Текст книги "Пятьдесят лет в Российском императорском флоте"

Автор книги: Генрих Цывинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 31 страниц)

Затем был осмотрен порт, мастерские, арсенал с артиллерийскими и минными складами. Два дня ушло на смотр сибирскому экипажу, в котором были обнаружены значительные злоупотребления экипажного казначея. Мне было очень жаль командира – человека вполне честного, георгиевского кавалера (он плавал со мною на «Мономахе», будучи еще молодым мичманом), доверявшего казначею, который его же и подвел. Мы употребили целый день на поездку на Русский остров для осмотра пристрелочной станции, устроенной в бухте Новик для мин Уайтхеда. По случаю наступивших праздников пришлось оттянуть окончание смотров до 3-го дня Пасхи.

Уже в пятницу Страстной недели мы с адъютантом были заблаговременно приглашены Успенским на «Богатырь» к пасхальной заутрене и разговляться. Но в субботу утром из Петербурга была получена телеграмма, что контр-адмирал Успенский произведен в вице-адмиралы, а я – старше его, производивший ему смотр – обойден!? Это была месть министра Воеводского за старые счеты, бывшие между нами в 1905 году, когда он числился у меня в экипаже. Теперь Успенский оказался старше меня в чине. Мне ничего не оставалось, как покинуть Владивосток, и я уехал в тот же день – в Страстную субботу в Петербург. Эта бестактность Морского министра меня вначале сильно взволновала, но затем в пути, составляя отчет о смотрах, я понемногу отвлекся от этой неприятной мысли. 28 апреля мы перевалили Уральский хребет. В России была ранняя, очень теплая весна. С вокзала я заехал к Начальнику Главного Морского Штаба контр-адмиралу Н.Я. Яковлеву (был командиром погибшего в Порт-Артуре «Петропавловска» и спасен в числе 7 офицеров, подобранных с воды на шлюпки) заявить о своем возвращении, оттуда на Варшавский вокзал и вечером вернулся в Гатчину.

С неделю я употребил на отделку отчета владивостокских смотров и представил министру. Он выслушал мой словесный доклад и, видимо, избегал встречаться со мною глазами: ему было совестно, что бестактным приказом он вынудил меня, не окончив смотра, выехать из Владивостока. Но через 10 дней я был вызван к нему для прочтения этого отчета в присутствии адмиралов – начальников главных управлений, созванных для этого к нему на квартиру. Выяснилось, что, прочтя наедине мой отчет, он нашел его столь интересным, что пожелал поделиться его содержанием с начальниками частей. Когда мы расходились, товарищ Морского министра вице-адмирал Григорович шепнул мне на ухо, что ближайшим приказом я буду назначен Главным инспектором минного дела, а затем к 6 декабря (именины Царя) я буду представлен к производству в вице-адмиралы. Ну, стало быть, «гнев обращен наконец на милость».

В то лето Царь плавал за границей на «Штандарте», заходя в Англию и затем во Францию, где он присутствовал на военных маневрах в Лоншане, и, если не ошибаюсь, в то же лето он отдавал визит итальянскому королю. Оттуда проводить осенний сезон он уехал в Ливадию. Приказ обо мне вышел лишь в августе.

НАЗНАЧЕНИЕ ГЛАВНЫМ ИНСПЕКТОРОМ МИННОГО ДЕЛА

Служба в Морском Техническом Комитете требовала моего постоянного присутствия, и я переехал в Петербург, оставив семью в Гатчине.

