Текст книги "Культура древнего Рима. Том 2"

Автор книги: Георгий Кнабе

Соавторы: Сергей Шкунаев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 33 страниц)

Очевидно, существовали и другие традиции, пока еще нам неизвестные, которые продолжали удерживаться в быту, в обрядах и обычаях. Одежда здесь только внешний показатель того, что прежний образ жизни не был забыт. Немногие эпитафии III в. по-прежнему представляют жену в головном уборе типа тюрбана, с шейной цепью, подвесками или медальонами на груди, мужа – в римской тоге, со свитком магистрата в руках или в военной одежде легионера. Так, в надгробии Аврелия Януария, конника I Вспомогательного легиона, стоявшего в Бригеционе, его жены Ульпии Яну арии и их детей – Аврелия Яну ария и Аврелии Матерны – представлена вся семья легионера – муж, жена в тюрбане, с шейной цепью и подвесками на груди, и перед ними двое детей. Изображена также загробная трапеза с прислуживающими за столом служанкой и слугой (CIL, III, 15188, 3).

Представители племенной аристократии получали римское гражданство благодаря соответствующему образу жизни и состоянию, позволявшему им нести городские магистратуры и другие материальные затраты в пользу города. Образ жизни предполагал прежде всего лояльное отношение к римским властям. Местная семья, получившая право римского гражданства от Клавдия, посвящает алтарь Капитолийской Триаде за благополучие Римской империи (CIL, III, 10994; RIU, II, 410). На надгробии Кварта, сына Аднамата, была изображена римская волчица с близнецами (CIL, III, 10895). В Аквинке Публий Элий Фирм, сын Рускона, эрависк, за предоставленную ему магистратуру эдила соорудил на свои средства базу для статуи Адриана[261]261
  Intercisa, I, N 294; Mocsy A. Die Bevölkerung von Pannonien bis zu den Markomannenkriegen. Bp., 1959, N 205/13.


[Закрыть].

Во II–III вв. местные верования были связаны главным образом с римской армией, комплектовавшейся со времени Адриана из числа местных уроженцев. Служба в римских вспомогательных войсках, как известно, давала право римского гражданства самому воину и его семье. Легионеры набирались из римских граждан, в отдельных случаях право римского гражданства могло быть пожаловано при вступлении в легион. Эти местные сельские слои, оказавшиеся во множестве в войсках, не были достаточно романизированы, как о том свидетельствуют оставленные ими памятники и та античная традиция, которая сложилась о кельто-иллирийском населении Паннонии. Это местное население определялось как грубое и невежественное, едва ли не варварское, пригодное только к военной службе[262]262
  Dio Cass., XLIX, 3ü, 2–4; 80, 4–5; Aar. Vict Caes., 37, 7; 39, 26.


[Закрыть]. И хотя такая характеристика не может быть полностью отнесена ко всему населению этих областей римского мира, в ней отражено главное – простота сельской жизни кельто-иллирийских племен, их слабая причастность к греко-римской культуре и образованию и в то же время их храбрость, выносливость и воинственность. Из паннонцев в большинстве своем происходили иллирийские императоры, которые, как писал Аврелий Виктор, были знакомы с трудностями сельской жизни, не имели высокого образования, но были пригодны к военной службе, а потому и очень полезны для государства (Caes., 39, 26). В этой военной среде был хорошо известен латинский язык. Биограф императора Аврелиана писал, что когда пред ним предстал Аполлоний Тианский, он заговорил с ним не по-гречески, а по-латыни, чтобы его мог понять уроженец Паннонии (SUA. Aurel., 24, 3).

Уроженцы Паннонии во множестве оказались в Риме в III в. в преторианских когортах, после того как Септимий Север распустил старые преторианские когорты, комплектовавшиеся обычно из италиков, и включил в них воинов из дунайских легионов. Эти выходцы из дунайских провинций, служившие теперь в императорской гвардии в Риме, оставили здесь множество своих латинских эпитафий. Одна из них принадлежит паннонцу Ульпию Квинтиану, служившему в гвардейских кавалерийских частях (equites singulares)* и весьма показательна с точки зрения социально-психологической характеристики римского воина времени Империи. Эпитафия была поставлена его соратниками и наследниками – Валерием Антонием и Аврелием Викторином. Текст эпитафии следующий: «Взгляни, идущий мимо путник, на памятник родственного благочестия, который я поставил в слезах. В этом воздвигнутом надгробии вы видите то, что рождает паннонская земля, а погребает земля италийская (Pannonia terra creat, tumulat Italia lellus). В 26 лет он сам приобрел себе с великими горестями почести лагерной службы и в течение долгого времени нес эту службу. Когда он уже надеялся, что смертный страх миновал, Плутон вверг его в воды Стикса раньше, чем он вышел в почетную отставку. О, если бы судьба дозволила ему увидеть этот памятник еще при жизни, до того дня, как я, полный скорби, исполнил этот печальный долг, долг, увы, бесполезный. Теперь под этим камнем земля надежно укрывает его кости. Ты, путник, в своем благочестии пожелай ему легкой земли, нам же – хорошей добычи, из каковой и ты сможешь сыну оставить хороший надел» (Dobo, 122).

