Текст книги "Культура древнего Рима. Том 2"

Автор книги: Георгий Кнабе

Соавторы: Сергей Шкунаев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 33 страниц)

Стараясь идти за мыслью источника, избегать ее подмены собственными умозрительными схемами и не желая жертвовать многими деталями (так как эти детали могут быть очень характерны именно для интересующего нас образа мысли), мы ограничились сравнительно узким кругом вопросов. Поэтому в заключение обзора целесообразно вкратце указать на более широкие аспекты затронутых здесь проблем.

Первое, о чем хотелось бы упомянуть, – это роль тех же отраженных в манципационной формуле архаических представлений для осмысления римлянами имущественных отношений. Уже, кажется, многими исследователями принят вывод о том, что в раннем римском праве представление о собственности было растворено в более общем понятии единой «отеческой» (или «домашней») власти, охватывавшей собой и личностные, и имущественные отношения (причем отсутствие точного понятия собственности отнюдь не означало отсутствия соответствующего института)[101]101
  См.: Käser Μ. Op. cit., S. 340 и особенно: Diosdi G. Ownership…, p. 50–61.


[Закрыть]. В ходе развития римского общества целостное представление о власти «отца семейства» дифференцировалось. «Доминий» господина над рабом различался от отеческой власти над детьми (D, 50, 16, 215), что способствовало широкому использованию понятия доминия для обозначения отношений собственности. Но тем не менее вопрос о связи римских представлений о собственности с институтом фамилии (и соответственно с понятием «отеческой власти») нуждается в дальнейшем исследовании[102]102
  См.: Штаерман Ε. М. Древний Римс. 49 и след.


[Закрыть].

Вместе с тем осмысление римлянами (как и вообще древними) самой власти господина над рабом несло на себе явственный отпечаток представлений в буквальном (не терминологическом и не переносном) смысле патриархальных, т. е. связанных с властью «отца семейства» (домовладыки), а значит – со структурой римской фамилии. (Заметим, что нам представляется неправомерной распространенная тенденция связывать «патриархальность» с какой-то идилличностыо или мягкостью, тогда как для нее характерны, напротив, деспотизм и крайняя жестокость[103]103
  Наиболее «чистым» примером патриархальности (если такого искать) нам представляется ассирийский муж, отрезающий жене нос и уши (САЗ, III, 5; 15). В Риме подобная практика не могла войти в обычай хотя бы благодаря тому, что жена даже «под рукой» мужа сохраняла какую-то связь с отцовским родом (и фамилией). Но и сама эта связь, как мы видели, находила себе выражение в преимущественном праве отца (а не мужа) на самосуд над дочерью, захваченной в прелюбодеянии.


[Закрыть].) При таком осмыслении рабства классовые отношения принимали в римском общественном сознании облик внутрифамильных, а охрана интересов господствующего класса представала как забота о «безопасности» каждого дома. Недаром известный Силаниаиский сенатусконсульт 10 г. н. э.), предусматривавший в случае убийства господина пытку и казнь для всех рабов, находившихся под одной с ним крышей, хотя и возлагал осуществление этой кары на государство, мотивировался именно этим консервативно-патриархальным доводом: «Так как иначе ни один дом не может быть в безопасности…» (D, 29, 5, 1 pr.).

Что связь рабства с фамилией для римского мышления оставалась незыблемой, видно и из неюридических источников. Согласно Варрону, сколько-нибудь постоянный работник в имении (кроме самого владельца и его «потомства») мыслился только как раб, а если как «свободный», то как кабальный (т. е. хотя бы временно связанный с фамилией) (см.: Varr. R. r., I, 17, 2)[104]104
  Подробнее см.: Смирин В. М. Историк, источник, принцип историзма: (По поводу книги К. Гопкинса «Завоеватели и рабы»). – ВДИ, 1980, № 4, с. 88 и след.


[Закрыть]. Значит, возделывание земли с помощью рабов не выходило за рамки традиционной фамильной организации и традиционного патриархального мировосприятия («моя» земля естественным образом возделывалась «моими» людьми).

