, культура которых за редкими исключениями была с точки зрения римлян – а также До сравнительно недавнего времени и европейцев – лишь набором курьезов, которые следовало прежде всего реструктурировать, ввести в привычные нормы своего мировоззрения. Результаты такого подхода заметны в отрывочных свидетельствах древних о кельтах – описать значило для них соотнести с миром своей культуры, отождествить с известным. Не углубляясь до времени в механизм этого явления, скажем, что такой взгляд (и шире – тип порождаемого им контакта) оставлял в стороне множество феноменов, не обладавших признаками органичного компонента культуры. Перед нами явление, которое Тацит впервые определил как interpretatio romana. Потребовался немалый срок, чтобы в обиход вошло и противоположное понятие – interpretatio celtica, хотя и порожденное совсем иными условиями, но не менее тесно увязанное с миром современной ему культуры, или, точнее мировоззрением современного Запада, со всеми присущими ему сложностями и чертами кризиса. Эту-то связь и необходимо прояснить в интересах дальнейшего.

Интерес к кельтским древностям родился как побочный продукт увлечения классическим наследием. На протяжении XVI и XVII вв. этот интерес лишь случайно возникает в трудах одиночек вроде Гийома Постеля и Клода Фоше, в XVIII в. уже более сознательно руководит трудами бенедиктинца Бернара де Монфокона и в конце концов в гипертрофированной форме перерастает в настоящую кельтоманию, ответственную за множество небылиц и досужих измышлений. XIX век ознаменовался научным изучением проблем, важнейшими вехами на пути которого были труды Цейсса и позже Рейнака, де Жюбенвиля, Жюльена и других. В XX в. исследования приобрели небывалый размах и были подстегнуты прежде всего успехами археологии и лингвистики, ускорявшими накопление материала и его интерпретацию.

Однако, как это всегда бывает, движение вперед рождало все новые и новые вопросы и, что сейчас для нас важнее, заставляло заново решать те, которые прежде в принципе не вызывали сомнения. Само по себе и это не удивительно, ибо тоже связано с самой сутью науки. И все же такой пересмотр может совершаться в силу разных обстоятельств, причем некоторые из них не вытекают из собственно научной проблематики, а определяются более широким кругом явлений. Каждая из предшествующих нашей культурных эпох не только достаточно избирательно осознавала свою близость с духовным наследием прошлого, но и всякий раз порождала свой тип контакта с этим наследием. С другой стороны, несомненно, что такого рода субъективность (с точки зрения культуры в целом) выбора была теснейшим образом связана с известной целостностью и активной направленностью культуры.

Современная, по выражению одного философа, «самодостаточная» эпоха (повторяем, речь идет о Западе, но ведь его культуре принадлежит и само кельтское прошлое, и большинство попыток проникнуть в его существо) являет нам во многом иные черты. Отсутствие внутреннего единства, разобщенность, утрата не столько культурных ценностей, сколько ценности культуры – вот то, что по преимуществу определяет не только существо ближайших к нам времен, но и взгляд изнутри на прошлое По сути, мы свидетели парадокса – поле зрения непрестанно расширяется, в него вводятся все более несхожие духовные пласты, но общая картина не становится богаче – в том смысле, что она все менее способна привести к чему-то единому и соотнестись с человеком. Культура утратила субъективность, но взамен приобрела не объективность, а лишь отстраненность, которая, быть может, приличествует лишь узкоспециальному знанию.

Попытки возродить синтетическое мироощущение множатся и, что характерно, взгляд здесь все чаще обращается к обществам, в смысле материальной культуры развитым как раз не так уж сильно. Формы коллективного мышления, нерасчлененность и малая специализированность культуры, в то же время поражающей глубокими прозрениями, притягивают человека, испытавшего итоги четырехвекового развития индивидуалистической культуры, некогда «возродившей» античность вне свойственной последней социально-экономических и бытовых рамок.

Если говорить о чисто научных задачах, то проблема заключается прежде всего в том, чтобы найти некий язык описания, который бы исключал лишь частичное наложение смысловых полей двух взаимодействующих культур и в то же время не принадлежал (или принадлежал в возможно меньшей мере) самой описывающей, т. е. уже третьей культуре[336]336
  См.: Лотман ΙΟ. М. Статьи по типологии культуры. Тарту, 1970, с. 86.