В Комитете у меня появилось много интересных дел. Строился новый флот: дредноуты, истребители, большие быстроходные миноносцы типа «Новик», подводные лодки. Быстро прогрессировавшая судостроительная техника и турбинные двигатели довели скорость больших судов до 35 узлов и повлекли за собой значительные изменения в минном вооружении. От мин Уайтхеда требовалась уже скорость до 40 узлов. Заряд в минах увеличен до 6,5 пудов, отчего диаметр мин пришлось увеличить до 21 сантиметра; а для них потребовались новые выбрасывающие аппараты. Число самих аппаратов на миноносцах также было увеличено вдвое, да и аппараты строились парные (по два на одном поворотном штыре). На подводных лодках, вместо 2-х, устанавливалось 6 и даже 8 аппаратов («Акула»). Водоизмещение лодок, вместо 120 тонн, увеличено до 600 тонн. Пироксилин теперь считался уже слабым взрывчатым порохом и заменен тринитротолуолом; для его изготовления в Кронштадте на форте «Петр» был открыт завод. В Галерной гавани и в Севастополе были такие же заводы. На каждом корабле и на миноносце были установлены усовершенствованные радиотелеграфы с очень чувствительными приемниками. Это дало возможность судам принимать депеши даже из Черного моря и Эйфелевой башни.

Убедившись в Черном море, как важно иметь быструю сигнализацию при управлении эскадренным артиллерийским огнем, я поручил своему помощнику капитану 1 ранга А.А. Ремерту предпринять опыты в нашей электротехнической мастерской с целью добиться выработки радиотелефона для переговоров между судами в эскадре. В ведении Главного инспектора минного дела состояло не только минное вооружение и электротехника, но и инспекция над заводами, казенными и частными, изготовляющими минное вооружение, электротехнику и взрывчатые пороха. В его же ведении находились постройка и вооружение подводных лодок и все школы, готовившие соответствующих специалистов. В нашей чертежной разрабатывались проекты новых подводных аппаратов (для выбрасывания мин Уайтхеда) «с раструбом» вместо прежних, со щитом типа Вильсона, не выдерживавших большого хода судов. Тогда же разрабатывались чертежи подводных лодок корабельного инженера профессора И.Г. Бубнова (увеличенный тип «Акула»).

По трем специальностям я имел троих талантливых помощников: капитанов 1 ранга Ремерта, М. Беклемишева и Шрейбера. Дела было много, но оно было интересное и живое, так как часто надо было ездить по заводам и строящимся судам, а также в Кронштадт, Либаву и в Черное море – для экзаменов минных и подводных школ, а летом на учебные отряды. Такая деятельность давала разнообразие и подвижность, к чему я привык. Я не скучал, был здоров и очень доволен своею службою. По праздникам в Гатчине навещал своих.

1 ноября я получил телеграмму из Вильно о смерти от воспаления легких моей матери. В тот же день мы с братом Вольдемаром уехали в Вильно на похороны. Там собралась вся наша родня, съехавшаяся из разных мест Литвы. Мать похоронили на Бернардинском кладбище, рядом с отцом в нашем фамильном склепе. Мне было очень жаль, что в последние годы я, отвлеченный службой, ограничивался только посылкою ей денег и кратких писем; между тем она часто в своих письмах звала меня приехать, предчувствуя свою кончину.

6 декабря 1910 г. Высочайшим приказом я был произведен в вице-адмиралы с утверждением в должности Главного инспектора минного дела. В январе 1911 г. было представление в Зимнем дворце всех высших чинов, получивших 6 декабря новые чины или назначения. Собралось несколько десятков морских и сухопутных генералов, и я в том числе. Подойдя ко мне, Государь приветливо поздоровался и поздравил меня. Он вспомнил свой осенний смотр Черноморской эскадры, сказал: «Я был очень доволен видеть вашу стрельбу; на большом расстоянии лайба была разбита в полчаса. Желаю вам на берегу работать с таким же успехом, как на эскадре в море».

Я был вполне удовлетворен, что моя деятельность в Черном море, хотя с запозданием, была отмечена Царем. Впоследствии я узнал от адмирала Сарнавского, что когда Царь приехал на эскадру смотреть стрельбу в сопровождении министра Воеводского и Бострема, то он с удивлением спросил: «А где же Цывинский?» Он, очевидно, вспомнил мой подробный доклад ему в Царском Селе в 1908 году.