Фамильная природа римских представлений о рабстве имела и ряд аспектов, связанных с еще одной важной формулой римского права – с формулой положения во власти «отца или господина». Для раба интересующее нас здесь положение формулировалось так: «И все, что приобретается через раба, приобретается для господина» (G, I, 55). Современные историки, рассуждая о римском рабе, представляют его в контексте производства, и это правомерно. Но при этом не следует забывать, что сам римлянин не мыслил категориями производства – для него основным понятием было «приобретение». По римским представлениям, полноценным собственником и приобретателем был только pater familias, а остальные члены фамилии рассматривались не как работающие на него (как сказали бы мы), а как приобретающие для него. «Приобретается для нас, – пишет Гай (II, 86), – не только через нас самих, но еще и через тех, кого мы имеем во власти», а также иным образом подчиненных «чужому праву». Гай вдается во все детали, связанные с приобретением через раба. Так, если раб находился в собственности у одного, а в пользовании у другого, то пользователем приобретается то, что раб «приобретает из имущества (т. е. денег или материала, или земли.—В. С.) пользователя или из своего труда» (II, 91; как видим, и труд рассматривается римским юристом в контексте «приобретения», а не производства). То же, что раб, находящийся в пользовании, приобретает не из «имущества пользователя» и не «своим трудом», а каким-нибудь образом получая со стороны, «приобретается» для собственника раба и т. п.

Описанное положение имело и обратную сторону: «Из этого делается ясным, что через свободных людей, которые не подчинены нашему праву… и точно так же через чужих рабов, которых мы не имеем ни в пользовании, ни в законном владении, никоим образом ничто не может приобретаться для нас. Вот это и есть то, что обычно называется „мы не можем приобретать через постороннее лицо"» (II, 95). Возможность приобретения через свободных управляющих хозяйством и т. п. стала проникать в практику лишь в позднее время и с ограничениями, и это не изменяло, а лишь корректировало основной принцип (D, 13, 7, 11, 6 – начало III в.).

Из источников очевидно, что рабы, «приобретая» для господина, вступают в различные сделки. На каком же основании совершали эти гражданско-правовые сделки рабы, которые по гражданскому праву «рассматривались как несуществующие» (D, 50, 17, 32)? Тут только и можно понять значение института «чужого права» (= «права другого»): «Тот, кто подпадает праву другого, – пишет Павел, – должен пользоваться его правом» (D, 50, 12, 127). Итак, раб, не обладая собственным правом, и мог и должен был, участвуя в хозяйственной жизни своего господина, пользоваться его правом. Вот формула манципации, как она звучала в устах раба: «Я утверждаю, что эта вещь по праву Квиритов – (вещь) Луция Тития, моего господина, и она для него да будет куплена…» (G, III, 166). Раб мог «пользоваться» правом господина по его приказанию, с его позволения и даже без его ведома (гротескные примеры чему можно найти в любой комедии Плавта).

Итак, рассмотрение культурно-исторического вопроса об архаических представлениях в общественном сознании римлян обращает нас к коренным проблемам структуры и функционирования римского рабовладельческого общества (тем более, что эти представления не только отражали социально-экономическую действительность, но и сами воздействовали на нее). Однако уже сейчас можно видеть, сколь бессмысленно задавать вопросы вроде: «Почему римские землевладельцы столь часто предпочитали рабов свободным рабочим?» и т. п.[105]105
  Подробнее см.: Там же, с. 87 и след.


[Закрыть] Ясно, что это и предполагалось, и требовалось всей системой общественного сознания, обусловленного всей структурой общества.

С проблемой архаических представлений в римском общественном сознании связаны еще по меньшей мере два кардинальных вопроса римской истории: об отпуске рабов на волю с правами гражданства (и вообще о римском отпущенничестве), а также об идеологических основах принципата и происхождении его управленческого аппарата (в котором важнейшую роль играли императорские рабы и отпущенники). Но здесь эти вопросы могут быть названы лишь для того, чтобы установить место нашей темы в контексте самых широких проблем истории римского общества и государства.

