Текст книги "Пятьдесят лет в Российском императорском флоте"

Автор книги: Генрих Цывинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 31 страниц)

Я обещал ему принять под опеку его молодую жену в дальнейшем пути до возвращения в Россию. Часам к 11 поезд пришел в Варнемюнде. На морском берегу – небольшой деревянный вокзал; в буфете на прилавке виднелись аппетитные бутерброды и пиво, но нас туда не пустили, объявив, что и своим едва хватает. Комендант заявил, что сообщение с Данией прекращено, последний пароход (на нем уехали наши дамы) ушел туда сегодня в полдень «и вы, „Russische Schweine“, можете тут и подыхать!».

Пассажиры, усталые, в совершенной апатии, улеглись на берегу на свои чемоданы. Несколько людей, более энергичных, и в том числе Свентицкий, стали хлопотать о разрешении нанять частный пароход. Окружной комендант по телеграфу прислал разрешение; пароход был нанят, и около 3 часов ночи мы с величайшей радостью отплыли. В 6 часов утра прибыли на датский берег у маяка «Gieser» и поездом уехали в Копенгаген. На перроне встретила нас графиня, поджидавшая мужа; она выходила навстречу ко всем поездам, приходившим из Германии с тысячами беженцев. Увидев меня одного, она расплакалась; я старался внушить ей надежду на возможное прибытие графа на одном из следующих поездов.

У русского консульства шумела на улице тысячная толпа русских беженцев, добиваясь билетов на поезд в Россию, а моих дам с графиней приютил вчера на ночлег посольский священник. Выразив семье доброго священника благодарность за участие и приют, мы в тот же вечер отправились на пароходе в Мальме; там переночевали в квартире подхватившего нас на вокзале какого-то шведа, уехали в Стокгольм; туда прибыли вечером. Там разыскали военно-морского агента капитана 2 ранга Сташевского, он помог нам найти ночью приют в комфортабельной гостинице «Hotel Anglais».

Наша молодая графиня ходила к каждому поезду. Но ожидания ее были напрасны. Наши уговоры ехать с нами дальше успеха не имели. Тут она случайно встретила брата своего мужа и вместе с ним осталась в Стокгольме. Здесь русское посольство по целым дням осаждалось русскими беженцами, добивавшимися проезда в Россию. Но путь туда шел на север через всю Швецию, до границы Финляндии (р. Торнио), и шведское правительство, объявив у себя мобилизацию, не имело достаточного подвижного состава, чтобы перевезти сотни тысяч русских беженцев.

В толпе у посольства приходилось встречать массу петербургских сановников, семейных и одиноких, уезжавших обыкновенно на летний сезон в немецкие и австрийские курорты. Все добивались получить билеты на эвакуационные поезда, которых было только два в сутки. В числе первых пассажиров проехали через Стокгольм Императрица Мария Федоровна, Великий Князь Константин Константинович с женой, Великий Князь Михаил Алексеевич, российское посольство из Берлина и все русские миссии германских государств.

Имея в виду, что в Торнио придется ночевать в лесу, и, может быть, несколько дней, мы накупили здесь теплых вещей и вообще собирались, готовясь к долгому путешествию. Но в гостинице было так уютно и так приятно отдохнуть после скитаний по враждебной Германии, что мы, признаться, не очень назойливо добивались в посольстве билетов.

На городских улицах, переполненных беженцами, было большое оживление: публика толпилась у витрин редакций, выставлявших телеграммы, приходившие с театров войны. В те дни германская армия стремительным потоком ринулась на Францию через нейтральную Бельгию; Льеж, Антверпен, Брюссель были уже взяты, и бельгийская армия, предводимая самим королем Альбертом, оставила Бельгию и отступила в северную Францию. По плану германского штаба, немецкая армия с момента начала войны стремительным ударом бросается на Францию и через 2 недели берет Париж, а затем, повернув на Восток, сосредоточивает все силы тройственного союза для удара на Россию, в которой мобилизация проходит очень медленно вследствие больших расстояний и небольшого числа железнодорожных путей. Германский план рассчитывал на полный успех, разбивая по частям Францию и Россию. Он был уверен в нейтралитете Англии и союзе Италии. Но тут-то он и обманулся.