Латинский язык, римская религия и культура в большей или меньшей степени получили распространение в этой местной среде. Кельтские, иллирийские или фракийские имена, присутствующие на различных памятниках из провинций, только потому и дошли до нас, что были написаны по-латыни. Местное население заимствовало римский обычай изображать богов в скульптуре, живописи, рельефах, в бронзе, а также сооружать посвятительные памятники и алтари. Виллы, владельцами которых были и римляне, и романизированные паннонцы, строились в соответствии с римским архитектурным стилем; они имели мозаичные полы, статуи и статуэтки римских богов и Ларов в домах, в устроенных в стенах нишах и в небольших часовенках, стоявших близ вилл, а также на открытом воздухе. Как в мозаике, так и в надгробных рельефах и на саркофагах были популярны типичные для греко-римской мифологии сюжеты: сцена бегства Энея из горящей Трои, изображения Реи Сильвии и Марса, волчицы с двумя близнецами, Приама перед Ахиллом, Ифигении, Геракла, Кентавра и Деяниры, Федры и Ипполита и др. Римский пантеон, утвердившийся на местной почве, включил в себя и в известной мере обогатился местными традициями. Наилучшим примером может служить Сильва и.

Характер вотивов Сильвану, изображение этого италийского божества и его популярность в дунайской армии в III в. свидетельствуют о том> что здесь под именем Сильвана почиталось главное земледельческое божество иллирийских племен, о чем писал уже А. Домашевский[263]263
  Domaszewsky Α. Die Religion des römischen Heers, S. 53.


[Закрыть]. Из Паннонии происходит множество посвящений Сильвану, едва ли не больше, чем Юпитеру Капитолийскому. Сильван на рельефах представлен бородатым мужчиной, в крестьянском платье, в тунике с длинными рукавами, подпоясанной на бедрах. Голова его непокрыта, волосы падают на плечи; иногда он в капюшоне; у его ног сидит собака, в правой руке Сильван держит кривой нож для подрезывания растений, в левой руке у него цветущая ветвь; иногда он изображен с мотыгой в правой руке и с посохом в левой[264]264
  Kuzsinszky B. Aquincum. Ausgrabungen und Funde. Bp., 1934, S. 94–95, N 25, 26, 28.


[Закрыть]. Сильван редко изображался на алтарях и посвящениях вместе с другими богами. В тех случаях, когда это имело место, это была обычно Диана или его спутницы Сильваны, которые почитались вместе с ним или отдельно. Он не находится ни в какой связи с богами классического римского пантеона и еще меньше – с восточными мистериальными религиями. Это значит, что суть Сильвана оказалась не затронута религиозными верованиями и представлениями, принесенными в страну римскими колонистами. В образе Сильвана всякий раз выступало какое-то местное земледельческое божество паннонских племен, о чем свидетельствуют нелатинские наименования Сильвана – Магла, Видаз (его паредра Тана), Седат. В надписях Сильван именуется как Сильван Лесной, Травяной и особенно часто как Сильван Домашний. На некоторых крупных виллах в Паннонии существовало производство по изготовлению культовых реликвий. В ремесленных мастерских таких вилл отливались небольшие вотивные пластинки из свинца, типа амулетов, на которых были изображены богини плодородия и подательницы благ человеку: Венера, Исида, Фортуна, Сильваны, Matrones[265]265
  Thomas E. B. Römische Villen in Pannonien. Bp., 1965, S. 42–43, 147.


[Закрыть].

В отличие от Италии на Дунае Сильван Deus sanctus, Silvanus Augustus и посвящения ему поставлены не отпущенниками и рабами[266]266
  Штаерман Ε. Μ. Мораль и религия угнетенных классов Римской империи. М., 1961, с. 114. и след.


