Текст книги "Пятьдесят лет в Российском императорском флоте"

Автор книги: Генрих Цывинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 31 страниц)

Из Севастополя в тот же день уехали в Петербург. Жена была очень довольна всем путешествием, и я за нее радовался, так как это был ее единственный отдых от детей за несколько лет.

Летом 1888 г. я опять плавал флагманским минным офицером на Балтийской практической эскадре под командою Н.М. Чихачева, энергичного и умного адмирала. Но, будучи с 1860-х годов в «Русском Обществе Пароходства и Торговли», он несколько отстал в военно-морском деле. Но, проплавав две кампании на эскадре и занимая должность Начальника Главного Морского штаба, он вскоре усвоил себе всю эволюцию того прогресса, который произошел за последние 20 лет. Держал он флаг на «Герцоге Эдинбургском», часто интересовался новым для него минным делом и старался вникать во все детали этого вооружения. Может быть, поэтому моя специальность на эскадре не была в загоне, и мне все это лето было много дела.

Впоследствии, будучи в Морском Техническом Комитете (с 1893 по 1897 г.), я часто бывал у Н.М. Чихачева на докладах по своей специальности. Он был Управляющим Морским министерством, и адмирал, вспоминая наше совместное плавание, относился ко мне всегда с особенным вниманием и даже симпатией. А затем в 1896 году дал мне секретную командировку в Босфор для изучения на месте вопросов, связанных с минной обороной Босфора на случай новой войны с Турцией и Англией.

КРОНШТАДТ. НОВОЕ НАЗНАЧЕНИЕ

Зимою в этот год (1888–1889) в Кронштадте было очень оживленно. Общество веселилось на редкость. Вечера в Морском собрании, балы, маскарады, блины, катанья на вейках, все это мы с женой посещали усердно. Летом 1889 г. и 1890 г. я плавал на крейсере «Африка» (командовал крейсером К.М. Тикоцкий) в качестве инструктора. «Африка» провела все лето на Трандзундском рейде, занимаясь минной практикой с офицерами и минерами. На «Африке» я, будучи старшим лейтенантом, заменял часто старшего офицера А.Е. Нидермиллера, уезжавшего несколько раз в отпуск. Он должен был вскоре получить в командование судно 3-го ранга, а вместо него Тикоцкий готовил меня в старшие офицеры на «Африку». Такое назначение лейтенанта по 10-му году считалось очень лестным, даже на судно 2-го ранга (до сих пор здесь были капитаны 2-го ранга в этой должности).

Но судьба решила иначе. В эту же осень я получил назначение старшим офицером прямо на заграничный фрегат (судно 1-го ранга) «Владимир Мономах», находившийся в это время в Средиземном море и собиравшийся оттуда идти вскоре с Наследником Цесаревичем в Тихий океан. Дело было так: около 1-го октября Главный Морской штаб сообщил телеграммой в Кронштадт, что по требованию командира «Владимира Мономаха» (капитана 1-го ранга Дубасова) я назначен старшим офицером на этот фрегат и должен без замедления выехать через Одессу в Пирей и явиться на фрегат, который вместе с «Памятью Азова» вскоре уходит оттуда в Триест, где на отряд 19-го октября сядет Наследник.

Такое назначение молодого офицера на боевой заграничный корабль 1-го ранга, с новой артиллерией и большим рангоутом, считалось весьма лестным. Но в морских кругах в то же время ходили слухи, что служба на фрегате в Средиземном море была невыносима, и там сменилось уже два старших офицера: Хмелевский и Молас; списан был ревизор П.О. Серебреников и еще несколько лучших лейтенантов. Говорили, что командир нервничал, придирался и требовал от офицеров невозможного. Поэтому, считая себя далеко не подготовленным к занятию такой ответственной и трудной должности, я решил «заболеть». Комиссия врачей признала меня больным, и я надеялся, что ввиду спешности будет назначен другой кандидат на эту должность. Но Главный Морской штаб спустя 10 дней прислал телеграфный запрос: когда лейтенант Ц-кий сможет выехать по назначению? Было очевидно, что спорить с судьбой не приходится, и я должен был «выздороветь». В Штабе мне объявили, что теперь уже оба фрегата ушли из Пирея в Триест, куда и мне следует ехать безотлагательно по железной дороге через Вену.