На 4-й или 5-й день войны Англия внезапно объявила войну Германии (предлог – нарушение нейтралитета Бельгии), а Италия отказалась от тройственного союза и бросила свою армию к границам Австрии. Это для Германии было тяжелым ударом. Русская армия бросилась на Восточную Пруссию и брала один город за другим, имевшие только небольшие гарнизоны; пришлось часть немецкой армии отвлечь на восток. Дела Германии были в то время неважны. Читая в Стокгольме эти известия, мы и все русские беженцы воспряли духом и рассчитывали на близкий конец войны, но не в пользу Германии, как она рассчитывала, а во славу наших союзников. Главнокомандующим германскими военными силами был решительный, энергичный генерал Гинденбург, начальником штаба князь Людендорф, а император Вильгельм руководил всем планом войны; он неутомимо метался по всей Германии, появляясь то на западном, то на восточном фронте. В немецких журналах он изображался несущимся на автомобиле с молниеносной быстротой в сером плаще и походной каске. Он значительно поседел, и его усы, стоящие обычно дерзновенно кверху, теперь в беспорядке опустились книзу.

В Стокгольме я встретил Эмиля Шпана (брат нашего Шпана, председателя правления заводов, где я служил); он с молодой женой возвращался в Петербург из Берлина, где у него с известным Герцем был оптический завод. Момент объявления войны застал его на пути (в Копенгагене), и он не решался, куда ему ехать: в Петербурге остались его маленькие дети, но там его арестуют как германского подданного; ехать в Берлин – там его мгновенно заберут в армию. Живя с нами в одном отеле и совещаясь со мной, как ему быть, он решил ожидать здесь на нейтральной территории до выяснения обстоятельств войны, полагая, что через 2 недели (как многим тогда казалось) война должна окончиться. Узнав, что наш багаж застрял в Берлине, он предложил мне свои услуги – принять его и оставить на хранение на заводе Герца, а после войны отвезти в Петербург.

Прошло уже дней 7 от начала войны, и нам пора было ехать домой. Там ведь остался сын Жорж, теперь уже мичман, и несомненно, что он назначен на корабль действующего флота. Случай меня избавил от долгого пути через Торнио: я встретил в «Grand Hotel’e» Эммануила Нобеля, и он мне предложил поехать на своем пароходе, отправлявшемся завтра из Стокгольма прямо в Рауму на финляндском берегу, возле Або. Я с благодарностью принял предложение, и на следующий день мы получили места на весьма приличном пароходе. Там набралось до 100 пассажиров, знакомых Нобелю петербургских сановников. На ночь пароход встал на якорь в стокгольмских шхерах. На утро с рассветом шведский морской лейтенант провел нас по минному заграждению. По общему международному праву, Швеция, объявив нейтралитет, оградила минами свои берега, дабы не давать в них укрываться военным судам воюющих держав.

Теперь нам предстояло проскочить поперек Ботнического залива до финляндского берега и не попасться немецкому крейсеру. Поэтому в помощь шведскому капитану на мостике собрались пассажиры из наиболее зорких с биноклями в руках, тут были сам Нобель, граф Берг (в 1905 г. он был у меня на «Славе» в Гельсингфорсе вместе с князем Оболенским читал манифест) – финляндский министр путей сообщения, известный коммерсант Ст. Елисеев, два-три финляндских яхтсмена, знакомых хорошо с финляндскими шхерами, и я. День был ясный, теплый, в море было тихо, и наше плавание напоминало скорее приятный пикник, чем довольно рискованное предприятие. На пароходе нас кормили прекрасно, чистенькие шведские freken’ы очень заботливо нас угощали.