[Закрыть], но свободнорожденными, нередко людьми высокого социального и общественного положения (CIL, III, 3492, 10204). Если в Италии Сильван не имел паредры и своего святилища, то на Дунае у него эти святилища были. В Паннонии они отмечены в Карнунте и в канабе римской крепости на лимесе Нижней Паннонии, в Цирпи (совр. Дунабогдань) (CIL, III, 4426). Об этом святилище сообщает строительная надпись от 249 г., свидетельствующая, что ветеран Юлий Секундин увеличил на свои средства святилище (templum spatio minori ampliavil)[267]267
  Szöke Μ. Building Inscription of a Silvanus Sanctuary from Girpi (Dunabogdany). – AA ASH, 1971, 23, 1–4, p. 221–224.


[Закрыть]. Сильван, названный в этой надписи как Сильван Лесной Август, изображен стоящим прямо в доходящей до колен тунике, подпоясанной на бедрах; за его спиной виден плащ, скрепленный на правом плече круглой, характерной для III в. фибулой, его ноги босы, волосы уложены волнами, а на макушке головы – фригийский колпак. В левой руке у него кривой садовый нож, в правой – два копья; у ноги Сильвана лежит собака. Посвящение Сильвану из Карнунта II в. – также редкое по своему характеру: Silvano sacrum loco felici Victor camarius ex voto posuit. Комментируя эту надпись, P. Эгтер писал, что locus (место) – нередкое обозначение для храма; locus felix этой надписи указывает на целебный и благоприятный характер места, где был этот храм Сильвана. Алтарь поставлен лицом перегринского статуса, неким Виктором; camarius является указанием на характер его занятий: он был строителем-кровельщиком[268]268
  Egger R. Ein neuer Silvanus-Altar ans Carnuntum. – Romische Antike und frühes Christentum. Klagenfurl, 1962, I, S. 194–196.


[Закрыть]. О святилище Сильвана известно и в Дакии. На сельской территории Сармизегетузы в паге Миции существовал храм Сильвана. Здесь Домашнему Сильвану было принесено в дар 10 фунтов серебра (CIL, III, 7860).

Иконография Сильвана на посвятительных стелах не всегда выдержана в деталях (даже кривой садовый нож не везде присутствует), что говорит о том, что она не была твердо установлена и что местные уроженцы Паннонии считали Сильвана близким богом и, согласно своим вкусам, меняли его иконографию[269]269
  Szöke M. Op. CiL, p. 224.


[Закрыть]. Это видно из посвящения Юлия Секундина, который, как ветеран римской армии, распорядился вложить в правую руку Сильвана два копья – мотив, часто присутствующий в надгробиях легионеров III в.

Расцвет культа Сильвана в Паннонии приходится на время Септимия Севера. Распространение памятников Сильвана, в большинстве своем Домашнего Сильвана, связывают с интенсивным развитием индивидуального землевладения на Дунае[270]270
  Штаерман Ε. Μ. Мораль и религия… с. 114–122; Она же. Кризис рабовладельческого строя в западных провинциях Римской империи. М., 1957, с. 245; Mocsy А. Pannonia and Upper Moesia, p. 251–252.


[Закрыть]. Но, очевидно, в образе Сильвана слились две его сходные и близкие ипостаси: давнее земледельческое божество иллирийских племен и италийский бог – хранитель земельного участка, а потому Сильван на Дунае представлял собою в известном смысле новое образование, возникшее отчасти вследствие римской интерпретации местного культа, отчасти вследствие адаптации италийского Сильвана. Уже было замечено, что и в Паннонии, и в Далмации Сильван имеет собственную провинциальную окраску[271]271
  Nagy L., Szabo E. A propos du caractere local du culte de Silvanus en Pannonie. – Acta Classica Univ. Scient. Debrecen., 1976, XII, p. 69–72.


[Закрыть]. Это было новое божество, возникшее вследствие процесса романизации и развития римской религиозной жизни в провинциальных городах.

Распространение культа Сильвана говорит о возросшем в III в. значении местного сельского населения городских территорий и сел как в жизни городов, так особенно в римских войсках. В III в. получает широкое распространение почитание гениев и безымянных богов: эти боги – младшие (dii minores), «безымянные» и «остальные» (dii ceteres), т. е. не вошедшие в римский пантеон, боги отеческие, возвращающие и охраняющие (dii conservatrices, dii reduces patrii), как они именуются в надписях. К ним обращаются с мольбами о защите отдельного человека, легиона, центурии, города, а подчас и всей провинции. В подавляющем большинстве случаев такие алтари ставились военными.