[Закрыть]. Возможно ли таким путем построить картину, в которой все элементы, только в разном обличье, оказывались бы одинаково значащими, – еще вопрос.

Все перечисленные явления привели к переоценке качественного потенциала культур, в нашем случае – римской и кельтской, так что многие не оспаривавшиеся прежде постулаты перестали быть таковыми. В этом есть, бесспорно, и притягательная сторона, ибо многие явления культуры так называемых «варваров» действительно перестали быть «нейтральными» и заняли подобающее им место, а сама романизация уже не кажется безусловно однонаправленным процессом – под ее покровом стало возможно различить не менее интересные и самобытные факты. И все же подобное умственное движение зачастую связано с забвением подлинной традиции. Именно поэтому стали возможны многочисленные и мало на чем основанные сравнения кельтской культуры и искусства с современностью, гипертрофированные оценки и многое другое. Вот почему попытка дать возможно более объективную оценку явлению романизации (в данном случае не как целому, а лишь применительно к определенному региону) представляется необходимой.

С первых же шагов возникает немало вопросов. Чем была по сути романизация? Если отвлечься от бесспорных перемен в облике покоренных областей, то позволительно ли считать, что она затронула основы духовной жизни кельтов? Допустимо ли вообще считавшееся долгое время естественным выражение «галло-римская культура», бывшее, правда, до сих пор лишь обозначением своего рода ничейной земли, где сталкивались мнения апологетов римлян и кельтов? Велика ли была, если можно так выразиться, творческая потенция Рима с точки зрения влияния на бесспорно оригинальную культуру народа покоренной страны? А если нет, то каково было значение объективных социально-экономических факторов в опосредствованном изменении и разрушении этой культуры? В какой степени, наконец, были сознательны и целенаправленны действия римских властей? Любые попытки дать ответ, как кажется, должны учитывать некоторые постулаты: во-первых, римская культура в провинции вряд ли была точным слепком культуры в центре империи и, во-вторых, надо думать, что предшествующее развитие областей Галлии (никогда не имевшей централизованной политической структуры), в разной степени соприкасавшихся с античной культурой до романизации, влияло на их последующую судьбу.

Из намеченных выше вопросов затронем сначала последний, связанный с началом покорения Галлии Римом и утверждением его на новых землях. И здесь уместно спросить: было ли все последующее заложено уже в первых походах Цезаря и не могла ли жизнь галльских племен пойти по другому пути?

«И хотя Цезарь не создал, вернее, не успел создать в Галлии вполне законченной и стройной политико-административной системы, тем не менее введенные им порядки оказались чрезвычайно устойчивыми и вполне реалистичными», – замечает С. Л. Утченко, и с этим в принципе трудно спорить[337]337
  Утченко С. Л. Юлий Цезарь. М., 1976, с. 186.


[Закрыть]. Однако виделась ли ему самому эта система уже в начале кампании, во время столкновений с гельветами, или он был в некоторой мере подведен к ней обстоятельствами? Римляне уже имели сложившиеся отношения с рядом крупных галльских племен и их союзов (не считая, естественно, тех, которые проживали на территории, основанной еще в II в. до н. э. южной Провинции) к тому моменту, когда началась кампания в Галлии. Стоит вспомнить лишь дружественных Риму эдуев, направивших к сенату друида Дивициака (61 г. до н. э.), когда они стали испытывать возрастающий нажим секванов и Ариовиста. Хотя сенат и не предпринял конкретных шагов, его решение гласило, что по мере возможности необходимо защищать друзей и союзников Рима. События 58 г., вызвавшие открытое вмешательство Цезаря, вряд ли в принципе изменили традиционное отношение сената к западным областям. Думается, что прав Хатт[338]338
  Halt J. J. Histoire de la Gaule romaine. P., 1970, p. 59.


[Закрыть], полагая, что, несмотря на свои политические амбиции и расчеты, в этот период Цеварь не мог пренебрегать позицией сената, в поддержке которого он нуждался. Цезарь сам сформулировал эту позицию в разговоре с Ариовистом (58 г.): необходимо уважать решение сената, который считает, что народы Галлии должны пользоваться независимостью и даже, побежденные Римом, сохранять свои законы (В. G., I, 45). За этой фразой на деле скрывалась сложная политика, сводившаяся к манипулированию множеством факторов. Цезарь опирался и на традиционно дружественные Риму племена (упоминавшиеся эдуи, затем ремы, лингоны), и на отдельных влиятельных и обласканных им людей (Тасгетиос, Каваринос, Коммиос и др.), и, наконец, на некоторые учреждения, которые существовали и до него (legibus uti voluisset).