B. Н. Илюшечкин
Глава вторая
ОТРАЖЕНИЕ СОЦИАЛЬНОЙ ПСИХОЛОГИИ НИЗОВ В АНТИЧНЫХ РОМАНАХ

Во Введении к первому тому «Культуры древнего Рима» уже упоминалась проблема «массовой культуры» в Римской империи. Правомерно ли применять данный термин, возникший на основании анализа ряда явлений современной западной культуры, к обществу, базировавшемуся на иных основах, с иной социально-экономической структурой, располагавшему неизмеримо меньшими возможностями для распространения информации, идей, творений писателей, поэтов, художников? Думается, что в определенном смысле, с соответственными оговорками, мы все же можем говорить о «массовой культуре» в Римской империи, как можем, также условно, говорить об отчуждении – явлении, тесно связанном с «массовой культурой».

В эпоху становления и расцвета римской гражданской общины ни то, ни другое явление не существовало и существовать не могло. При известных различиях в идеологии разных социальных слоев все граждане ориентировались на некие основные коллективные ценности, определявшие их жизненную позицию и их мировоззрение. В главе первого тома «От гражданина к подданному» уже говорилось и о «римском мифе», и о добродетелях, считавшихся необходимыми для гражданина, и о причастности каждого гражданина ко всем сторонам жизни коллектива – как воина, как участника народного собрания, как почитателя римских богов, вместе с остальными согражданами отправлявшего их культ. Формировавшаяся на подобных основах культура воспринималась как органическая часть общественного бытия.

При Империи, с превращением «гражданина» в «подданного», возникает чувство отчуждения от распавшегося на многие иерархические слои общества и от коллективной жизни, поскольку исчезли и общие цели. Все более резким становится разрыв между идеологией господствующих и эксплуатируемых классов: последние все сильнее подвергаются идеологическому нажиму. При этом официальная пропаганда императоров сочеталась с учениями и идеями, рождавшимися в кругах образованной элиты и доходящими до масс в форме, доступной для широкой публики. Она знакомилась с ними из книг, имевших широкое распространение [Авл Геллий, например (XI, 4), сообщает, что в Брундизии он накупил много дешевых книжонок, содержащих чудесные и невероятные истории], из публичных чтений в библиотеках и банях, из собиравших толпы слушателей выступлений ораторов, из речей бродячих философов на площадях, из надписей на статуях императоров и видных деятелей общеимперского и городского масштаба, из чеканившихся на монетах лозунгов, из молитв жрецов за императора, сенат и народ, которыми начинались и завершались все священнодействия.

Все это так или иначе формировало сознание жителей Римской империи. Так складывалась и распространялась «массовая культура» с присущими ей характерными чертами. Она использовала, приспосабливала к обстоятельствам традиционные ценности римской гражданской общины, «римский миф», сочетавшийся теперь с мифами об императорах, избранниках богов, несших народам «золотой век» и «вечное обновление». «Непобедимый император», исполненный добродетелей, и «вечный Рим» были основой официальной идеологии. Император представал в качестве блюстителя «общей пользы», защитника «маленьких людей» от сильных и могущественных, что отражалось в императорских эдиктах, в ответах на жалобы крестьян, в прошениях людей, обращенных к начальству, в которых подчеркивалась их скромная бедность, дававшая им право на защиту. Излюбленной темой риторических упражнений было противопоставление благородного бедняка порочному богачу. В эпитафиях, часто в заслугу покойному ставилась его бедность. В арсенале социальной демагогии постоянно присутствовала мысль о счастливой жизни бедного и простого человека, и несчастной жизни вечно дрожавшего за свое имущество и положение богатого и знатного.