Прибыл я в Триест вечером 18 октября накануне приезда туда Наследника. Переночевав в гостинице, я на утро, в парадной форме, поехал явиться на фрегат, стоявший на рейде рядом с «Памятью Азова». Командир встретил меня довольно сухо и, по-видимому, не верил в мою болезнь. Он отозвался очень нелестно о бывших двух старших офицерах (это были лучшие офицеры флота) и обо всем судовом составе. В адмиральской каюте я представился жене командира (бывшей на фрегате), она выразила надежду, что я сумею урегулировать обострившиеся до крайности отношения между командиром и офицерами. В кают-компании я встретил сочувствие со стороны офицеров моему трудному положению между двух огней. Они предсказывали, что недели через две и мне придется уехать по примеру моих предшественников. Затем весь день до вечера я употребил на изучение фрегата: в сопровождении трюмных специалистов я ознакомился с водоотливной и пожарной системами и вечером принялся за чтение судовых расписаний, составленных моими предшественниками. Несмотря на безукоризненность этих расписаний, они были предметом постоянных недоразумений между командиром и старшими офицерами.

В этот вечер на фрегате был бал. Офицеры пригласили с берега много знакомых дам и барышень, из живущих здесь итальянских семейств. С «Азова» были приглашены офицеры и между ними Великий Князь Георгий Александрович в чине мичмана. Танцевали на шканцах и потом в кают-компании под фрегатскую музыку. Но ни командир, ни его жена, хотя оба были вечером на фрегате, на бал приглашены не были. Это мне показалось прямо невероятным и грубым, и когда я заявил офицерам, что я желаю их также пригласить в кают-компанию, то встретил бурный протест и заявление, что все оттуда выйдут и гости разъедутся. Бал затянулся до поздней ночи, и при отъезде гостей на берег их на катерах провожали офицеры. Георгий Александрович также провожал барышень-итальянок (за одной из них он сильно ухаживал весь вечер), сидя на катере в одном сюртуке без пальто; так как ночь была холодная, то возможно, что этот вечер был первой причиной обострившейся впоследствии его болезни легких.

На следующий день из Вены в Триест приехал Наследник и около 12 часов прибыл на «Память Азова». Суда салютовали и вскоре снялись с якоря и ушли в Пирей. Отряд из трех судов шел в строю кильватера, концевым была канонерка «Черноморец», присланная сюда нарочно для увеличения числа судов. На головном фрегате «Память Азова» был поднят флаг Наследника; адмиралом был Бассаргин. Число лиц, избранных для неотлучного сопровождения Е.И.В. Наследника Цесаревича Николая Александровича, было весьма ограничено и состояло из главного руководителя, облеченного доверием Государя, свиты Е. В. г-м кн. Вл. Апат. Барятинского, флигель-адъютанта кн. Н.Д. Оболенского (лб. гв. Конного полка), кн. B.C. Кочубея (кавалергардского Е.В. полка) и Е.Н. Волкова, кн. Э.Э. Ухтомского (для составления описания путешествия), акварелиста Н.Н. Гриценко и военно-морского врача В.К. фон-Рамбаха.

В море было тихо, шли со скоростью 12 узлов и на другой день поздно вечером пришли в Патрас; город был иллюминован. В 6 часов утра при совершенной темноте Наследник съехал с «Азова» на берег и по железной дороге уехал в Коринф осмотреть строившийся тогда Коринфский канал, перерезывающий Коринфский перешеек. Канал имел целью соединить Адриатическое море с Афинами (гаванью Пирей), т. е. чтобы пароходам сократить путь и не огибать весь полуостров Морея. После съезда Наследника суда, снявшись с якоря, пошли в Пирей, куда прибыли 25 октября под вечер. В Пирее нас встречали с большим парадом: Король и Королева Ольга прибыли тотчас на «Память Азова». Люди у нас стояли на реях, и мы салютовали, установившись в Пирейской гавани на якорь. После обеда нас посетила Королева Ольга, а затем вскоре Наследник и Греческая Королевская чета уехали в Афины. В. К, Георгий Александрович и принц Георгий Греческий, в качестве несущих морскую службу совершенно наравне с прочими лейтенантами и мичманами, находятся в маленьких каютах кормовой части фрегата.