Летом в Ревеле производились приемные испытания подводной лодки «Акула»; на циркуляции она стремилась выскочить на поверхность воды, и ее с большим трудом удавалось углубить. Но, когда горизонтальные рули были наложены на полный угол – вниз, она стремительно пошла на глубину и толкнулась килем о дно (глубина Ревельского рейда от 8-12 сажен); от сильного удара мы потеряли равновесие, некоторые упали. Дно было мягкое, песчаное, и крепкий корпус лодки выдержал удар без малейших аварий. Лодка быстро всплыла, и мы продолжили испытания.

В Либаву я ездил весной на экзамен школы подводного плавания (теория) и осенью на экзамен практики. Каждого офицера-слушателя заставляли управлять лодкою при различных эволюциях: погрузиться, пройти различными ходами, сделать несколько поворотов, выстрелить миной по подводному щиту и, наконец, подняться на поверхность. В Транзунд я ездил в августе на экзамены офицеров и нижних чинов, прошедших курс минных классов и проплававших лето на Учебном минном отряде. Осенью, по настоянию Государственной Думы, Морской министр Воеводский был заменен адмиралом Григоровичем, а товарищем министра назначен Бубнов.

Из Фиуме от завода Уайтхеда и из Франции от завода «Greusot» поступили рекламные предложения на покупку у того и другого заводов мин Уайтхеда, быстроходных (до 40 узлов), с усовершенствованным двигателем и подогревательным прибором для увеличения давления сжатого воздуха свыше 150 атмосфер. Я получил командировку во Францию для испытания на месте качеств мин «Greusot», а в Фиуме я командировал своего помощника капитана 1 ранга Пастухова. 3 октября 1911 г. одновременно со мною выехали в Париж Шпан, инженеры Соколовский, Харитонович и Ракуза-Сущевский – члены правления «Русского Общества изготовления снарядов». В эту компанию ввязался под каким-то предлогом отставной адмирал В., сопровождаемый (по старости) неизменно своей энергичной супругой. В то время он не числился у них членом правления, но очень старался, хотя был для завода совершенно бесполезен, будучи полным невеждой в торпедной и во всякой технике.

В Париже в главном бюро братьев Шнейдеров условились о маршруте поездок для осмотра их заводов в Harfleur’e, в Greusot и около Тулона. Париж значительно изменился к лучшему. Разрослись бульвары, и обновилась большая часть города, где была последняя выставка; явились Эйфелева башня, мост Императора Александра III и много новых монументальных зданий; устроена «metropolitaine», и по улицам снуют быстрые таксомоторы.

Первым на очереди на северном берегу Франции, возле Гавра, в устье реки Сены стоял Harfleur, где у гг. Шнейдеров имеется арсенал с орудийными и торпедными мастерскими и где производится окончательная сборка и выверка орудий и мин. Отливка же и заготовка крупных частей производится на заводах в Greusot. Здесь же, в устье реки Сены, на заливном лугу длиною около 25 километров, устроен артиллерийский полигон, на котором орудия испытываются стрельбою.

По железной дороге «Paris-Lyon-Medietrranee» экспресс увез нас в Шалон, откуда по особой ветке в Greusot. Это огромная территория, занятая заводами гг. Шнейдеров, и при них в зеленой роще раскинулся свой собственный городок из небольших особняков, построенных для мастеров и рабочих. В тот год население городка Greusot составляло около 35000 человек.

В главном административном корпусе помещаются бюро, конференц-зал, обширные чертежные, столовый зал для инженеров, библиотека и целый ряд номеров для приезжающих. На обрывистой горке, в парке из вековых лип, бережно сохраняется древний дворец времен Людовика XIV в том виде, какой был при основании завода в XVIII веке. Возле него стоят два круглых конических здания, в них в старину были стеклянные литейные хуты.