Прославление бедности отражало и другую сторону «массовой культуры» – ее компенсаторность. Любой житель империи, от раба до сенатора, остро ощущал свою зависимость от вышестоящих лиц, что противоречило идее свободы и независимости, прежде пронизывающей сознание гражданина полиса и римской civitas. Философы искали выход из этого противоречия. Их учения находили благоприятную почву в среде простых людей, утешавшихся тем, что они добродетельнее и духовно выше «тирана» и господина, а следовательно, более свободны, чем он, по крайней мере внутренне; мысленно они отождествляли себя с теми, кто, хотя бы в книгах, решался все это высказать угнетателю, например персидскому царю или сатрапу, под которыми читатель волен был подразумевать кого угодно. Обличение богачей и царей не вызывало возражений императоров. Вместе с тем возвеличивание и прославление бедности внушали мысль, что достоинство можно сохранить в любых условиях, а значит, незачем изменять внешние обстоятельства, так как счастье и свобода требуют только внутреннего самоусовершенствования.

Компенсаторность «массовой культуры» сказывалась и в ее ориентации на уход от регламентированной, скучной повседневности. Это проявлялось в почти болезненной тяге к чудесному, исключительному, необычному. Отсюда – популярность грандиозных и кровопролитных зрелищ (травля зверей, морские сражения, бои гладиаторов, среди которых иногда выступали и женщины, казни на аренах цирков). Отсюда и все более пышные религиозные празднества, например трехдневный праздник смерти и воскресения Аттиса, начинавшийся глубоким трауром и кончавшийся веселыми оргиями в честь Великой матери богов Кибелы. Отсюда повышенный интерес к рассказам о призраках, оборотнях, воскрешениях мертвецов, о вмешательстве богов в жизнь людей в далеких неведомых странах, где могло случиться самое невероятное, об откровениях, снах и видениях, к рассказам об исключительных людях, отличавшихся необычайной красотой, благородством, талантами, о боговдохновенных мудрецах Индии, Эфиопии, Персии, которым якобы открыты тайны мироздания.

Особенности «массовой культуры» приходилось учитывать каждому автору, рассчитывавшему на успех, будь то компилятор, собиравший сведения о древних обычаях, культурах, законах, изречениях знаменитых людей и анекдоты о них (Плутарх, Авл Геллий, Афиней), или грамматик, толковавший сочинения греческих и римских «классиков» и значения терминов, или автор кратких занимательных рассказов о животных (Элиан) и о людях разных времен и сословий, или преподаватель риторики, готовивший учеников к публичным выступлениям с неожиданным и оригинальным поворотом темы (например, речь Диона Хризостома с доказательством того, что Троянской войны никогда не было). Но, пожалуй, наиболее ярким проявлением «массовой культуры» времен Империи был греческий и латинский роман, пользовавшийся всеобщей популярностью.

Античный роман зародился еще в эллинистическую эпоху, но особенно широкое распространение получил в период Империи, что свидетельствует об общественной потребности в беллетристике такого рода. Дошедшие до нас либо целиком, либо в сокращенном виде, а большей частью – в отрывках, греческие и латинские романы рассчитаны были на массового читателя – от императора и его ближайшего окружения до мелкого ремесленника и лавочника. Сюжеты некоторых из греческих романов настолько схожи, что нередко исследователи даже говорят об определенной схеме, но которой они строились: неожиданно вспыхнувшая любовь «с первого взгляда» молодой пары героев, их побег из родного города, разлука, вызванная внешними обстоятельствами, испытания и приключения, выпавшие на их долю (попадание в плен к разбойникам, восточным тиранам и т. п.), которые герои поодиночке успешно преодолевают, чтобы в результате счастливого стечения обстоятельств вновь воссоединиться и отпраздновать свадьбу. Следует, однако, заметить, что многие романы не соответствуют этой сюжетной схеме (например, «История Александра» Псевдо-Каллисфена, «Письма» Хиона Гераклейского, «Чудеса по ту сторону Фулы» Антония Диогена и др.). Кроме того, новонайденные папирусные фрагменты романов свидетельствуют о том, что единого, канонического типа романов не существовало. Скорее напротив – диапазон беллетристики в период Империи был достаточно широк: это и любовно-приключенческие повести, и истории о чудесах и привидениях, и романы-жития, и комические, и сатирические романы. Но поскольку из большого числа произведений до нас дошло сравнительно немного, классификация античных романов, основанная на условных критериях, представляется весьма относительной.