С восходом солнца мы подошли к финляндским шхерам. Там с плавучего маяка выехал к нам навстречу военный лоцман с минным кондуктором и повел нас по минному заграждению, поставленному поперек фарватера. К вечеру мы ошвартовались к пристани Раума. Тут уже стоял финляндский поезд, вызванный телеграммой Берга. В Петербург прибыли поздно вечером 30 июля. Дома я нашел телеграмму и две открытки от Жоржа, он с юношеским восторгом сообщал, что произведен в мичмана и уже принимал участие в боевых операциях на своем крейсере «Паллада» при охране минных заграждений у входа в Финский залив. Минное заграждение было поставлено между Ганге и островом Даго для защиты входа в Финский залив; 4 крейсера: «Паллада», «Баян», «Макаров» и «Олег» охраняли поочередно это заграждение. Базою их был Ревель, туда ходили возобновлять запасы. Я решил при первой возможности поехать в Ревель, чтобы его повидать. В правлениях наших заводов работа кипела: сыпались заказы на выделку снарядов, мин, аэропланных бомб от артиллерийского и от морского ведомств. Мне предстояли вскоре командировки за разными материалами для наших заводов: в Ревель, Харьков – за углем, Юзовку, в Архангельск – за снарядами от Крезо из Франции.

В Петербурге во дворцах формировались дамские комитеты помощи раненым, во главе их становились жены министров, великие княгини и сама Царица. В Красном Кресте мобилизовались санитарные поезда, и предложений в сестры милосердия было значительно больше спроса на них. Многие офицерские жены предлагали свои услуги, надеясь попасть в тот район, куда двигался полк мужа. Почти все правительственные учреждения, высшие школы, многие заводы, фабрики и частные торговые фирмы открывали лазареты для раненых воинов. Наши заводы открыли сообща богатый лазарет в доме Утина на Конногвардейском бульваре на 50 офицеров. Наши дамы там дежурили, а дочери директоров были сестрами милосердия; ординатором был приглашен известный хирург доктор Оппель. Моя дочь Ольга, прослушав курсы сестер милосердия, поступила вначале в наш офицерский лазарет на Конногвардейском бульваре, а затем вскоре перешла в лазарет при Институте путей сообщения и там дежурила около двух лет.

На нашем Ревельском заводе спешно достраивались миноносцы, на них устанавливались минные аппараты. В связи с этой установкой явилась надобность в решении некоторых технических вопросов. Я воспользовался этим и уехал в Ревель, рассчитывая заодно дождаться там прихода «Паллады» и повидать Жоржа. Я взял с собой целую корзину офицерской обмундировки, прибавив туда комплект резиновых и теплых вещей для осеннего крейсерства. Жена приложила туда от себя спасательный пробковый жилет, какие вешают обыкновенно в каютах пассажирских пароходов для спасения на случай аварии в море. Но ни один морской офицер не допустит в свою каюту такого пояса из самолюбия, считая это малодушием. На военных судах поясами снабжаются только спасательные катера. Я ее отговаривал, но она, по своей материнской нежности, настояла на посылке сыну этого подарка.

Узнав на заводе, что в этот день крейсер «Паллада» пришел с моря и стоит на рейде, я с сигнальной мачты вызвал Жоржа на берег. Вскоре пришел катер с «Паллады» с Жоржем. Я крепко обнял его, поздравил и был очень рад видеть его бодрым и веселым. Он с радостным оживлением рассказывал о стычках «Паллады» с немецкими крейсерами. Проехав на наш завод, мы с ним позавтракали в заводской столовой, потом обошли по эллингам и строящимся судам. Затем на автомобиле прокатились по Екатериненталю, заехав к фотографу; он снялся, потом обедали в Морском собрании. Вернувшись, я ему передал корзину с вещами; он все осмотрел и был очень доволен, меховая тужурка и резиновый дождевой шлем ему особенно понравились.