К богам кельтских и иллирийских племен обращаются высшие римские офицеры и даже императоры. Септимий Север вопрошал паннонских авгуров об исходе своей битвы с Клодием Альбином в Галлии, и те предсказали ему победу. Этими авгурами были жрецы кельтских богов племени эрависков[272]272
  Alföldi G. Pannoniciani angines. – Acta Antiqua ASH, I960, VIII, 1–2, S. 145 f.


[Закрыть]. К богиням-матерям паннонских и далматских племен взывал накануне этого сражения военный трибун Первого легиона Минервы Тиберий Клавдий Помпейян, сын известного полководца и сподвижника Марка Аврелия – Тиберия Клавдия Помпея на. Этот высший офицер римской армии поставил посвящение Матронам-Ауфаниям и Матерям паннонцев и далматов (Aufanis Matronis et Matribus Pannoniorum et Delmatarum) за здоровье Септимия Севера и правящей династии (CIL, III, 1766). Сфера действия этих племенных богинь-матерей паннонцев и далматов оказывается весьма широкой, если накануне решающей битвы дунайского войска с легионами Галлии и Британии к ним обратился воинский трибун Первого легиона Минервы, стоявшего в Бонне и включенного теперь в состав экспедиционной армии Септимия Севера.

Не исключено, что на основе каких-то местных традиций религиозной жизни, а также под влиянием восточных культов на Дунае в III в. возникло и получило широкое распространение конное божество, известное в науке как «Дунайский всадник»[273]273
  Tudor D. Corpus monumentorum religionis equitum Danuviorum: Etudes preliminaires, 13. Leiden, 1969.


[Закрыть]. Расцвет его культа приходится на последние годы III в. В культе «Дунайского всадника» нашли свое ярчайшее проявление суеверие и мистицизм. Раскопками не обнаружено до сих пор ни одного святилища «Дунайского всадника», ни одной надписи. Все свидетельства, представляющие собой пластинки с изображением символов культа, анэпиграфны. Суть религии «Дунайского всадника» пока неясна. Его главными почитателями были военные, и пластинки происходят главным образом из Дакии, Паннонии и Верхней Мезии. На этих пластинках из свинца или мрамора был представлен усложненный набор различных богов и символов: в центре изображалась какая-то богиня, как полагают, Кибела, по обеим сторонам от нее – конные воины, сокрушающие врага; внизу – сцена пиршества и юноша, отождествляемый с Диоскурами или Кабирами, а также мистическая сцена заклания барана. Изображалась также змея и сосуд для магических действий. Над всей этой сценой возвышалось Солнце с короной в лучах, шествующее в триумфальной процессии на колеснице с четверкой лошадей. Все изображение обрамлено аркой с колоннами.

Пластинки «Дунайского всадника» были, скорее всего, амулетами. Они принадлежат, в сущности, к той группе памятников религиозной жизни, которая открывается нам в известных «табличках проклятия». Подобные таблички происходят и из дунайских провинций и на их характеристике мы остановимся ниже. «Дунайский всадник» возник в среде паннонской армии[274]274
  Mocsy A. Pannonia and Upper Moesia, p. 254.


[Закрыть]. Его широкая популярность в армии в конце III в. является свидетельством распространения в это время народных верований, которым могли быть не чужды и сами иллирийские императоры. Известно, например, что мать императора Аврелиана была жрицей храма Солнца в родном поселке императора (SHA. Aurel., 4, 2–3; 5, 5), а император Галерий, по сообщению Лактанция, всю жизнь боялся и чтил каких-то горных духов своих родных мест (Lact. De mart, persecut., И, 1–2; Aur. Vict. Epit. de Caes., XL., 15–16).

Местные верования и традиции продолжали жить и в армии, и в среде аристократии кельто-иллирийских племен вплоть до III в. Надгробные памятники второй половины I в. – первой половины II в., происходящие с территории племени эрависков, о которых уже упоминалось, содержат изображения астральных символов – звезд, Солнца, Луны[275]275
  Nagy L. Les symboles astraux sur les monuments funeraires de la population indigene de la Pannonie – Laureae Aquincenses, 1937, I, p. 232–243.