Наиболее известные из дошедших до нас греческих романов периода Империи датируются следующим образом: повесть «О Херее и Каллирое» Харитона (I в.), «Эфесская повесть» Ксенофонта Эфесского (начало II в.), «Левкиппа и Клитофонт» Ахилла Татия (середина II в.), «Дафнис и Хлоя» Лонга (конец II в.), «Эфиопика» Гелиодора (первая четверть III в.), «Жизнеописание Аполлония Тианского» Филострата (начало III в.); латинский роман Апулея «Метаморфозы, или Золотой осел» датируется II в., а роман Петрония «Сатирикон» – I в.

Греческие романы полны рассказов об опасных путешествиях в экзотические земли, многочисленных описаний чудес, с их персонажами происходят удивительные события. Герои этих романов, как правило, принадлежат к именитым фамилиям, но при неблагоприятном повороте судьбы могут оказаться в положении рабов.

Действие романа Харитона начинается в Сиракузах. Молодые герои, Херей и Каллироя, отличающиеся необыкновенной красотой, встретившись на празднике Афродиты, влюбляются друг в друга и сочетаются законным браком. Однако богиня подвергает влюбленных тяжким испытаниям. Страдающий от ревности Херей ударяет жену, та теряет сознание, и все считают ее умершей. Но разбойники, намеревавшиеся ограбить гробницу, обнаруживают, что Каллироя жива, и похищают ее, а затем продают в рабство богачу из Милета Дионисию. Уступая настойчивым просьбам Дионисия, Каллироя дает согласие на брак с ним. Между тем Херей, узнав об исчезновении жены, отправляется на ее поиски, попадает в плен, а затем в рабство к персидскому сатрапу Митридату. В руках Дионисия оказывается любовное послание Херея Каллирое, однако, полагая, что он погиб, Дионисий считает, что письмо написано Митридатом и подает на пего жалобу царю Артаксерксу. Ход судебного разбирательства нарушает неожиданное появление Херея. Митридат оправдан, но Артаксеркс, плененный красотой Каллирои, медлит с вынесением окончательного решения в пользу Херея. Тем временем персидское войско выступает в поход против восставших египтян. Херей, неудовлетворенный результатами суда, принимает сторону восставших, сражается против персов и захватывает в плен жену Артаксеркса Статиру. Роман завершается долгожданной встречей Херея и Каллирои и их возвращением на родину.

В романе Ксенофонта Эфесского юноша Габроком, не признававший власти всемогущего Эрота, наказан божеством. Увидев в процессии в честь богини-покровительницы города Артемиды Эфесской прекрасную девушку Антию, Габроком влюбляется в нее. Оба они заболевают от любви, и родители, обратившиеся к оракулу Аполлона, получают предсказание о том, что на их долю выпадет немало испытаний и бед, но в конце концов они обретут счастье. Корабль, на котором отправились в путешествие молодожены, терпит крушение, герои попадают в плен к пиратам и в разлуке претерпевают ряд злоключений. В Антию влюбляется Перилай, разгромивший со своим отрядом пиратов и спасший героиню романа от неминуемой смерти (она предназначалась в жертву божеству-покровителю разбойников Аресу). Антия не знает, что Габрокому также удалось избежать смерти и что он находится неподалеку вместе с предводителем разбойников Гиппотоем. Антии удается избежать домогательств Перилая, но затем она вторично попадает к разбойникам, которые продают ее в Александрии индийскому царьку Псаммиду; но пути в Индию Псаммида убивают сообщники «благородного разбойника» Гиппотоя. Между тем Габроком в одиночку пытается отыскать Антию, однако в Египте попадает в рабство и из-за ложного обвинения со стороны отвергнутой им жены господина приговаривается к смерти υ а кресте, но чудесным образом спасается. По приказанию префекта Египта шайка Гиппотоя разбита на этот раз Полиидом, жена которого, приревновав мужа к Антии, велит переправить ее в Италию и продать своднику. После долгих скитаний Габроком попадает в Италию, где встречает Антию, несмотря на все перипетии сохранившую целомудрие, и женившегося на богатой старухе Гиппотоя.