Увидев на дне корзины спасательный пояс, он с удивлением молча взглянул на меня – как мог я, старый моряк, привезти ему такую позорную вещь?! Но узнав, что это от матери, он, точно в смутном предчувствии, с грустью посмотрел на пояс и, взяв его бережно в руки, положил в пустой шкаф, стоявший в этой комнате (когда после взрыва «Паллады» я приезжал осенью в Ревель и останавливался в той же комнате, а затем еще приезжал несколько раз, то пояс все еще лежал на дне того же шкафа). Под вечер я в автомобиле отвез его в гавань. Я с ним сердечно простился, обнял, перекрестил. И больше его не видел… Через месяц крейсер «Паллада» был взорван и он с ним погиб… Мне тяжело описывать этот новый удар, постигший нашу семью. Но гибель «Паллады» относится к анналам родного мне флота, и я не могу в своих мемуарах пропустить это печальное событие.

ГИБЕЛЬ КРЕЙСЕРА «ПАЛЛАДА»

Как сейчас помню, в понедельник 29 сентября, утром, одеваясь в своем кабинете, я услышал из столовой внезапный вопль и горькое рыдание жены. Прибежав в столовую, я застал там жену со свежим номером газеты в руках, опустившихся бессильно на колени; из глаз ее лились горькие слезы. Взяв у нее номер, я прочел телеграмму: «Ревель 28 сентября. Сегодня в 14 ч 15 мин по полудни крейсер „Паллада“, взорванный немецкой миной, погиб со всею командою и офицерами»…

О Боже! и второй сын, этот милый мальчик, погиб бесследно, как и старший, на утонувшем корабле… Сердце разрывалось от отчаянья и горя, и утешать друг друга нам было нечем. Дома мы были только вдвоем с женой; дочь Ольга была в то время, кажется, в отъезде, она гостила в Брянске у сестры Наташи.

Но, как утопающий за соломенку хватается, так и у меня блеснул слабый луч надежды: авось с «Паллады» кто-нибудь спасся, и я поехал в Морской Генеральный Штаб узнать подробности катастрофы. Там встретил меня адмирал Русин (в 1905 году плавал у меня на Балтийской эскадре, командуя «Славой») и, угадав, зачем я приехал, обнял меня и стал утешать. Он лично знал моего Жоржа, когда тот, еще мальчиком, приезжал ко мне в 1905 году на «Славу», а потом 6 лет в Морском Училище адмирал Русин, будучи директором, опекал Жоржа из дружбы ко мне. Он дал мне прочесть экстренное донесение командира крейсера «Баян», бывшего с «Палладой» в совместном крейсерстве. Оно гласило: «Сегодня (28 сентября), в полдень, по сдаче дежурства крейсерам „Макаров“ и „Рюрик“, „Паллада“ (командир капитан 1 ранга Магнус; он как старший шел головным) и „Баян“ в сопровождении двух миноносцев отправились в свою базу, в Гельсингфорс, за возобновлением запасов. Ход был 15 узлов, „Баян“ шел сзади в расстоянии 7 кабельтовых. Время было послеобеденное, и команда отдыхала, лежа у своих орудий. Миноносцы за ненадобностью были отпущены и ушли вперед. В море было ясно и тихо.

В 1 ч 15 мин дня я, находясь на мостике в рубке, услышал впереди себя потрясающий двойной взрыв, и подбежав к краю мостика, увидел впереди высокий черный столб воды и дыму на месте, где был корпус „Паллады“, и когда столб упал, то на поверхности моря пенилась вода от выходивших пузырей пара и дыму. Ни плавающих людей, ни обломков на воде уже не было. От момента взрыва до моего подхода к этому месту прошло не более двух минут. В этот момент я увидел у себя за кормой пузырный след проскочившей мины Уайтхеда. Я сделал залп из всех орудий по тому месту, откуда шел выстрел, полагая нахождение там подводной лодки. Наши миноносцы, услышав взрыв, вернулись сюда, но подбирать им было нечего, так как от „Паллады“ не было остатков».