К столу Наследника на завтрак и обед поочередно приглашаются по три лица из числа офицеров «Азова». Августейший мичман и Королевич Георгий завтракают и обедают в кают-компании, разделяя трапезу брата только в очередь, наравне с другими. Вечера обычно В.К. Николай Александрович проводил в кают-компании. Обостренные отношения командира с офицерами все еще продолжались, и здесь было списано в Россию еще несколько офицеров.

Чтобы дать мне время на составление новых корабельных расписаний, командир освободил меня временно от службы наверху, но командование авралами и учениями лежало на мне, поэтому я не имел возможности углубиться серьезно в составление расписаний и занимался этим лишь ночью, когда все на рейде успокоится и все улягутся спать. Нервы мои были сильно расстроены, я лишился сна и стал серьезно подумывать об отъезде в Россию.

В Пирее отряд простоял 10 дней, пока Наследник объезжал достопримечательности древней Греции. Его сопровождала свита сведущих лиц из местных археологов, в числе коих был наш посланник в Афинах г-н Ону как знаток Ближнего Востока. Он сопровождал Наследника и далее, по Египту и по Индии.

Около 5 ноября поздно вечером отряд вышел из Пирея и направился в Порт-Саид. Ночь была лунная, дул холодный бриз, суда шли в кильватер и, отойдя миль 5 от берега, мы отпустили лоцманов, выводивших нас из Пирея. Вместе с лоцманом на его шлюпку села жена командира, провожавшая его до выхода в открытое море.

Занятый съемкой с якоря корабля, я совершенно забыл о ней и только теперь вспомнил, увидев ее фигуру в мужском дождевике у трапа и трогательно прощающуюся с командиром; затем в темноте обе фигуры – она и грек-лоцман – спустились за борт на шлюпку и исчезли за бортом.

«Наследник со свитой и принцем съехали сейчас же на берег и отправились осматривать Александрию, Мемфис, пирамиды и Каир».

В центре с тростью в руке стоит цесаревич Николай Александрович, слева кронпринц шведский Густав (будущий король) с кронпринцессой, далее принц греческий, справа великий князь Георгий, далее Хадив Тевфик-паша, адмирал Басаргин, графиня Де Лягарди и др.

В Порт-Саид отряд вошел в 10 ч утра и ошвартовался у набережной у самого города. Пристань и все дома были украшены русскими и греческими флагами. На берегу собралось много народа, главным образом, многочисленная здесь колония греков, приветствовавшая Наследника и греческого принца Георга криками «ура» и «элекен» (принц Георг Греческий сел на «Азов» в Пирее в чине лейтенанта русского флота и прошел с нами до Владивостока). Наследник со свитой и принцем съехали сейчас же на берег и отправились осматривать Александрию, Мемфис, пирамиды и Каир, а мы принялись за погрузку угля, продолжавшуюся около 2-х суток. При этой неприятной работе суда утопали в облаках сухой угольной пыли, забиравшейся во все щели, поэтому приходилось закупоривать все люки и иллюминаторы; но и это не спасало внутренние помещения от черной пыли. Внизу становилось душно, а все находящиеся наверху приобретали вид трубочиста. По окончании погрузки угля я мыл фрегат целые сутки.