Французы с утра повели нас осматривать мастерские завода, работающего полным аллюром. Громадные корпусы, почерневшие от копоти, со свистом и шипением выпускали из себя струи белого пара, фонтаны искр и черные облака дыма; а из утробы этого чудовища разносился гул катающихся механизмов, стук молотов и шипение гидравлических прессов. Мы начали с литейной; там попали в момент, когда из огромного ковша (вагранки) ослепительно белой струей лилась расплавленная сталь в цилиндрическую форму. Застывшая болванка под гидравлическим прессом уплотняется, как тесто в руках пекаря, и впоследствии она будет основою пушки, или торпедным резервуаром для сжатого воздуха, или, наконец, корпусом фугасного снаряда. В следующем здании была бронепрокатная мастерская; там отлитые корабельные броневые плиты (до 12 дюймов толщиною) подвергались прокатке, и затем их закаливали, пуская на поверхность плиты струю холодной воды (секретный патентованный прием завода «Greusot»).

Затем осмотрели снарядную мастерскую. Предварительно отлитые стальные болванки (нагретые докрасна) из первоначальной формы цилиндра проходят постепенно ряд штамповальных станков, достигая в конце формы воронки, оставаясь в цельном виде. Этот способ штамповки снарядов принадлежит заводу «Greusot». Далее следовала обширная мастерская, где десятки сверлильных станков сверлили каналы для пушек (калибров от 4 до 14 дюймов, длиною в 52 калибра) и резервуары для мин. Затем идет целый ряд машинных мастерских, где изготовляются моторы и дизеля для подводных лодок. Здесь, между прочим, исполнялся в то время заказ нескольких парижских фирм на выделку 10000 автомобильных моторов. В рельсопрокатной мы попали на забавное зрелище: раскаленные рельсы, точно живые змеи, извиваясь, бегают по железному полу мастерской от станка к станку. К концу такой прогулки рельсы остывают и в потемневшем виде, готовые, изгоняются за ворота.

Второй день посвятили торпедным мастерским. Здесь идет сборка мин и пригонка частей друг к другу. Все пропускаются через калибры, дабы все части одной мины приходились к другой в случае порчи. У Уайтхеда в Фиуме этого не достигалось; там работа кустарная, и мелкие части одной мины не подходят к другой. Собранные начерно мины отсюда пересылаются в Harfleur для окончательной сборки и выверки. Для пристрелки они затем идут в Тулон. Такое путешествие по Франции мин, родившихся в «Greusot», крещенных на севере Франции и пристреливаемых на юге, весьма невыгодно для завода, и гг. Шнейдеры предполагают впоследствии на берегу Средиземного моря, возле места пристрелки, построить минную мастерскую, заменяющую Harfler’скую.

Три дня мы жили заводскою жизнью, обедая в общей столовой совместно с инженерным составом, и ночевали в номерах для приезжающих. Затем выехали в Тулон. К нашей компании на эту поездку присоединился морской агент в Париже капитан 1 ранга В.А. Карцов, впоследствии бывший Начальником Морского Училища. Как главная база французского флота Средиземного моря Тулон обладает обширным арсеналом, гаванью и просторным рейдом. Город имеет типичный характер, присущий всем военным портам Франции – как Шербург и Брест. Мы ежедневно отправлялись смотреть пристрелки мин на рейд Йерских островов, лежащий в 20-ти километрах к востоку от Тулона. Дорога проложена по обрывистому берегу по направлению к Ницце. По пути попадаются виллы, старые замки и курортные отели, утопающие в южной зелени, хотя был уже ноябрь.

В Иераме мы переезжали на искусственный островок («Lille de Maures» – «Остров Мавров»), где устроена пристрелочная станция. Мины «Greusot» давали обещанную скорость, но направление и глубину они держали не вполне точно. Недостаток представители завода объясняли неопытностью личного состава пристрелочной станции. Очевидно, завод «Greusot», имея большие заказы от французского флота, не гоняется за заказчиками, и потому его мастера не привыкли показывать товар лицом, как это делается на заводе Уайтхеда в Фиуме. Там сдатчики мин иностранцам – ловкие доки по этой части. Вообще во французской индустрии виден талант в замысле, но рядом с ним легкомысленная небрежность в осуществлении. У англичан и немцев, наоборот, педантичная аккуратность и добросовестное исполнение обещанного.