Все это достаточно известно, как известно и то, что эта сложная дипломатия не привела к желаемому итогу. Причиной тому объясняемое по-разному сопротивление галльских племен, и прежде всего белгов, с которыми Цезарю пришлось больше всего воевать. К. Жюльен объяснял события прежде всего действиями самого проконсула[339]339
  Julien С. Histoire de la Gaule. P., 1906–1915, ν. III, p. 242–243.


[Закрыть], который, по его мнению, восстановив могущество эдуев, выполнил решение сената и должен был отвести свои войска, а вместо этого оставил легионы под началом Лабиена на зиму. Жюльен указывает, что это было невиданным решением, на которое не отваживались в сходных обстоятельствах ни Марий, ни Лукулл, ни Помпей. Политическая игра Цезаря фактически вывела его «из-под опеки сената».

Однако действия Цезаря могут быть объяснены и по-другому, с точки зрения скорее военной, чем политической. Действительно, готовил ли Цезарь военную операцию против белгов и для того предпочел сохранить поблизости военные контингента? Стоит ли говорить, что, оставив легионы зимовать в дружественной стране, он совершил своего рода государственный переворот? Видимо, дело обстояло проще, и Цезарь исходил скорее из внутренней ситуации в Галлии. Ему приходилось считаться с тем, что его легионы находились на территории секванов, которые незадолго до того заключили союз со свевами, три года ведшими военные действия против дружественных Риму эдуев. Военные силы Ариовиста были весьма значительными и могли быть поддержаны расположившимися на левом берегу Рейна трибоками и неметами. Отвести войска в этих условиях значило почти наверняка превратить угрозу в реальность и упустить контроль над секванами (на территории которых и стояли легионы), а тем самым поставить под угрозу эдуев[340]340
  Schmittlein R. Avec Cesar en Gaule. P., 1970, p. 292.


[Закрыть].

Этим, однако, не снимается вопрос о том, почему же все-таки белги объединились для военных действий против римлян. Вопрос очень важный, ибо именно это в значительной мере определило политику Цезаря, а в конечном итоге и судьбу Галлии. Ответ на него, видимо, надо искать в самой структуре взаимоотношений галльских племен, которые, как известно, строились на основе весьма неустойчивой системы союзов и взаимных обязательств, неизбежно рушащихся при чрезмерном нарушении политического и военного равновесия среди ее участников. Возвышение эдуев, бывшее одной из основных ставок Рима, не могло не вызвать ответных действий других племенных объединений. Если к тому же учесть, что влияние эдуев покоилось в первую очередь не на военной мощи, а на торговом и политическом престиже, события становятся вполне объяснимы. В этом случае целью Цезаря должно было быть разделение коалиции белгов, а целью последних вовлечение в свою борьбу западных соседей, прежде всего кариутов и сенонов. Именно этот последний фактор позволил восстанию охватить в конце 50-х годов большую часть Галлии.

Характерно, что даже очень крупные племенные объединения, интересы которых практически не затрагивались происходящими событиями, до последнего момента оставались в стороне от борьбы с римлянами. Мы говорим прежде всего об арвернах, которые, считаясь побежденными и прощенными, не попали в зависимость от Рима и были освобождены от всяких повинностей.

Таким образом, не претендуя на окончательность выводов, мы считаем возможным говорить о том, что первоначальные планы Цезаря были, если можно так выразиться, гораздо менее радикальными чем те, которые были претворены в жизнь позже. Это объяснялось, видимо, противоречивостью позиции римлян, фактически не обеспечивавшей стабильности в этом районе.

Этот небольшой экскурс в эпоху, когда решалась судьба Галлии, позволяет нам провести черту, по отношению к которой станет возможным говорить о «до» и «после». Однако, прежде чем обратиться вновь к вопросу об основных инструментах романизации и о том, в какой мере их сознательно и контролируемо использовали, необходимо сказать несколько слов о среде, в которой преломлялась политика римлян. Нас интересует здесь лишь один аспект, а именно степень социальной и культурной подготовленности этой среды к переменам и ее контакты с римлянами до завоевания Галлии. В этом смысле, несмотря на все разнообразие политической и социально-экономической жизни галльских племен, страна распадается на две части – южную, издавна испытывавшую влияние центров античной экономики и культуры, и остальную Галлию, удаленную от этих центров.