[Закрыть], свидетельствующие о том, что в местной среде было распространено почитание Солнца и Луны. Недавние раскопки на территории бывшей римской Паннонии (в Салачка, комитат Толпа) обнаружили серебряные предметы, относящиеся к одежде и украшениям жрицы культа Солнца и Луны (ARP, р. 178–179). В правление Филиппа Араба, когда Нижнедунайские провинции испытывали сильное давление готов и карпов, Флавий Питиан Август, романизированный эрависк, предки которого получили римское гражданство уже в I в., посвятил алтарь кельтскому божеству Юпитеру Тевтату за здоровье и благополучие императора и правящей династии, а также на благо общины эрависков (CIL, III, 10418).

Эта культовая деятельность, связанная с местными религиозными верованиями и традициями, отмечена и на сельских территориях городов, и в самих городах. В Бригеционе в III в. почиталось кельтское божество Гран, ассоциировавшееся в римский период с Аполлоном. Августал в Бригеционе – Квинт Ульпий Феликс, оставивший здесь несколько надписей (CIL, III, 10972; 11042; RIU, II, 337, 503), отремонтировал па свои средства храм этого бога. Этот Квинт Ульпий Феликс был cultor loci eius. Очевидно, помимо обязанностей августала, он исполнял и какую-то другую жреческую должность, связанную с почитанием Аполлона Грана. Культовые обязанности он совмещал с обязанностями префекта в ремесленной коллегии портных, подарив этой коллегии в 220 г. здание для собраний коллегиатов. Он завещал коллегии деньги на празднование розалий, дня поминовения усопших, построил на свои средства в Бригеционе в 211 г. портик и подарил его коллегии для устройства пиров и прогулок.

Эти и другие подобные данные говорят о том, что в тех провинциальных городах, где племенная община оказывалась приписана к городу или инкорпорирована в его состав, эта община становилась равноправным участником его религиозной и культурно-идеологической жизни. Представители знати с правом римского гражданства могли быть в этом городе магистратами, патронами ремесленных коллегий, на них лежали материальные и моральные обязанности в пользу всей общины граждан. Воздействие города в этом случае на сельское население было самым непосредственным, тем более что проживавший в селе, находившемся на территории города, как известно, считался гражданином этого города (Dig., 50, 1, 30).

Культура и образованность римского провинциального общества, а также его этика и в известной мере интеллектуальная жизнь вообще находят отражение в такой группе памятников, как эпитафии. Они, в частности, свидетельствуют, что в провинциальных городах были представители профессий, которые древние относили к «свободным искусствам». Различали artes liberales и artes illiberales – последние связывались преимущественно с физической деятельностью человека и потому считались занятием рабским. Artes liberales определялись как такие занятия, которые достойны свободного человека, а потому их называли liberalia studia (Sen. Ер. ad Luc, 88, 2, 20). Для занятия такими науками требовался status libertatis. Римское право относило к «свободным искусствам» риторику, грамматику и геометрию[276]276
  Профессия геометра, землемера (agrimensor, mensor agrorum) была потому отнесена римлянами к «свободным искусствам», что в древнейшем Риме измерение полей было обязанностью авгуров, т. е. связано со жреческой должностью См.: Visky К. Die «artes liberales» in den römischen Rechtsquellen unter Berücksichtigung der Ulpianstelle (Dig., 50, 13, 1). – In: Gesellschaft und Recht im griechisch-römischen Altertum. В., 1968, I, S. 269, 279.


[Закрыть]. В период Империи, во всяком случае начиная со времени Веспасиана, лица подобных профессий освобождались от городских повинностей. К ним относились грамматики и ораторы, врачи и философы (Dig., 50, 4, 18, 29). Наместнику провинции вменялось в обязанность следить за тем, чтобы преподаватели риторики, грамматики и геометрии получали за свой труд плату (Dig., 50, 13, 1).

Для Дакии и Паннонии известно о профессии врача, художника и скульптора. Так, женская статуя из белого мрамора, происходящая из Сармизегетузы, имела надпись: Cla(udius) Saturnin (us) sculpsit (CIL, III, 1412 = IDR, Ш/2, № 15). Некий Местрий Мартин, художник (pic-tor) на свои средства построил небольшое святилище в Апуле (CIL, III, 1905). В надписи IV в. из Саварии упомянуты два странствующих художника – Лаунион и Секундин, которым поставила надгробие христианская община [menioriarn pictoribus duobis(!) pelegrinis], именующая себя братьями (CIL, III, 4222). Судя по именам, эти художники были или отпущенниками, или лицами перегринского права, но не исключено, что и римскими гражданами, так как начиная со второй половины III в. исчезает обычай указывать в надписях родовое имя. А так как еще ранее стали опускать praenomen, то в IV в. от тройного римского имени остается только прозвище – cognomen. Дольше всего родовые имена оставались в употреблении у знати.