26 октября мы вернулись в Париж. Там побывал в Большой опере, в малых театрах и на Montmartr’e; заехал к российскому посланнику Извольскому, к некоторым членам посольства, к морскому агенту и в бюро Шнейдеров. Посетил Лувр, Булонский лес, церкви Notre Dame, Инвалидов и проч.

27 октября я выехал в Россию. Утром был в Кельне; здесь пересадка – час свободного времени, он дается пассажирам как бы нарочно, чтобы осмотреть Кельнский собор (он рядом с вокзалом). В Эйдкунене – на границе я взял билет через Лиду, чтобы повидать свою дочь Наталию. Там ее муж служил на новой Николаевской железной дороге, 3 ноября я представил министру отчет о результатах командировки и качествах мин завода «Greusot».

ДУМА И ФЛОТ

Осенью 1911 г. Дума, по наветам газетных борзописцев (Брут и Меньшиков из «Нового Времени»), предъявила несколько запросов министру, обвиняя его в том, что обещанные реформы были дутые – только по названию. Требовались опять жертвы и «омоложение» высших начальников. Но ведь высшие административные начальники были они сами: министр, его товарищ и два начальника – Главного и Генерального Штабов, все четыре адмирала не имели адмиральского ценза, так как ни один из них не командовал эскадрою. Только один министр был в чине вице-адмирала, а остальные трое – контр-адмиралы, и не по цензу, а лишь по занимаемой должности могли бы попасть в вице-адмиралы, и то лишь при наличии вакансий. И вот министр с приятелем своим, Начальником Главного Штаба, придумал такой маневр: бросить Думе кость – уволить в отставку трех вице-адмиралов, занимавших тоже «высшие должности», но технические (меня, Лилье и Успенского) и получивших чин за действительное командование эскадрами; тогда получатся три свободных вакансии – Дума получит новые три жертвы, и сами они попадут в незаслуженный чин, сидя спокойно в канцеляриях.

Но ведь по закону уволить без причины вице-адмиралов, да еще занимавших деятельные должности, нельзя. И вот я (и оба моих сверстника) получил от Начальника Главного Морского Штаба весьма любезное письмо; в нем в лестных выражениях перечислялись мои служебные заслуги и «высокополезная деятельность на пользу флота» как на мореходном, так и на техническом поприще. Ну а затем следовал совершенно неожиданный и нелогичный переход: «ввиду того, что следует мол и более молодым офицерам дать возможность двигаться вперед и проявлять свою деятельность, Морской министр предлагает Вам подать прошение на Высочайшее имя об увольнении от службы по причине ли болезни или по другой, угодной Вам причине».

Вот так сюрприз! Я чувствую себя совершенно крепким и здоровым и нахожусь в самом живом и продуктивном курсе своей специальной деятельности по вооружению флота новыми минами, подводными лодками, радиотелеграфией и проч., а мне ни с того ни с сего предлагают заболеть старческой дряхлостью и идти на покой! В конце письма Начальник Штаба позолотил пилюлю следующим эпилогом: «Морской министр за Вашу высокополезную службу на пользу флота будет всеподданнейше просить Государя об увеличении Вам пенсии до 5000 руб.» Государь, на мое несчастье, был тогда в Ливадии; будь он в Царском Селе, я бы мог или лично, или через Нилова доложить ему, что мое прошение вызвано таким предательским принуждением. Этого мне также не надо, так как я и сам за 180 месяцев плавания и долговременное командование судами выслужил около 5000 руб. пенсии и эмеритуры. Зачем же было командировать меня во Францию, если имелось в виду увольнять затем в отставку? Очевидно, у них этот проект назрел внезапно, и они еще воспользовались удобным моментом – отсутствием здесь Государя.