Героиня романа Ахилла Татия Левкиппа, в которую влюблен Клитофонт, убегает с ним из родительского дома в Александрию; по пути они попадают к разбойникам, освобождаются из плена, однако в Александрии Левкиппу похищает влюбившийся в нее разбойник Херей. Преследуя похитителя, Клитофонт становится очевидцем смерти Левкиппы (оказавшейся мнимой) и горько оплакивает ее. Молодая богатая вдова Мелита Убеждает Клитофонта отправиться с нею в Эфес, чтобы отпраздновать там их свадьбу. По прибытии в Эфес выясняется, что Левкиппа жива и жив считавшийся погибшим муж Мелиты Ферсандр. За нарушение брачного закона Клитофонта заключают в тюрьму, Левкиппе грозит участь стать наложницей Ферсандра. На судебном процессе Ферсандр обвиняет жену в измене, требует смерти Клитофонта и возвращения по закону рабыни Левкиппы, однако благодаря покровительствующему ей божеству доказывается невиновность Левкиппы, и козни Ферсандра не достигают цели. Роман завершается счастливым браком Левкиппы и Клитофонта.

Герои романа Гелиодора Теаген и Хариклея попадают из Дельф в Эфиопию, считавшуюся у древних самой южной частью мира и, следовательно, страной солнечного божества Гелиоса. Эфиопия в изображении Гелиодора – процветающая счастливая страна, где правит благой царь Гидасп со своими советниками-гимнософистами и где почитают культ Солнца. В эпоху Гелиодора Гелиос, почитаемый в Эфиопии, был тождествен Аполлону, почитаемому в Дельфах. Культ Солнца, повышенный интерес к мудрости гимнософистов, обитавших на Востоке, религиозные верования и магические обряды «варваров» характеризуют время написания романа. В завершающей роман фразе Гелиодор говорит, что он финикиец из Эмесы и происходит из рода солнечного божества Гелиоса. Известно, что в Эмесе существовал храм Гелиоса, а Гелиогабал, будущий император, был его жрецом. Пропаганда культа Солнца была особенно распространена при Северах, что послужило косвенным подтверждением для датировки романа Гелиодора первой четвертью III в. н. э.[106]106
  Большинство исследователей датируют это сочинение III в. Ср., однако, датировки Вайнраха (II в.), Кейдела (вторая половина IV в.); против III в. возражает Сепеши.


[Закрыть] Таким образом, роман соотносится хронологически с сочинением Флавия Филострата о чудотворце Аполлонии Тианском. Оба эти романа, появившиеся в период распространения христианства, отличает от остальных известных нам греческих образцов то, что в них преимущественное внимание обращено не на любовную тематику (у Филострата она вообще отсутствует), а на морально-религиозные сюжеты и идеи.

Любовная чета романа Гелиодора, напоминающая мучеников греческих житий святых, противопоставляет преследующей их злой судьбе нерушимую верность и добродетель. Герои попадают в плен к разбойникам нильской дельты, они встречают странствующего жреца аскета Каласирида, отца благородного предводителя разбойников Тиамида, оказываются пленниками Арсаки, жены персидского сатрапа Египта, влюбившейся в Теагена. В конце романа царь эфиопов Гидасп узнает в Хариклее свою пропавшую дочь и согласно воле народа отменяет грозящее ей кровавое жертвоприношение, а Теагена посвящает в сан жреца Аполлона.