Естественно, что основным проводником взаимных контактов была торговля, регулярный характер которой можно считать подтвержденным уже для VII в. до н. э. Представления ученых о торговых связях кельтов со Средиземноморьем постоянно расширяются на основе все нового археологического материала. Мы не будем давать сколько-нибудь подробного его обзора[341]341
  См.: Dechelette J. Manuel d'archeologie prehistorique, celtique et gallo-romaine Ρ 1914, v. II, p. 1573.


[Закрыть], а укажем лишь наиболее характерные моменты, особенности этого материала и некоторые недавно открытые памятники. Два основных пути проникновения средиземноморских товаров на территорию кельтских племен определились достаточно давно. Речь идет о дороге через Альпы и нынешнюю Швейцарию и пути от южного побережья Франции вверх по Роне. Теперь же стало возможно уточнить значение каждого из этих путей в разные эпохи и полнее представить себе объем и характер торговли. Наиболее активная торговля издавна велась по первому из названных путей. В VI и начале V в. до н. э. с территории современной Швейцарии продукты греческого и этрусского производства (бронзовые сосуды, чернофигурная и краснофигурная керамика, ионийские амфоры и т. д.) расходились с одной стороны – в направлении Сены и Соны, захватывая район Юры[342]342
  Kimmig W. Le Rhone et le Rhin dans les rapports des civilisations du monde antique. – Ogam, 1958, p. 342.


[Закрыть], а с другой – на восток, к верховьям Рейна и Дуная. В V–IV вв. торговлей затрагиваются иные регионы, в частности существенно меньше товаров попадает на территорию трикассов, левков и лингонов (Юра, совр. Бургундия). Изучение второго пути, идущего по Роне в глубь кельтской территории, вызывало ряд затруднений. Его естественность как потенциального связующего звена всегда привлекала к нему внимание, но распределение археологических находок и их количество явно не соответствовали его предполагаемой интенсивности. Дешелетт считал на этом основании, что какую-то роль он стал играть сравнительно поздно, во всяком случае не раньше III в. до н. э.[343]343
  Dechelette J. Op. cit., p. 1573.


[Закрыть] Мнение это стало возможным опровергнуть лишь с изменением методов поиска данных. Выяснилось, что в силу ряда причин сама долина Роны в древности не была удобным транспортным путем и товары двигались в основном по холмам в 20–30 км от реки. Скопления находок обнаружились в удобных местах переправы, где было возможно перейти с западного на восточный путь. В некоторых местах количество их было столь велико, что не остается ничего другого, как предположить, что некоторые товары (к примеру, пифосы) фабриковались на месте, иногда на расстоянии более 100 км от побережья (Гланум[344]344
  Совр. Сен-Реми.


[Закрыть]). Вопреки господствовавшим представлениям, выяснилось, что расцвет торговли по этому пути приходился на VI – начало V в. и лишь затем он стал терять свое значение. Предполагается[345]345
  Clark J. G. D. L'Europe prehistorique, les fondements de son economie. P., 1955, p. 400, Benoit F. Recherches sur Fhellenisation du midi de la Gaule. Aix, 1965.


[Закрыть], что это произошло прежде всего в силу того, что важнейшие центры кельтского мира с территории современных Бургундии и Баварии переместились в районы между Шампанью и Богемией. С этих пор основной путь греческой торговли с кельтами (при посредстве этрусков) начинается на Адриатическом побережье.

Общий характер находок говорит о том, что в галльштаттскую эпоху к кельтам поступали прежде всего предметы роскоши, явно предназначавшиеся для знати, а в более позднее время к ним попадало хотя и существенно больше предметов греческого и этрусского производства, но в целом гораздо более низкого качества. Очень важные, хотя и изолированные, находки заставили в последнее время по-новому взглянуть па прочность этих контактов. В верховьях Дуная, в Гейнебурге были раскопаны укрепления, техника постройки и планировка которых явно греческого происхождения и заставляют предполагать либо непосредственное присутствие греков, либо неподтвержденные до сих пор прочные контакты.

Быть может, даже более знаменитая находка была сделана в верховьях Сены, в Виксе[346]346
  Joffroy R. L'oppidunr de Vix et la civilisation hallstattienne finale dans l`Est de la France. P., 1960.