Адмирал Н.О. Эссен и депутат Государственной Думы А. И. Гучков на палубе крейсера «Рюрик». Июль 1911 г.

Я прошел в кабинет к Председателю адмиралу Лилье поделиться мыслями. У него я застал вице-адмирала Успенского. Оба они получили такие же письма и совещались о том, что предпринять? Мы были возмущены и решили прошений не подавать. Между тем весть об этих письмах быстро разошлась в морских кругах и возмутила всех. Все старые адмиралы (Верховский, Бирилев, Лавров, Скрыдлов, Вирениус, Пилкин и другие) говорили нам: «Не сдавайтесь. Если уже и этих молодых, полных силы и энергии адмиралов они гонят из службы, то кто же тогда станет управлять новым строящимся флотом?»

В это время в Адмиралтействе заседал Военно-Морской суд; разбиралось дело вице-адмирала Бострема, посадившего на мель всю Черноморскую эскадру у румынского порта Констанцы, куда он приходил для торжественного визита румынскому королю по поручению Царя. Эта позорная посадка на мель произошла на глазах собравшейся румынской публики, провожавшей эскадру дружественными овациями и криками ура!..

Сидя на этом суде, мне было обидно и грустно, что эта лихая эскадра, сданная мною только 2 года назад Бострему, за которую он (с Воеводским) получил на Царском смотру вице-адмиральский чин, – что эта эскадра так осрамилась! Про этот скандал писалось и в иностранных, и в русских газетах. Адмирал Бострем был признан виновным и отрешен от командования и подал в отставку. В том же году судили командира царской яхты «Штандарт» адмирала Чагина, флаг-капитана Е.В. адмирала Нилова и финляндского лоц-капитана за посадку на камень в шхерах яхты «Штандарт» со всей царской семьей, но финляндцы доказали, что камень острый, как игла, и никто о нем не знал.

Не получая наших прошений, Начальник Главного Морского Штаба начал тревожиться. Между тем Морскому министру вскоре пора было ехать в Ливадию на доклад с приказами к Государю, заготовляемыми в Главном Штабе к 6 декабря, где уже были внесены производство в вице-адмиралы самого Начальника Штаба и двух других и отставка «по прошениям» нас троих. Тогда Начальник Штаба сбросил маску и сам пришел к нам в Комитет (в том же здании Главного Адмиралтейства) с заготовленными как бы от нас прошениями, убеждая нас подписать их. Причем обещал, что, если мотивом прошения будет «по болезни» (они боялись, чтобы выражения «по домашним обстоятельствам» не вызвали у Государя подозрения: странно, что у трех молодых вице-адмиралов явились одновременно домашние обстоятельства?..), то министр дает слово выхлопотать у Государя особо увеличенную пенсию. Он ушел, оставив писаря с прошениями.

«А ну их к черту!» – решили мы. Сопротивляться дальше не стоит. К тому же недавно вышел закон, что если адмирал не желает добровольно сам подать в отставку, то он остается на службе «за штатом» с окладом жалования 3000 рублей в год, т. е. значительно меньше пенсии. Но в то время мы все уже получили приглашения поступить на службу на частные заводы: я – к «Русскому Обществу изготовления снарядов и мин» (бывший Парвияйнен), Лилье – к «Сименссу и Гальске», а Успенский – куда-то в провинцию.

6 декабря Высочайшим приказом я и оба моих сверстника были уволены в отставку по болезни с пенсией и эмеритурой в 5000 рублей в год. С 1 января я числился в «Русском Обществе изготовления снарядов» в качестве технического консультанта по минной специальности. Завод получал заказы на выделку мин заграждения, шаровых с якорями и дрейфующих, и аппаратов для мин Уайтхеда. В чертежной завода составлялись проекты, а в опытном бассейне испытывались изготовленные приборы. Технической частью завода руководил инженер Б.Г. Харитонович.