О профессии врача сообщают несколько надписей. Из Дробеты (совр. Дробета-Турну Северин) известен Марк Валерий Лонгин. Будучи военным врачом VII Клавдиева легиона, стоявшего в Верхней Мезии, он удостоился инсигний декуриона в Дакии, в Дробете (CIL, III, 14216). Или этот военный врач был одновременно и врачом в муниципии и, следовательно, лечил также гражданское население, или он был привлечен администрацией провинции на борьбу с какой-то эпидемией, которая коснулась и Дробеты, где Марк Валерий Лонгин мог отличиться и где ему были дарованы знаки отличия декуриона. При храме Асклепия в Апуле, который был патроном и покровителем этого города, существовала, очевидно, лечебница, где практиковали врачи, в том числе врачи-окулисты. Некто Гай Юлий Фронтониан поставил алтарь Асклепию за возвращение ему зрения (CIL, III, 1079). Некоторые врачи этой лечебницы были рабского происхождения, как Септимий Асклепий Гермес, отпущенник храма Асклепия (libertus numini Aesculapi) (CIL, III, 987). Практиковавший в канабе Карнунта врач Евкрат был рабом врача (ше-dici servus), как в прошлом и его господин Луций Юлий Ефем, также бывший врачом[277]277
  RLiÖ, 1926, 16, S. 40, N 39.


[Закрыть]. Врачи Гай Помпей Карп, уроженец Сирии, и Гай Юлий Филетион, уроженец Африки, были отпущеннического происхождения (CIL, III, 3583).

Насколько значительной могла быть в провинциальных городах прослойка граждан, занятых в интеллигентных профессиях, неизвестно. Но она существовала постоянно, так как в Поздней империи была даже расширена сама категория таких профессий. В рескрипте Констанция от 333 г. предписывалось освобождать врачей, грамматиков, а также преподавателей других наук (et professores alios litterarum) от городских и государственных повинностей; им гарантировалось также право на получение платы за обучение[278]278
  Visky К. Op. cit., p. 275.


[Закрыть]. Простые школьные учителя грамматики не были представителями «свободных искусств», так как и квалификация их была много ниже, и происходили они нередко из отпущенников и даже рабов. Занятие грамматика, который учил только грамоте и латинскому языку, считалось не искусством (ars), а ремеслом (artificium). Два таких школьных грамматика могли образовать товарищество (societas) с целью обучения детей. Доход, который могла принести их профессия, должен был быть в этом случае у них общим (Dig., 16, 2, 71). Плата такому грамматику за обучение одного ученика определена в эдикте Диоклетиана в 200 денариев в месяц; плата ритору, который был представителем «свободных искусств», была вдвое большей. Для I в. из сочинений Ювенала известно, что в Риме учитель получал за год столько же, сколько любимец толпы в цирке за день (Sat., VII, 242–243).

Провинциальные города имели общественные и частные начальные школы, где приобретались основы латинской грамотности. В таких школах дети получали элементарные знания по геометрии и арифметике, изучали латинский язык и заучивали наизусть некоторые наиболее известные произведения римских и греческих авторов. Такое школьное образование заканчивалось к 12–13 годам. То, что известно о начальной школе для Рима, несомненно, характеризовало и начальную школу в провинциях[279]279
  Сергеенко Μ. Жизнь древнего Рима. М.; Л., 1954, с. 169–191.


[Закрыть]. Состав учеников в школах и в этническом, и в социальном отношении мог быть довольно пестрым. В начальные школы ходили и дети отпущенников, и дети военных, и дети декурионов, если только декурионы не хотели дать своим детям лучшего образования и не посылали их потом на учебу в высшие риторские школы.

Из Лукиана известно, что в римской школе учили музыке, счету и грамоте: «…затем они учат изречения мудрецов и рассказы о древних подвигах и полезные мысли, изложенные в стихотворных размерах, чтобы они лучше запоминали их»[280]280
  Лукиан. Соч. М., 1920, т. II, с. 197.