Такое молниеносное разрушение корабля без остатков представляет исключительный случай. Его можно объяснить лишь случайностью, что мина взорвалась под минным или пороховым погребом и произвела детонацию взрывчатых запасов, да еще и котлов с высоким давлением пара. Из наших минных опытов и из японской войны известно, что корабль, получив минную пробоину, способен долго еще бороться. Например, «Петропавловск» только через 17 минут опрокинулся и затонул. Затем наши суда в ночь после Цусимкого боя, подорванные минами, долго держались на воде, и на некоторых судах почти все команды были спасены на шлюпках,

Этот рапорт отнял последнюю слабую надежду на чье-либо спасение. Я из Штаба вернулся домой… Жена в передней ждала меня, в ее прекрасных больших глазах стояли две капли невысохших слез; луч слабой надежды блеснул в ее печальном трепетном взгляде, которым она молча вопрошала меня. Но этот луч мгновенно погас и сменился взрывом горького отчаяния, когда она прочла в моих глазах выражение безвыходного горя…

Мичман Г. Г. Цывинский

Бедный мальчик! Он не испытал еще радостей жизни и со школьной скамьи прямо попал в бой.

Нет над его прахом ни креста, ни могилы; от него остался лишь фотографический снимок, случайно снятый в Ревеле. Меня до сих пор мучает совесть, что мы так мало его баловали. Он всегда оставался на втором плане, так как его юность протекала в то время, когда я был отвлекаем революцией 1905–1906 года, бунтами на судах и эскадрах, черноморской службой и целым рядом важных дел и служебных поручений, беспрерывно следуемых одно за другим.

На следующий день в Адмиралтейском соборе была панихида по погибшим на крейсере «Паллада», то была первая жертва в эту войну. Собор был переполнен: тут были высшие представители флота, адмиралы, и многие с женами, Морской министр, родные погибших, от Царя депутатом приехал адмирал Нилов, великие князья Александр Михайлович и Кирилл Владимирович и много военных и морских чинов. Нам с женой выражали все сочувствие, но эти слова утешения не могли, конечно, успокоить наших раздерганных нервов. Адмиральша Макарова приехала к нам на дом. В Ревеле я нашел две открытки, посланные сыном за несколько дней до взрыва «Паллады». Он в них сообщал о перестрелке с немецкими судами. Я заехал к фотографу взять его снимки. Хозяйка ателье, она же ретушерка, очень сочувственно отнеслась к моему горю и обещала постараться выполнить хорошо увеличенный портрет. Портрет был исполнен артистически – наш милый Гога вышел, точно живой, с оттенком грусти в больших красивых глазах. Я заказал массивную черную раму с серебрянной веткой. И таких два портрета остались у нас дома от обоих погибших сыновей…

В октябре Турция скинула маску и открыто приняла участие в войне в союзе с Германией, закрыла Босфор и Дарданеллы, в которых хозяйничали немцы во главе с Гольц-пашей, Россия потеряла все пути морского сообщения со своими западными союзниками, теперь остался только один Архангельск. Все боевые припасы шли к нам через Архангельск. Наш завод «Парвияйнен», связанный с заводом «Greusot», получал оттуда сталь для снарядов. Мне было поручено вести дела транспорта в Управлении военных сообщений. Я имел знакомства и успешно доставал целые маршрутные поезда, как из Архангельска, так равно и из Харькова, откуда получался уголь для всех заводов, работающих на оборону. Таких заводов в одном Петербургском районе несколько сот, поэтому можно себе представить, сколько было конкурентов на вагоны. Наш завод еще имел возможность получать снарядную сталь из Швейцарии потому, что наш директор-распорядитель фин О.О. Брунстрем имел хорошие связи со шведскими металлургическими заводами.

27 октября пришел в Архангельск пароход из Бордо и привез нам несколько тысяч стальных болванок от «Greusot», каждая по 60 пудов весу, и я отправился в Архангельск.