Мне как консультанту требовалось приезжать на завод лишь в те дни, когда производились испытания наших новых приборов, или на консультацию в чертежную. Поэтому весну и лето я прожил с семьею в Гатчине, а осенью мы решили переехать в Петербург. Я нанял квартиру на Каменноостровском проспекте, вблизи Каменного острова, в здоровой местности, окруженной парками и садами; и мне на завод было близко: через Ботанический сад к берегу Малой Невы, а там на ялике прямо к заводу.

В этом году на петербургском горизонте, вернее, на горизонте царской резиденции появился «старец» Григорий Ефимович Распутин, ставший впоследствии виновником роковых событий в истории крушения государственного порядка России. Я бы не упоминал здесь о распутинской эпопее, не входящей в программу моих мемуаров, но этот злой гений царской семьи был главным источником развала и деморализации придворных кругов и тогдашнего правительства.

В то время царская семья была удручена болезнью молодого восьмилетнего Наследника, страдавшего кровотечением из паховой раны; у мальчика одна ножка была подвернута, и он хромал. Медицина была бессильна, и горю родителей не было предела. В Петербург в то время приезжал из Тобольска вызванный в Синод архиерей Варнава – человек некультурный и с темным прошлым. Он рассказывал в кругах духовенства, что в Тобольске проживает благочестивый «старец», имевший чудодейственную силу исцелять больных. Он пользовался такой же репутацией исцелителя, как и в свое время отец Иоанн Кронштадтский.

Попав ко двору, Распутин в детской Наследника разыгрывал сцены усердного молителя, приобрел доверие мальчика, а матери его внушил веру в скорое исцеление. Появление Распутина в Царском Селе совпало с периодом болезни мальчика, когда кровеносные сосуды должны были постепенно окрепнуть и действием жизненной силы вскоре прийти в норму. Об этом консилиум врачей докладывал родителям, но царской семье хотелось верить в чудо, а не врачам. Действительно, в течение нескольких месяцев ножка у мальчика выпрямлялась, и он перестал хромать. Мальчик ожил, ему разрешено было играть, бегать, кататься верхом на пони и на велосипеде. Это обстоятельство ускорило его физическое развитие, и радости родителей не было конца. Распутин торжествовал. Он стал своим человеком в царской семье. На него посыпались щедрые милости; Императрица почитала его как чудотворца, а Вырубова и с нею несколько придворных психопаток питали к нему нечто вроде религиозного поклонения, смешанного с половым экстазом (примеры подобной болезни описаны в известном сочинении французского психопатолога Шарко).

Ему наняли от Двора барскую квартиру на Гороховой улице, приставив для его охраны несколько агентов сыскного отделения. Секретарем его и ментором был еврей Арон Симанович. Он оказывал протекцию перед Императрицей, и мало-помалу к нему потянулись разные карьеристы, неудачники и даже сановники. Дошло до того, что по его протекции назначались и отставлялись от службы министры (Протопопов, Штюрмер – его протеже).

Летом в присутствии Царя происходили юбилейные торжества в селе Бородино: праздновалось 100-летие Бородинского сражения.

Возвращаясь к событиям 1911 г., я должен упомянуть, что после празднования 200-летия Полтавского боя из Полтавы весь двор отправился в Киев, где производились военные маневры и торжества. Здесь во время парадного спектакля в Большом театре, в присутствии царской семьи был убит премьер-министр П.А. Столыпин. Член революционного комитета, состоя в то же время на службе в качестве секретного агента охранки, присяжный поверенный Мордю Багров во время антракта подошел к Столыпину, стоявшему у 1-го ряда кресел, и двумя выстрелами в упор стремительно ранил министра, умершего на следующий день. Это был один из самых энергичных и способнейших правителей. Он умел держать в руках Государственную Думу, не боялся и не вилял перед левыми партиями; смело и откровенно обвинял их в сношениях с подпольными революционными элементами и не остановился перед роспуском 2-й Думы, когда обнаружилось, что некоторые левые депутаты принимали участие в заговоре произвести переворот. С Государственным Советом он также не церемонился; это был «Бисмарк» на русской почве. Начальнику царской охраны в Киеве жандармскому генералу Курлову ставилось в упрек за доверие, оказанное подозрительному агенту в таком серьезном месте, где были собраны вся царская фамилия и высшие правительственные лица.