На 4-й день высокие путешественники вернулись с берега, и отряд отправился каналом в Суэц. На середине канала, в Измаилии, суда ночевали на якоре, а к вечеру следующего дня пришли в Суэц и ошвартовались у набережной этого городка. Наследник с принцем и свитой сейчас же уехал по железной дороге в Каир, чтобы продолжать путешествие по Египту, а суда стояли здесь целую неделю и приводились в порядок. Я занялся составлением расписаний, в чем мне много помог симпатичный и веселый мичман И. Скаловский, знавший хорошо всю фрегатскую команду и обладавший необычайною памятью. Здесь, в Суэце, при постановке на якорь у командира с мичманом П. вышла большая «драма». Вечером в темноте командир, сердясь за что-то на француза-лоцмана, бывшего на мостике, излил свой гнев на ни в чем неповинном баркасе, стоявшем у борта, выругав его непечатными словами. С баркаса из темноты откликнулся мичман П., обидевшись на ругань. Тогда командир вместо извинения крикнул в сердцах, что ругань относится именно к нему, мичману П. По окончании работ П., спустившись в каюту, подал через меня рапорт командиру о болезни и просил о списании его в Россию, так как при таких условиях службы он плавать больше не может и просит об этом оскорблении довести до сведения адмирала Басаргина, бывшего на «Памяти Азова».

На утро командир выразил сожаление о случившемся и поручил мне передать извинение лежавшему в каюте мичману П. Тот извинения не принял и настаивал на списании. Командир передал рапорт адмиралу Басаргину. Вскоре адмирал сигналом потребовал к себе старшего офицера и заявил мне, что он телеграммою в Петербург просил прислать на «Мономах» нового командира вместо Д., а мичмана П. приказал мне успокоить и обещать ему, что в следующем порту (Бомбее) он будет уволен в Россию. Дело приняло весьма серьезный оборот… Около недели суда стояли в скучном Суэце, и за это время Наследник со свитой объехал по Нилу и посетил все древности.

26 ноября к Георгиевскому празднику Наследник со свитою вернулся на «Азов». Там этот день праздновался с большим торжеством, и наш командир как георгиевский кавалер был туда приглашен (на «Памяти Азова» кормовой флаг имел Георгиевский орден, пожалованный за Наваринское сражение 1828 г. кораблю, носившему имя «Азов»). Два дня спустя, около 28 ноября, «Азов» и «Мономах» вышли из Суэца и Красным морем пошли в Бомбей. На этот раз большой жары не было (стоял декабрь), и переход был бы почти приятен, если бы не тяжелое настроение в кают-компании из-за последней «драмы» с мичманом П. «Мономах» весь переход держался точно за кормой «Азова» на расстоянии 1-го кабельтова, и переговоры между судами легко были слышны по мегафону.

Погода все время стояла прекрасная, дул освежающий ветерок, и отряд шел со скоростью 12 узлов. На пятые сутки мы прошли мимо острова Перим в Бабельмандебском проливе и вступили в Индийский океан, 3 декабря зашли в Аден, чтобы захватить почту и наскоро пополнить уголь. Короткой стоянкой здесь воспользовались, чтобы Наследнику показать древние колодцы – бассейны для собирания дождевой воды. Из Адена направлялись в Бомбей. В это время года в северной части Индийского океана дует слабый NO-й муссон, и поэтому весь переход до Бомбея (6 суток) был замечательно тих и спокоен; качки не было ни малейшей, и даже горшки с цветами стояли на столе в кают-компании непривязанными. Оба фрегата шли ровным 12-узловым ходом, переговариваясь по мегафону.

Жизнь на корабле у нас шла по расписанию, погода была великолепная, на палубе тишина, изредка лишь прерываемая командой вахтенного начальника и свистками боцманской дудки. Паруса ставились только косые. В кают-компании настроение было мирное, так как командир на этом переходе был молчалив и спокоен. Этот спокойный переход дал мне возможность составить судовые расписания, и к приходу в Бомбей они были почти закончены. Оставалось их только перекликнуть, что было мною сделано потом в Бомбее. На этом переходе 6-го декабря, в день именин Наследника, вечером оба фрегата зажгли электрическую иллюминацию по всем мачтам и реям. Устроен был фейерверк и жгли фалынфеера.