[Закрыть]. Заучивались наизусть произведения и древних, и современных авторов. Как писал Персии, «диктуют тебя целой сотне кудрявых мальчишек…» (Sat., I, 29)[281]281
  См.: Римская сатира, с. 90 (пер. Ф. А. Петровского).


[Закрыть]. В школах читали Менандра, Горация, Вергилия (Juv. Sat., VII, 226–227), а также исторические сочинения[282]282
  Ovid. Trist., II, 1, 369–370.


[Закрыть]. Большое место отводилось патриотическим сюжетам из римской истории. Излюбленной темой декламаций был Ганнибал («Безумец, ступай через Альпы, чтобы ребят восхищать и стать декламации темой». – Juv. Sat., VII, 159–165; Χ, 166–167). Римская школа всячески развивала память ученика, требуя от него заучивания многих поэтических текстов, особенно Гомера. Ювенал сказал об этом весьма выразительно: «Ибо учителя долг – языком в совершенстве владея, помнить историю всю и авторов литературных знать как свои пять пальцев; и ежели спросят хоть по дороге в купальню иль в баню, кто у Анхиза мамкой была, как мачеху звать Анхемола, откуда родом она, скажи, да сколько лет было Ацесту, сколько мехов сицилийских вин подарил он фригийцам» (Sat., VII, 230–238)[283]283
  См.: Римская сатира, с. 225 (пер. Д. Недовича и Ф. Петровского).


[Закрыть].

Это находит подтверждение в греческой надписи на фрагменте черепицы из Ромулы в Дакии (совр. Решка), где учитель задает детям выучить по Гомеру порядок событий Троянской войны (IDR, II, № 390). Из Паннонии известна черепица с латинской курсивной стихотворной надписью, представляющей собой одновременно пример школьного назидания: «старцу подобает всегда быть строгим, ученику – всегда хорошо учиться» (CIL, III, p. 962, № 2).

В школах Дакии и Паннонии, как и во всей империи, писали на навощеных табличках, что было обычно для всей греко-римской письменной практики. На надгробных рельефах из Дакии изображены дети с четырехугольными пеналами в руках (для ношения навощеных табличек), а также с острыми палочками (стилем) для письма. На таких навощеных табличках (tabulae ceratae) или навощеных дощечках (pugillares) ученики писали палочкой, заглаживая написанное тупым ее концом. Лукиан говорил о том, как он соскабливал воск с таких табличек и лепил из него фигурки людей и животных, за что его часто наказывали учителя (Biograph., 1).

Римская школа знала свою систему наказаний (Mart., IX, 68, 1–4) и поощрений (Horat. Sat., I, 1, 24–25). В римской и, соответственно, в провинциальной школе, как бы мы сказали теперь, были и классные собрания, и выпускные вечера, где ученики выступали с чтением стихов: «Помню, как мальчиком я глаза натирал себе маслом, коль не хотел повторять предсмертных высокопарных слов Катона, в восторг приводя учителя-дурня, чтобы, потея, отец их слушал в школе с друзьями (Pers. Sat., III, 44–47)[284]284
  Там же, с. 97.


[Закрыть]. Существовали и учебники для школ, состоявшие из подборок речей ораторов и риторов («И от досады порвешь весь учебник речей Феодора» – Juv. Sat., VII, 177).

Произведения греческих и римских поэтов, несомненно, достигали провинций. Небольших размеров книжечки с тонкими пергаментными листочками в кожаных переплетах («В кожаных малых листках теснится Ливии огромный, он, кто в читальне моей весь поместиться не мог» – Mart., XIII, 190)[285]285
  См.: Марциал. Эпиграммы. М., 1968, с. 420 (пер. Ф. А. Петровского).


[Закрыть], содержавшие сочинения Гомера, Вергилия, Цицерона, Овидия, Тита Ливия, продавались и в провинциальных городах, где, как и в Риме, дверные косяки книжных лавок могли быть увешаны объявлениями о книжных новинках (Mart., I, 117, 10–17). Так, Марциала читали на Дунае и даже в далекой Британии: «Нет, и в морозном краю у гетов, под знаменем Марса, книжку мусолит мою центурион боевой. Наши стихи, говорят, напевают в Британии даже» (XI, 3, 3–5)[286]286
  См.: Марциал. Эпиграммы, с. 316 (пер. Ф. А. Петровского).


[Закрыть].