[Закрыть], где обнаружено богатейшее погребение конца галльштаттской эпохи (конец VI в.). Раскопанное погребение женщины на колеснице дало множество этрусских ваз, прекрасной работы бронзовый кратер, две античные вазы, украшения. Однако единого мнения о значении этих находок пока еще нет. Некоторые считают[347]347
  Hatt J. J. Op. cit., p. 23.


[Закрыть], что подобный кратер («который мог быть только даром послов») и другие находки говорят о значительно большей регулярности и объеме связей, чем предполагалось ранее. Другие же, в принципе не выделяя находки из Викса, полагают, что «мир, с которым столкнулся Цезарь к северу от Альп, был создан лишь самими кельтами… мельчайшее железное орудие латенского времени значит больше для развития этой культуры, чем нагромождения средиземноморских товаров типа обнаруженных в Виксе, которые не влияли на окружающую среду»[348]348
  Harmand J. Les Celtes. P., 1970, p. 67.


[Закрыть].

В категоричности таких утверждений таится некоторая опасность. Если взглянуть на описанные материалы с точки зрения искусства, то придется действительно признать, что экономические связи глубинных кельтских территорий со Средиземноморьем не повлияли на стиль и приемы работы местных творцов, как это произошло, к примеру, на территории Южной Галлии. В то же время, и чем ближе к рубежу нашей эры, тем больше, торгово-экономические связи кельтских племен с центрами Средиземноморья составляли важный фактор их социальной жизни, влияние которого неизбежно сказалось в эпоху романизации.

Совершенно особое место в истории кельтской культуры и искусства занимают территории, испытывавшие непосредственное влияние античных центров – сначала греческих, а затем и римских. Там мы можем наблюдать плоды этих контактов – своеобразный синтез различных традиций в пластике и архитектуре. Существует, правда, еще одна область кельтского искусства – изображения на монетах, которая испытала средиземноморское влияние на всех кельтских территориях, но она будет затронута ниже.

Многие загадки кельтской культуры обусловлены тем, что мы практически лишены двух важнейших источников для ее изучения. Кельты не оставили нам никаких письменных памятников (исключая Ирландию и Уэльс, но это особый случай), и сохранились лишь единичные изображения, предшествующие эпохе романизации. Судя но сообщениям древних авторов, доктрина друидов признавала лишь устное существование традиции. Что касается изображений, то здесь мы сталкиваемся с некоторыми важнейшими принципами самого кельтского искусства. Не пытаясь пока их сформулировать, укажем, что тенденция к появлению фигуративных произведений искусства появлялась лишь там, где обнаруживалось непосредственное влияние античных художественных принципов. Однако эти принципы могли влиять на местную традицию в совершенно разных исторических условиях, и именно поэтому крайне важно рассмотреть ситуацию, когда мы наблюдаем лишь взаимовлияние художественных традиций, вне отношений политического подчинения и господства.

Культура юга Галлии, в зону влияния которой попали племена низовьев Роны (воконтии, салювии и т. д.), формировалась под длительным воздействием фокейских центров на средиземноморском побережье, и прежде всего основанной около 600 г. до н. э. Массалии. Мы уже говорили о торговле, связывавшей побережье с глубинными областями Галлии, но дело этим далеко не ограничивалось. Конечно, следует помнить, что население южных районов Галлии вовсе не было постоянным и перемещения племен лишь с трудом могут быть учтены, так что об относительной устойчивости культурных связей мы можем говорить только после IV в. до н. э.

Именно тогда, в III–II вв., появляются совершенно своеобразные черты в кельтской пластике, лучше всею представленные памятниками из Рокепертюз, оппидумов в Энтремоне и Сен-Блэзе. Мы ничего не знаем о том, существовали ли у кельтов какие-то деревянные изображения богов в более древние времена – все имеющиеся (очень немногочисленные) памятники такого рода никак не старше I в. до н. э. Приступая к описанию этих скульптур, мы сразу же затрагиваем самое существо проблемы, порождавшей бесчисленные споры. В каком контексте надо понимать эти изображения – ведь все они (кроме случайных находок) происходят из святилищ и тесно связаны с культом и религиозными представлениями кельтов. Важнейшие встречаемые здесь иконографические типы имеют долгую судьбу в кельтском искусстве более позднего времени. Однако этих вопросов мы коснемся, когда обратимся к более широкому кругу памятников, а пока ограничимся определением исходной точки для их постановки.