БОМБЕЙ – КОЛОМБО – СИНГАПУР

10-го декабря утром оба фрегата вошли в Бомбей. Нашему отряду была устроена торжественная встреча: стоявшие на рейде суда расцветились флагами, а военные салютовали Наследнику в 21 выстрел; городская пристань была убрана цветами и флагами, и на ней была установлена из ярких индийских материй палатка: в ней губернатор Бомбея ожидал Наследника; там же был выстроен почетный караул из рослых и стройных индийских сипаев, одетых в эффектные мундиры с красными чалмами на голове. Свита губернатора в числе нескольких английских офицеров была одета в красные мундиры, синие брюки и белые тропические каски с золотыми шишаками. Приняв наскоро на «Азове» визиты морских капитанов судов, стоявших на рейде, Наследник со свитою на парадном катере отправился на пристань, где его встретил губернатор, и бомбейская публика, усеявшая всю набережную и площадь, приветственно гудела прибывшим в Индию русским гостям. Длинный проход к экипажам был окаймлен растениями и цветами. Из-за прикрытых алой материей балюстрад на гостей смотрели нарядные дамы и блистающие драгоценностями жены парсов.

Великий Князь был в форме лейб-гвардии гусарского полка – меховой убор производит большое впечатление на туземцев. Трудно было бы подыскать более живописное одеяние. Горят на солнце золотой и серебряный двухглавые орлы на касках офицеров Конного и Кавалергардского полков свиты. Утро было ясное, и солнце припекало порядочно.

Бомбей расположен на западном берегу Индии в бухте, образуемой длинным узким полуостровом Malabar-Hill, закрывающим рейд от SW муссона, дующего здесь летом в дождливое время года; а в наш приход (декабрь) здесь совершенно тихо, и зимою дождей вовсе не бывает. Стоит все время ровная, ясная погода, и только при закате солнца, около 5 ч вечера, задувает на полчаса довольно сильный береговой бриз при необыкновенно эффектной малиновой окраске неба. В 6 ч вечера небо быстро меняет свой цвет на темно-синий с ярко горящими звездами, и на рейде наступает без сумерек полнейшая темнота.

В громадном городе с миллионным населением виднеется много высоких зданий и храмов древнеиндийского стиля, и на первом плане выделяется здесь же, на набережной, грандиозный монументальный вокзал, соединенный железными дорогами с главными городами Индии. За городом, со стороны океана, поднимается высокий полуостров Malabar-Hill, весь покрытый густою тропическою зеленью, среди которой выделяются две белые «Башни молчания», в них парсы укладывают своих покойников на съедение грифам. В глубине бухты возвышается каменистый остров Элефантин, внутри которого в глубоких пещерах высечены в камне древние буддийские храмы.

Наследник со свитой первый день провел на берегу, обедал в губернаторском дворце и к вечеру вернулся на «Азов».

Отъезд его для путешествия по Индии был назначен через два дня, а прежде всего здесь следовало решить вопрос о дальнейшем плавании Великого Князя Георгия Александровича, здоровье которого внушало опасения. Дело в том, что Георгий Александрович еще в Триесте простудился, и теперь у него была постоянно повышенная температура. Лихорадка обнаружилась еще в Суэце, когда он вернулся из Каира; ночью, проезжая в вагоне по песчаной пустыне, он заснул при открытом окне; это было в ноябре, когда по ночам бывают порядочные холода.

На «Азове» был собран консилиум из наших морских и английских врачей, причем было установлено, что у Великого Князя туберкулез легких и что влажный жаркий воздух тропиков способствует усилению болезни. Ему надлежало вернуться в Европу и проживать в холодном климате на высоких горах (Абас-Туман, Давос и проч.). О заключении врачей телеграфировали в Гатчину, и Александр III ответил: «Вернуться немедленно на первом же судне». Георгию Александровичу очень хотелось продолжать плавание на Дальний Восток, и это приказание отца привело его в очень грустное и мрачное настроение. Для возвращения его в Россию было решено воспользоваться крейсером «Корнилов» (командир Е.И. Алексеев, впоследствии адмирал, наместник на Дальнем Востоке), который в это время находился на обратном пути в Россию из Тихого океана. На следующий день после консилиума Наследник со свитой, в сопровождении нескольких англичан, отправился по железной дороге путешествовать по Индии, а наши суда остались на рейде и занялись чисткой и окраской, готовясь к Рождественским праздникам.