Учеба в высшей риторской школе в провинции была событием редким даже в глазах провинциальной знати, так что это всегда отмечалось в надписях. В риторских школах изучали греческий язык, латинскую и греческую словесность – латинские и греческие грамматики толковали и комментировали классические произведения греческой и римской литературы; изучали также ораторское искусство. Живые характеристики преподавателей риторских школ своей родной Бурдигалы (совр. Бордо) оставил Авзоний для второй половины IV в.[287]287
  Поздняя латинская поэзия. М., 1982, с. 64–81.


[Закрыть]

Более всего должны были стремиться к образованию дети декурионов и сыновья богатых отпущенников. Здесь уместно вспомнить Горация, отец которого, будучи отпущенником, как известно, не захотел послать своего сына в начальную школу, «куда сыновья благородные центурионов, к левой подвесив руке пеналы и счетные доски, шли обучаться проценты по идам считать и просрочку» (Horat. Sat., I, 6, 71–74)[288]288
  Римская сатира, с. 32 (пер. М. Дмитриева).


[Закрыть], высшие риторские школы существовали, очевидно, в столичных городах провинций, хотя самые знаменитые из них находились в Риме и Афинах. Из Могенцианы, небольшого города Паннонии, был послан на учебу в Аквинк Луций Септимий Фуск, сын декуриона, получившего римское гражданство, судя по его родовому имени, от Септимия Севера. Юноша умер там в возрасте 18 лет, не закончив образования (CIL, III, 15166). Два брата в Верхней Мезии, в Скупах (совр. Скопле), Гай Валерий Валент 17 лет и Гай Валерий Максим 18 лет, «занимались науками в надежде на жизнь, но вдруг были похищены несчастной судьбой и роком»[289]289
  Inscriptions de la Mesie Superiere. Beograd, 1982, VI, p. 141, N 152.


[Закрыть]. Некий Элий Трофимиан из Паннонии, поставивший надгробие своему сыну Публию Элию Респекту, который был всадником и прошел воинские должности во всаднической карьере, отмечает также, что его сын был сведущ во всех науках (CIL, III, 13354).

Примечательна эпитафия, которую поставил себе при жизни «пред вечным жилищем» Луций Теттиен Виталис. Он родился в Аквилее, на северо-востоке Италии, учился в Паннонии, в Эмоне, и затем поселился в Италии, в Юлии Августе Тавринов. В эпитафии он говорит о себе, что «не переставал приобретать и не переставал терять нажитое. Теперь подходит смерть, и я свободен от того и от другого. Поверьте, смертные, родившемуся под несчастливой звездой ничто не дано как надежное» (Dobo, 575). Преподаватель греческого языка, praeceptor graecus, Гай Марций Целер, известен в надписи из Невиодуна, в Паннонии (CIL, III, 10805). Риторскую школу оканчивали к 15–16 годам и, по словам Авла Геллия, в действительную жизнь вступали прямо от сказок поэтов и речей ораторов.

Для провинциалов всегда притягательным оставался Рим, с которым ассоциировалось их социальное возвышение и где они могли получить самое высокое образование. В этом отношении интересна эпитафия из Правобережной Дакии. Эпитафия эта считается раннехристианской, но Рим здесь – не вселенская блудница и не скопище зла и пороков. Для сочинившего текст вечный город сохраняет свой блеск и значение как центр образованности и культуры. Эпитафия начинается как подражание Вергилию: Dacia quem genuit suscepit inclita Roma. Весь текст ее следующий: «Того, кого родила Дакия, принял прославленный Рим. Родине он оставил только печаль и горе. Отцом ему был Александр, каковым именем он и сам прозывался, мать же его – Диоклия. И когда он стал так сведущ в науках, на 20-м году жизни был похищен несправедливой судьбой. Погребен в 19-й день до сентябрьских календ (14 августа), в день Венеры (в пятницу)» (Dobo, 672).

Городское население, как показывают эпиграфические памятники, было довольно грамотным. Посвятительные надписи, эпитафии, алтари, которые ставили граждане римских городов на площадях, в некрополях, храмах, высекали на фронтонах общественных зданий, предполагали читающую публику[290]290
  «Я не учился ни геометрии, ни критике, вообще никакой чепухе, но умею читать надписи и вычислять проценты в деньгах и в весе» (Petr. Sat, 58). См.: Петроний. Сатирикон. М. (БВЛ), 1969, с. 270.


[Закрыть], как и наличие самой гражданской общины, без которой подобная деятельность была бы невозможной и бессмысленной.