Здесь я хочу обратить внимание, в какое критическое положение попала Россия благодаря закрытию обоих морей и слабому развитию внутренних путей сообщения. Имея фронт длиною в 2000 с лишком верст с 5-миллионной армией, вооруженной скорострельной артиллерией и пулеметами, расходовавшими миллионы снарядов и пуль, нужно было питать его собственными средствами страны, а этих средств было очень мало. Донецким углем до войны снабжались только Черноморский флот и металлургические заводы юга России, а весь Балтийский флот и заводы северного района питались английским углем (а Московский район работал частью на нефти и частью на донецком угле).

Всем было известно, что Германия готовится к войне на оба фронта, о ее плане войны писалось в военных журналах, заграничных и русских. Все державы Европы старались от нее не отстать, Германия выжидала только удобного случая, чтобы начать войну. Одна лишь Россия, по всегдашней беспечности, была и теперь не готова к войне, Исключение из этой общей российской беспечности составлял адмирал Макаров, погибший, к несчастью, в Артуре в 1904 г; у него в рабочем кабинете крупными буквами стоял плакат «Помни войну!», и он всею своею деятельностью держался этого лозунга.

Так было перед всеми последними войнами: японской, турецкой и крымской. И вот теперь, когда наши западные союзники посылали нам в помощь боевые припасы, то все это шло в один только Архангельск, закрытый полгода льдами, а из Архангельска далее, до самой Вологды, шел один только путь – узкоколейная старая дорога (с разбитым подвижным составом), построенная когда-то на свой страх и риск Мамонтовым для подвоза к московскому рынку рыбных продуктов из Белого моря. Драгоценные военные грузы приходилось перегружать в Вологде на ширококолейные пути. Только на второй год войны, когда русской армии пришлось очень круто, тогда догадались строить новую дорогу к незамерзающему Мурману. Постройку вели инженеры Горячковский, Трегубов, Истомин и мой зять В.Н. Дмитриев, вызванные из Сибири, где они строили Средне-Амурскую дорогу. Постройка шла наспех: по снежным пустыням, по тундрам прокладывались рельсы, местами прямо на снег. Из Петербурга путь шел на Петрозаводск, на Кемь и Кандалакшу (у берега Белого моря), затем на Дальний Север к устью реки Колы; там и был Мурман – незамерзающий порт (благодаря Гольфстриму).

В широком устье Северной Двины, на правом берегу, расположен г. Архангельск и порт с пристанями и пакгаузами, куда с пришедших судов выгружаются грузы, а вокзал железной дороги, по какому-то капризу, построен на левом берегу с мелким песчаным пляжем, куда большие суда приставать не могут. И вот грузы приходится с городского берега вторично перегружать на мелкие шаланды и тащить их за три мили к вокзалу, и там бросить их на песчаный берег без пристаней. Движению шаланд мешал ледоход, шедший в то время уже по реке. За ночь река замерзала, и на утро ледоколы ломали лед.

Такое «остроумное» устройство имел единственный для всей России порт. Пароходов прибывало много, шаланд и буксиров было очень мало. Иностранные пароходы, боясь замерзнуть и остаться здесь до весны, наперебой друг у друга перехватывали шаланды; тут суетились агенты транспортных контор, представители военных управлений и бесчисленных заводов, работавших на оборону. На пристанях была толкотня, точно на базаре. Тут суетились даже агенты шоколадных фабрик «Ж. Бормана» и «Конради»; для них прибыл транспорт с какао, и им удалось тоже получить наряд на вагоны. Управление военных сообщений давало наряды на вагоны только заводам, работающим на оборону. Тогда многие частные фабрики, и в том числе даже шоколадные, «Ж. Бормана» и «Конради», открыли у себя небольшие мастерские для обделки снарядов, и это давало им право на получение вагонов.

Вот какую картину я застал в Архангельске, когда прибыл туда получить сталь. У пристани стоял военный транспорт «Бакан» с командиром порта, молодым, энергичным капитаном 1 ранга Ивановским; здесь, в небольшой каюте, была его канцелярия. Только благодаря неутомимой энергии этого дельного офицера при столь бестолковом состоянии порта переотправка грузов шла довольно успешно.