Командир уехал внутрь страны, и я воспользовался его отсутствием, чтобы перекликнуть оконченные мной расписания, имея в виду сейчас, после праздников, начать правильные занятия всевозможными учениями, как этого требовал адмирал Бассаргин.

Команда (640 чел.) получила новые номера и понемногу стала втягиваться в свои новые обязанности. Теперь уже «блуждающих» или «мертвых» душ не было, и всякий матрос видел, что он на учете и ему скрываться по трюмам и отлынивать от службы впредь уж не удастся, как это бывало раньше. Такая безалаберность царила на фрегате в последнее полугодие потому, что ни одному из моих предшественников не удавалось перекликнуть новых расписаний из-за бесконечных споров с командиром.

Мне же удалось перекликнуть только благодаря тому, что командир, на мое счастье, был целую неделю в отсутствии. Почувствовав порядок, команда сразу подтянулась, и со 2 января 1891 г. я ежедневно начал производить рангоутные, артиллерийские и прочие учения. Вернувшись из поездки, командир был приятно удивлен, что матросы довольно исправно бегают по реям, крепят и отдают паруса и что у орудий знают свои обязанности. Я забыл упомянуть, что в один из первых дней после нашего прихода в Бомбей на отряде произошел весьма неприятный для Дубасова инцидент, но окончившийся совершенно благополучно и даже забавно. Пароходом прибыл капитан 1 ранга Бауэр, назначенный экстренно Морским министерством сменить Дубасова; это назначение было вызвано телеграммой Бассаргина, посланной в министерство вследствие истории с мичманом П.

Когда Бауэр явился на «Азов», то Бассаргин потребовал меня сигналом и заявил мне, что прибыл новый командир на «Мономах» для замены Дубасова, и посмотрел на меня вопросительно. Я ответил: «есть». Помолчав некоторое время и видя, что я тоже молчу, он спросил: «Ну, а каковы были отношения у командира с офицерами за последние две недели, т. е. после Суэца?» Я заявил, что за это время «драм» не было. «Ну так вот, – сказал Басаргин, – Наследник и я находим, что теперь, на виду у иностранных эскадр, менять командира было бы неблаговидно, и поэтому Дубасов останется командиром „Мономаха“ до прихода во Владивосток, а Бауэр переедет к нам на фрегат и будет жить там в качестве флаг-капитана при мне». Бауэр переехал на «Мономах» и жил у нас очень мирно; обедали они вместе с Дубасовым, и через несколько дней они, по-видимому, даже сдружились и нередко совместно съезжали на берег.

На Рождество для команды была устроена елка и приглашались с берега индусские фокусники-факиры. Для елки достали на берегу не то бамбук, не то олеандр, так как хвойных деревьев здесь не оказалось. Елка была устроена на шканцах под тентом, вечером играл наш судовой оркестр. После ужина и розыгрыша лотереи «баковая аристократия» (писаря, фельдшера, подшкипер и проч., словом, «литературно-образованные интеллигенты») разыгрывала на шканцах «Царя Максимилиана». Это солдатская пародия-драма была переделана для морской корабельной сцены и оказалась очень забавной: зрители-матросы беспрерывно сопровождали взрывами громкого хохота различные пикантные словечки и явные нелепости в этой комедии. Актеры были, конечно, одеты в морские мундиры, а Царь Максимилиан – в форме адмирала, в шляпе и эполетах; сын его – «непокорный Адольф» – лейтенантом; затем в персонале участвовали какие-то гробокопатели в длинных балахонах-халатах и с бородами из смоленой ворсы… Тут были еще рыцари, воины и проч.