Часть греческих романов дошла до нас в пересказах византийских авторов. Например, константинопольскому патриарху IX в. Фотию принадлежат пересказы греческих романов «Вавилонская повесть» Ямвлиха, «Чудеса по ту сторону Фулы» Антония Диогена и ряд других сочинений. Некоторые романы сохранились в папирусных отрывках. Среди них следует упомянуть опубликованные А. Хенриксом новонайденные фрагменты греческого романа Лоллиана «Финикийская история» (II в. н. э.). Кёльнский папирус (P. Colon, inv. 3328) содержит фрагменты романа, по которым можно судить о его содержании. Рассказ ведется от первого лица, по-видимому, героя романа, который находится в плену У разбойников. Один из разбойников приносит в жертву ребенка. Фрагменты Кёльнского папируса, как полагает издатель, связаны с текстом Р. Оху. XI, 1368. В этом отрывке говорится о том, что некоему Главкету, путешествующему верхом, является призрак юноши, который просит похоронить его в одной могиле с убитой девушкой, лежащей под платаном на обочине дороги. Ночью Главкет подъезжает к заброшенному сараю и видит призрак направляющейся к нему женщины. На этом фрагмент обрывается.

В греческих романах при всех их различиях между собой, очевидно стремление их авторов уйти от изображения реальности в вымышленный мир экзотики, что, по всей видимости, импонировало воображению «массового» читателя. Ко II в. возобладали религиозные увлечения, но не официальной религией, тесно связанной с культом императоров и служащей упрочению государственности, а полузапретными иноземными культами; обнаружился повышенный интерес людей ко всему курьезному, необычному, вплоть до веры в существование духов и привидений. Лукиан едко иронизировал над этими явлениями. Пародируя в «Правдивых историях» широко распространенные сочинения авторов об удивительных приключениях, Лукиан заставляет своего героя совершить космическое путешествие на Луну и Солнце, где живут загадочные существа, беседовать с богами и героями далекого прошлого.

К I в. π. э. относится и латинский роман «Сатирикон», автора которого исследователи обычно склонны отождествлять с упоминаемым в «Анналах» Тацита (XVI, 19) Гаем Петронием. По свидетельству Тацита, Петроний, проконсул Вифинии, входивший в узкий круг приближенных Нерона, слыл при дворе высшим авторитетом в вопросах вкуса (arbiter elegantiae). Это было время, когда, по словам Плиния Младшего, «рабская угодливость сделала опасным всякое чуть-чуть свободное и смелое исследование» (Ер., III, 15). По доносу Петроний был осужден за связь с одним из участников заговора Пизона и, избрав добровольную смерть, покончил с собой, вскрыв вены. В предсмертном письме, отосланном Нерону, он, в отличие от большинства осужденных, не льстил принцепсу, а обличал его оргии.

Роман Петрония сохранился в отрывках – с середины 14-й и до середины 16-й книги – вероятно, объем этого произведения был достаточно велик. По форме роман представляет собой смесь прозы и стихов, что было характерно для так называемой менипповой сатиры, а его содержание составляет сатирическое изображение быта и нравов римского общества I в. н. э.[107]107
  Папирусные фрагменты греческого «Романа об Иолае» (P. Оху. XLII, 3010), опубликованные в 1974 г. П. Парсонсом, повествуют о посвящении Иолая в мистерии культа Кибелы, изобилуют эротикой, смешанной с мистикой, вульгаризмами и носят откровенно пародийно-сатирический характер. Однако датировка папируса II в. н. э. не позволяет заключить, что обнаружен греческий прототип «Сатирикона», написанного намного раньше.


[Закрыть] В дошедшей до нас части говорится о похождениях неразлучной пары – вольноотпущенника Энколпия, от лица которого ведется рассказ, и сопровождающего его юного красавчика Гитона, любви которого он добивается (эти герои, возможно, пародируют любовную чету греческих романов). Время от времени к ним присоединяются другие персонажи: бродяга Аскилт, от которого Энколпию с трудом удается избавиться, затем странствующий поэт-неудачник Евмолп, который рассказывает ставшую популярной в новое время новеллу об Эфесской матроне. Злоключения Энколпия вызваны гневом божества плодородия Приапа, однако, из-за чего Приап преследует его, понять трудно.