Через 3 недели весь груз французской стали был доставлен на наш завод. Правления заводов «Русско-Балтийского судостроительного общества» и «Барановского» предложили мне взять на себя и у них обязанности «толкача». И с тех пор в течение трех лет войны я путешествовал по России и Финляндии.

Дома я застал жену в глубоком трауре, а дочь Ольга работала добровольною сестрою милосердия в лазарете Института путей сообщения.

В декабре по Петербургу ходили тревожные слухи, что положение русской армии стало критическим: отступление по всему фронту в западной Польше до реки Вислы с отдачей немцам Лодзи с его богатым промышленным районом, а это вынудило к отступлению левого крыла русских войск, успешно наступавших в Западной Галиции и Силезии. Потери в людях были колоссальны, и все эти жертвы пошли насмарку. Русская артиллерия израсходовала весь запас снарядов, а у пехоты не доставало винтовок. Арсеналы были пусты. Ежедневный расход снарядов 45000, а наши заводы могли подавать едва 13000 в день. Дан был заказ Японии и Америке на 1000000 винтовок, но когда это будет? Всем заводам, в том числе и нашим, были выданы авансы на усиление выпуска снарядов до максимума. В Донецком бассейне добыча угля и выделка металла пошла с большим подъемом. Промышленные районы юга России, Петербургский и Московский принялись дружно работать на оборону.

Но при Дворе камарилья Императрицы нашептывала Царю, что пора прекратить войну, чтобы этим путем спасти престол. Царь колебался, но в манифесте провозгласил лозунг: «войну до полной победы и разгрома Германии». Этот же лозунг повторялся теперь всей русской прессой и обществом, но с непритворным патриотизмом. Во главе русского правительства стоял престарелый бюрократ Горемыкин, а военным министром – старый генерал Сухомлинов, прославившийся перед войной скандальной историей отбития чужой жены от живого мужа, не давшего ей развода.

Невесело встретило русское общество новый 1915 год. Армия без снарядов отступала по всему фронту. Великий Князь Николай Николаевич нервничал и требовал снаряжения, а за спиною Царя стояло правительство из недостойных лиц: Распутин, Горемыкин, Протопопов и Сухомлинов. В Государственной Думе, в Совете и во всем русском обществе явно высказывалось недовольство правительством и всей вообще внутренней политикой. Разоблачение измены жандармского полковника Мясоедова, приятеля Сухомлинова, приговоренного судом к повешению, вызвало в русском обществе всеобщее негодование. Жена Мясоедова, приятельница жены Сухомлинова, еще перед войной была подкуплена немцами, и во время разгрома армии Самсонова ее муж передавал сведения о движениях русской армии.

Январь и февраль я занимался в Петербурге на «снарядном» заводе «Русское Общество изготовления снарядов» опытами с приборами для плавучих мин. Это те же шаровые мины, но без якорей. Их предполагалось набрасывать ночью с миноносцев в открытом море на пути следования неприятельской эскадры. Они должны были автоматически держаться на заданной глубине и после 2-3-х часов утонуть, дабы не вредить своим судам. Приборы глубины были очень чувствительны и деликатны, поэтому над ними пришлось изрядно поработать в заводском опытном чане. Несколько тысяч таких мин весною отправили в Черное море.

В марте в Харькове прошел съезд горнопромышленников Юга и России, которому предстояло наладить планомерную отправку вагонов угля с Донецкого бассейна на все заводы (около 400), работающие на оборону. Составлялась таблица ежедневной отправки по 2–3 вагона в день – беспрерывно на каждый завод.