Исполняя комедию, действующие лица выстроились в две шеренги лицами внутрь. В конце каждого монолога царя Максимилиана хор, стоящий отдельно, поет под музыку: «Хвала, хвала тебе, герою» или «Гром победы раздавайся», или, наконец, «Боже, царя храни», царь Максимилиан, Здорово, друзья! За кого вы меня принимаете: За царя русского или Наполеона французского, За короля шведского или султана турецкого? Но нет, я – не царь русский, Не Наполеон французский, Не король шведский, Не султан турецкий. Из дальних русских стран Прибыл грозный царь Максимилиан. Но не затем я к вам прибыл: пропал у меня сын Адольф 3 года. Фу, что вижу пред собой! Для кого сей честной трон Так великолепно сооружен? Не для меня ли, царя Максимилиана? Хор: Для царя Максимилиана.

Но забавнее всего то, что песнь хора по своей торжественности вовсе не отвечает вульгарному часто смыслу высказанного монолога. Так, например, когда Царь Максимилиан требует к себе провинившегося сына и говорит: «Подите и приведите мне непокорного сына Адольфа», гробокопатели отвечают: «Пойдем и приведем ему непокорного сына Адольфа» – Царь Максимилиан: «Ты мой сын?» – Адольф: «Я твой сын».

Царь Максимилиан: «Сукин сын»!… Пауза, а здесь хор поет: «Боже, царя храни» или «Хвала, хвала тебе, герою». Команда, конечно, смеется, и всем весело.

Затем факиры представляют собой довольно интересное явление. На палубе расселись два индуса в пестрых чалмах с смуглыми лицами и большими черными впавшими глазами, при них был мальчик лет 10-ти, державший на плече маленькую обезьянку; из принесенной с собой корзины один индус вынул сонную большую очковую змею, аршина в 2,5 длиною и широкою головою, и под звуки небольшой дудочки заставлял змею принимать различные позы и становиться на согнутом хвосте в вертикальном положении, причем голова ее поднималась на высоту до полтора аршина от палубы. Затем змея обвивалась вокруг тела индуса, сжимая его руки и шею; языком своим шевелила по его губам; потом, уложив ее в несколько колец, он клал себе на голову в виде второй чалмы и вообще проделывал с ней различные манипуляции.

Другой индус показывал на палубе различные фокусы, так, например, в кучке песку, посадив зерно, через 15 минут выращивал небольшое зеленое деревцо и еще несколько фокусов в этом же роде. Финалом этих зрелищ был трудно объяснимый фокус с обезьянкой: вынув из корзины легкий стеклянный с серебряным блеском шарик с привязанным к нему длинным волоском, индус подбросил шарик кверху на воздух, дав ему двумя пальцами быстрое вращательное движение и разматывая одной рукой клубок, другой подкручивал вертикально натянутый волосок, чем усиливал вращение шарика и заставлял его подниматься все выше и выше; вскоре шарик получил столь быстрое вращение, что казался как бы стоящим высоко в воздухе на месте на вертикально натянутом волоске. Очевидно, центробежная сила шарика была столь значительна, что преодолевала свою силу тяжести. Но зрители ахнули от удивления, когда индус взял у мальчика обезьянку и заставил ее подняться вверх, цепляясь по вытянутому волоску до самого шарика.

Этим фокусы были закончены, и индусы получили условленную плату. Офицеры, озадаченные последним фокусом, пытались добиться от индусов объяснения этого явления, но попытки эти осуществить не удалось: по-английски они почти не говорят, а, кроме того, производивший этот фокус индус дал понять мимикой, что его нервы и организм после сеанса так утомлены, что он от слабости едва держится на ногах.