Герои романа скитаются по городам Южной Италии и существуют, как правило, за счет тех, кого им удается обмануть; местом действия избраны трущобы, постоялые дворы, бани, наводненный мошенниками рынок, где герои Петрония сталкиваются с социальными типами из самых различных слоев общества – среди них алчные охотники за наследством, искательницы любовных приключений, авантюристы, пьяницы. Волею случая герои попадают на обед к разбогатевшему отпущеннику Тримальхиону, чье самодурство и невежество обрисованы Петронием с убийственным сарказмом. В период Ранней империи, несмотря на ограничительные меры со стороны властей, значительно увеличилось число отпущенных на волю рабов. Многие из отпущенников преуспевали и оказывались в глазах привилегированных сословий объектом насмешек и ядовитой критики. Естественно, не всем из них везло в жизни, пример чему – тот же Энколпий, странствующий по городам в поисках удачи и денег. Тем не менее источники нередко упоминают отпущенников, расположения которых вынуждены были добиваться сенаторы. Случалось, что бывшие рабы накапливали состояния, и довольно большие. Особенную неприязнь и ненависть вызывали императорские отпущенники, занимавшие видные посты в бюрократическом аппарате и пользовавшиеся огромным политическим влиянием.

Петроний знакомит читателей с таким богачом из бывших рабов. Угодничеством и унижениями добившийся расположения своего господина, Тримальхион сколотил огромное состояние, сохранив при этом все качества, традиционно в литературе приписываемые рабам: лживость, корысть, подобострастие, подлость. Бессмысленная роскошь и безвкусица, окружающие Тримальхиона, поражают даже много повидавшего Энколпия и в то же время позволяют бывшему рабу с высокомерием патрона относиться к окружающим. В сложных отношениях зависимости и подчинения в Ранней империи патроном иногда оказывался бывший раб, власть которого основывалась на деньгах, а клиентами – свободнорожденные квириты, не столь преуспевшие в жизни.

Богатство Тримальхиона не обойдено вниманием городских властей: муниципальный совет избрал его заочно севиром-августалом (71, 12), и в качестве символа этого достоинства ему были вручены «ликторские пучки прутьев с топорами», которыми Тримальхион украсил входные двери триклиния (30, 1–2). Дарование магистратом достоинства севира-августала было официальным признанием растущей роли слоя преуспевающих отпущенников в империи. Средства севиров-августалов, которые были в городах жрецами и членами коллегий почитателей культа Гения императора, шли на отправление официального императорского культа, и, естественно, авторитет севиров-августалов измерялся степенью почитания культа. Обладая фасцами (символ власти), Тримальхион, наподобие императора, правил в собственном доме, представляющем собой своего рода империю в миниатюре. Его многочисленная фамилия, включающая родственников, отпущенников-слуг и рабов, разделена на курии (ср.: «Ты из какой декурии? – Из сороковой»), находящиеся под контролем эдилов, издающих декреты (53, 9). Его письмоводитель зачитывает отчет о событиях и распоряжениях в доме, будто это «столичные известия» сообщают о событиях мирового значения: «За семь дней до календ секстилия в поместье Тримальхиона, что близ Кум, родилось мальчиков тридцать…» (53, 1). Тримальхион утверждает указ о ссылке домоправителя в Байи, точно сам император верховной властью отдает распоряжение относительно какого-нибудь провинившегося сенатора (53, 10). Прибит на крест раб Тримальхиона за непочтительное слово о Гении своего господина (53, 3), словно бранным словом был помянут Гений или Нумен императора. Одновременно с провозглашенной на пиру у Тримальхиона здравицей в честь императора гости целуют портрет Тримальхиона, и никто из них не смеет отказаться (60). Очевидно, организационно и идеологически отпущенники вроде Тримальхиона были тесно связаны с правящим режимом.