Эта сизифова работа производилась в течение двух недель представителями заводов. Я был делегатом наших трех заводов. По окончании работ я объехал рудники Юзово, Рудченково, Мандрыкино, Кутейниково и Мушкетово, с которых наши заводы получали уголь. Между Харьковом и Ростовом, в районе Бахмута и Луганска, на безграничном горизонте зеленой степи с промежутками в несколько верст высятся исполинские пирамиды отбросов горной породы, вычерпанной из недр земли, и возле них вышки рудниковых строений. Сетью железных дорог, как паутиной, опутаны сотни станций. Через них проходят две магистрали: одна на Ростов, другая в порт на берегу Азовского моря Мариуполь, откуда на пароходах вывозится уголь для Черноморского флота.

Взаимные сношения между рудниками производятся на лошадях целиком по степи. Сильные степные лошади, запряженные в парные коляски, легко бегут по чернозему. Глубина рудников и размеры их подземных лабиринтов зависят от возраста самого рудника. В рудниках, существующих 50 лет и более, коридоры пролегают на глубине до 200 саженей. В больших рудниках сотни лошадей протаскивают по рельсам кабинки с углем. Наверх уголь вытаскивается проволочными канатами – где по наклонным дорогам, а где вертикально элеваторами. Воздух в подземелье освежается механическими вентиляторами, приводимыми в движение моторами, находящимися на поверхности земли. Вода подпочвенная, накопляющаяся в подземелье, беспрерывно выкачивается электрическими помпами. У штейгеров имеются ручные фонари с проволочной сеткой, предохраняющей от взрыва угольной пыли. Но общее освещение коридоров производится электрическими лампами с предохранительными сетками. Спуск и подъем людей производится элеваторами в висячих кабинах. На рудниках я встречал всюду приветливость и гостеприимство.

К Пасхе вернулся в Петроград.

В исторической жизни России за это лето случилось много важных событий, чреватых последствиями. Я их упомяну лишь вкратце:

12 апреля. Грандиозный взрыв с пожаром на Охтинских пороховых заводах. Виновных поджога не обнаружено. Было несомненно, что это работа германской агентуры.

15 апреля. Скандальные похождения в Москве Распутина, кутившего всю ночь с цыганками в ресторане «Яр». Развратник в пьяном угаре хвастался откровенно своими любовными похождениями в петербургском высшем свете и, не стесняясь, упоминал Царицу (называя ее запросто «Алиска»). Московские газеты постарались, не скрывая, описать этот скандал.

23 мая. Италия не присоединилась к тройственному союзу, объявив войну Австрии.

12 июня. Крупные волнения в Москве вследствие отступления русской армии из Галиции. На Красной площади многотысячная толпа требовала свержения Царя, заточения Царицы в монастырь, повешения Распутина и возведения на престол Великого Князя Николая Николаевича. Родзянко советовал Царю созвать Государственную Думу. Царь не послушался, ему в другое ухо министры (Саблер, Маклаков и Щегловитов и в особенности Распутин) пели обратное: Думы не созывать, а с немцами заключить мир.

26 июня. Сменен наконец Сухомлинов, и военным министром назначен генерал Поливанов.

20 июля. Немцы взяли Виндаву и Митаву и подступили к Риге, Варшаве и Ковно. Вновь назначенные министры-либералы, вместо упомянутых выше реакционеров, настояли перед Царем на удалении Распутина в Тобольск. Он, уезжая, грубо грозил Царице, предсказывая несчастие с Россией и Наследником. 6 августа. Отдана немцам Варшава.

18 августа. Сданы крепости: Ковно, Новогеоргиевск и Осовец.

22 августа. Распутин возвращен из села Покровского. Его торжеством было низложение Великого Князя Николая Николаевича и принятие Царем верховного командования. Великий Князь Николай Николаевич назначен в Тифлис вместе с его начальником штаба Янушкевичем. С ними заодно был отправлен туда же князь В. Орлов, бывший до того начальником собственной канцелярии Царя, неоднократно настаивавший на удалении Распутина.

1 сентября. Царь прибыл в Ставку и начальником Штаба назначил генерала Алексеева. Выбор удачный – умный, опытный стратег, прекрасный начальник Штаба. Но бедствия русской армии продолжались.