САМОУБИЙСТВО АДМИРАЛА ЧАГИНА

Убийство Столыпина отрезвило русское общество, оно как бы опомнилось, почуяв в воздухе запах революционного пожара, который все еще тлел с 1905 года. Общество поправело, а за ним и в Государственной Думе правые партии получили перевес. Но подпольная работа то здесь, то там прорывалась наружу. Невинною жертвою такой работы пал общий любимец флота – молодой, изящный, симпатичный адмирал И.И. Чагин. В Цусимском сражении он командовал быстроходною яхтою «Алмаз» и утром 15 мая оказался в отряде Небогатова, окруженном японской эскадрой. Пока тот вел переговоры о сдаче с адмиралом Того, Чагин дал полный ход, вырвался из круга и пришел во Владивосток невредимым. Он командовал царской яхтой «Штандарт», имел орден Святого Георгия за Цусимский бой и носил свитский аксельбант. В Царском Селе в семейном кругу Царя был принят запросто, как близкий к семье человек. Был холост, отличный моряк и знал языки.

Казалось, счастье его баловало, а потому его самоубийство, как громом, нас всех поразило. Чагин был найден в своей квартире мертвый с разлетевшейся головой – выстрел был сделан водою, с очевидною целью, чтобы не остаться раненым. Явившиеся утром полицейские власти застали на лестнице у входа в квартиру девушку в полузабытьи от горя. Следствием было выяснено, что эта молодая дама, находясь у него ночью, открыла ему тайну, что у него на «Штандарте», зимовавшем на Неве, в судовой канцелярии печатались на машине революционные прокламации и на бланках царской яхты со штемпелем «Штандарт» распространялись по Петербургу. Пораженный этим открытием, Чагин не мог перенести такого скандала и тогда же ночью, отпустив свою даму, зарядил винтовку и, налив ее водой (для верности), выстрелил себе в рот. Голова разлетелась вдребезги, оставив на стене брызги мозгов и крови. Один из судовых писарей гвардейского экипажа – нижний чин – был увлечен барышней, состоявшей в революционном комитете. Она же будто была близка и к Чагину. Из ревности к ней дама, найденная на лестнице, донесла на нее Чагину.

На панихиде гроб был покрыт андреевским флагом и на подушке на месте головы лежал один платок. Факты, обнаруженные следствием, держались в строгом секрете.

ВОЗРОЖДЕНИЕ ФЛОТА

Осенью Дума утвердила законопроект дополнительной программы постройки флота, составленной Морским Генеральным Штабом по соглашению с союзной Францией. Требовалось построить (сверх 4-х уже строящихся дредноутов) 3 сверхдредноута, 8 крейсеров, 32 миноносца (истребителя), 8 подводных лодок, несколько заградителей и других мелких судов для Балтийского моря. Для Черного моря была особая программа. На казенных верфях были заложены 3 сверхдредноута, а на постройку остальных судов были вызваны на конкурс заводы: Путиловский, «Ноб-Лесснер», Металлический и наш Первияйнен. Наш завод получил заказ на 2 крейсера, 6 миноносцев и плавучий железный док в 40000 тонн. Для исполнения заказа наше правление закупило в Ревеле территорию полуострова Цигель-Копель и приступило к постройке на нем целого порта с эллингами, мастерскими, гаванью, молами и железною дорогою, соединенную с городской железнодорожной станцией. Составилось новое акционерное «Русско-Балтийское судостроительное общество». Директором-распорядителем был избран инженер К.М. Соколовский, директором правления – я, оставаясь консультантом у Парвияйнена.