Весь январь 1891 г. Наследник путешествовал по Индии, посещая важнейшие исторические места и храмы, и охотился на тигров, а наши суда, стоя на рейде, занимались учениями, чистились и вообще приводили себя постепенно в тот щегольский вид, какой на флоте издавна установился на заграничных судах. Мне удалось за этот месяц вытянуть такелаж, выправить рангоут, покрасить фрегат и перевязать все паруса, заменив их новым комплектом, так как старый комплект заплеснел и покрылся зелеными пятнами, потому что уже более полугода, как паруса не отдавались даже для просушки (не было парусных расписаний). В Бомбее по вечерам офицеры съезжали на берег, а некоторым удалось посетить ближайшие города Дели, Бенарес и др. Команда по праздникам свозилась на берег. В свободное от занятий время на фрегат приезжали торговцы, индусы и парсы, и раскладывали на палубе свои товары: индийские ткани, фрукты, сигары, раковины, изделия из бронзы и черного дерева, жемчуг, драгоценные камни и пр.

Со дня моего поступления на фрегат я еще не был на берегу и, по установившемуся на флоте обычаю, ожидал, когда командир сам предложит мне съехать на берег. В одно прекрасное утро он вспомнил об этом, и я съехал на берег, чтобы осмотреть Бомбей. Меня вызвался сопровождать познакомившийся уже с городом наш милейший ревизор, симпатичный, жизнерадостный мичман М.М. С. Наняв коляску на целый день, мы отправились по магазинам, и я накупил различных индийских материй и шалей ярких цветов, горсть жемчужин россыпью и заказал сделать из них браслет. Затем мы объехали европейскую часть и туземный квартал, были в ботаническом саду, осмотрели некоторые храмы и перед закатом солнца проехали загород на Malabar Hill; это живописный холм, покрытый тропическим лесом, в его возвышенной части разбиты парки и над верхушками деревьев господствуют две мрачные круглые «башни молчания».

На верхних кромках башень дремлют громадные грифы (кондоры) или чистят свои клювы после обильной трапезы над трупами привезенных и положенных здесь парсов. Когда над башнями грифы летают, то это признак, что покойника еще укладывают, и грифы готовятся к своему завтраку. В этом же парке построен беломраморный храм-усыпальница с красивою колонадою; в храме происходят отпевания умерших парсов, и в стенах устроены ниши, в которых сохраняются урны с костями, обглоданными грифами и обмытыми дождем. В храме приятная прохлада и спокойная тишина, но «башни молчания» с их противными грифами производят тяжелое впечатление.

Уже начало темнеть, когда мы спускались берегом моря по крутой дороге с высокого Malabar hill’a. При закате солнца небо было ярко-малиновое, и этим заревом освещались океан и весь полуостров со своим лесом, ставшим теперь красным; белые верхушки башен и ошейники дремлющих грифов также окрасились в красный цвет, но сами башни и сидящие на них грифы оставались такими же черными и мрачными.

Спустившись вниз, мы проехали мимо индусского квартала, расположенного по самому берегу океана, и здесь наткнулись также на похоронное зрелище огнепоклонников, но уже совершенно другого характера; там у парсов при «башнях молчания» чувствуется мрачная торжественность, а здесь слишком уже просто: в огороженном саду, небольшом и грязном, был разложен костер из обыкновенных дров, на пылающем костре лежали два трупа, а вокруг несколько индусов с красными чалмами на головах пошевеливали длинными кочергами поленья и опаливали покойников, вроде того, как у нас, в России, опаливают свиней, заготовляя рождественские окорока. Вокруг костра толпились десятка два индусов и между ними несколько женщин. Никаких богослужебных обрядов или молитв при этом не было.

В городе мы обедали в английских отелях, и я был очень рад, что избавился в этот день от фрегатского обеда китайца А-фу (ресторатор кают-компании), кухня которого за 4 месяца подряд мне очень приелась. На фрегат мы вернулись около полуночи, и я был очень доволен, что эта поездка на берег отвлекла меня от фрегатской напряженной, нервной и очень утомительной службы. Служба старшего офицера на большом рангоутном корабле в заграничном плавании вообще нелегка, а в данных условиях, в отряде Наследника, прибавились всевозможные церемонии, салюты и масса излишних обрядов, требующихся Морским уставом при сношениях с иностранными судами на иностранных рейдах.