Текст книги "Пятьдесят лет в Российском императорском флоте"

Автор книги: Генрих Цывинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 31 страниц)

Фрегат остановился как вкопанный и далее ни с места. А в то время Мария Ивановна на адмиральском катере, провожая фрегат, следовала за нами с букетом в руках и трогательно махала платочком, не сознавая вовсе опасного момента в положении нашего корабля. В тот же день вечером она уже приготовилась отплыть на пассажирском пароходе и нагнать нас в Гон-Конге. Ну, теперь командир исполнил свою миссию, и за дело пришлось приниматься старшему офицеру. Моментально были осмотрены трюмы и закрыты непроницаемые переборки, обмерили глубину вокруг фрегата, стальные буксиры и становые якоря приготовлены к завозу; с берега от Гинзбурга я получил пароход для завоза буксиров и две большие фунэ для завоза якоря.

Только к ночи все было готово, и при дружной работе всей команды, затянувшей «дубинушку» и «феню», были нажаты кормовые перлиня и левый становой якорь – фрегат тронулся с места, медленно пополз влево и в 2 часа ночи был на свободной воде. Команду уложили спать, а на утро пришлось спозаранку приводиться в порядок, чтобы в приличном виде выйти из Нагасаки. Под вечер мы вышли в океан, но на этот раз скромно, без музыки и криков ура; шапок не бросали и длинный вымпел спрятали до дня возвращения в Кронштадт. Вечером в кают-компании суеверные из мичманов утверждали, что авария произошла потому, что рядом с фрегатом был катер с женой командира, а присутствие женщин вообще приносит кораблям несчастье.

Мы бежали в Гон-Конг со свежим попутным ветерком, прикидывая по временам косые паруса, и на пятый день плавания, подходя к Гон-Конгу, мы переоделись во все белое. На этом пути я с нашими плотниками занимался исправлением бизань-русленей, шлюп-балок и шлюпок, поломанных лопнувшим буксиром во время стаскивания с мели.

В Гон-Конг мы вошли в приличном виде и сейчас же принялись за погрузку угля. Под вечер в тот же день на рейд пришел пароход с командиршей, следовавшей за нами по пятам; но пароход, слава Богу, ушел в тот же вечер дальше на юг, и мы были избавлены от женского присутствия. При ответных визитах английских береговых властей у командира вышел маленький инцидент с сухопутным генералом – командиром местной бригады. При отваливании этого генерала командир приказал отсалютовать 11 выстрелов. На следующий день оказалось, что он считал себя дивизионным генералом и послал русскому консулу дипломатический протест, требуя 13 выстрелов. Обыкновенно при отъезде с корабля иностранных визитеров командиры спрашивают их о числе полагающихся им выстрелов во избежание недоразумений, но наш командир упустил это из виду по неопытности. По получении от консула огорчительной переписки командир должен был исправить недоразумение, и фрегат произвел новый салют в 13 выстрелов.

Спустя 5 суток, в двадцатых числах апреля, вышли в Сингапур. На этом переходе солнце в полдень бывало в зените, и мы порядочно раскисли от невыносимой жары. Взятый с берега лед вышел очень скоро; шипучие воды также были скоро выпиты; ни холодные ванны, ни душ забортной воды нас не могли освежить, так как вода сама была около 24° R. Ночи я с офицерами проводил на полуюте, валяясь в истоме на бамбуковых лонгчерах, но сон являлся только под утро, когда надо было вставать, так как начинались утренняя уборка и мытье палубы. Мясные запасы на второй день плавания уже испортились, и мы пробавлялись рисом, солониной и быстро съели все фрукты.

В конце апреля пришли в Сингапур (четвертый раз я был в нем) и прямо направились к угольной пристани, где и ошвартовались для немедленной приемки угля. Здесь же у пристани стоял доброволец «Петербург» (командир лейтенант А.К. Ивановский – мой старый сослуживец по Таможенной флотилии в Либаве в 1876 г.), перевозивший около 2000 человек, переселенцев-хохлов Черниговской губернии из Одессы на Дальний Восток. Пароход здесь дезинфицировал и красил все свои трюмы и эмигрантские каюты, вследствие развившейся эпидемии оспы между пассажирами; эти последние были выселены на берег и размещены в карантинных бараках у пристани.

Забавно было видеть наших типичных хохлов в валенках и полушубках, обливавшихся потом под лучами экваториального солнца. Они выехали из России в начале марта, когда лежал еще снег, и, разумеется, оделись потеплее. Они направлялись на новые места в Уссурийскую область и везли с собою весь домашний скарб. На обзаведение хозяйства им давалось от переселенческого комитета по 100 рублей на душу. Приняв уголь, фрегат перешел на рейд и вымылся, а затем люди отдыхали, и команда по частям свозилась на берег. Здесь каждый матрос скупает на все свои деньги консервированные ананасы, платя по 25 коп. за банку, в Кронштадте продает лавочникам по рублю.

Условившись с А.К. Ивановским, я съехал раз на берег. Мы пообедали с ним в «Hotel de l’Europe»; вечером посидели там на веранде, кейфуя на лонгчерах, и поделились взаимно о наших плаваниях и о протекшей службе за 16 лет после Либавы. Он остался холостым и скитался беспрерывно на Восток и обратно, командуя различными добровольцами. Это был человек редкой доброты и честности. Продолжительными плаваниями за 20 лет А.К. Ивановский так расстроил свои нервы, что в 1900 году заболел умопомешательством и умер в Кронштадтском госпитале. Я был на его похоронах. В Либаве называли его рыцарем «sans peur et sans reproche».

В первых числах мая ушли в Коломбо, торопясь прибыть в Россию к 1 сентября; на весь переход оставалось менее 4-х месяцев. В Малаккском проливе мы имели обычные там грозы, облачность и проходящие ливни. Обогнув на 3-й день Суматру, легли на остров Цейлон и при тихой и жаркой погоде, делая по 300 миль в сутки, на 6-й день пришли в Коломбо. Здесь SW муссон был уже в полном разгаре, и мы, под проводкою местного лоцмана-сингалезца, ловко вскочили в гавань и укрылись за гранитным молом, о который с шумом разбивались океанские волны и перекидывались громадными каскадами через мол в гавань.

Главная забота судов, идущих в это время года на запад, состоит в том, чтобы принять здесь уголь наилучшего качества и набить им все угольные ямы, и даже взять побольше на палубу, так как выгребать приходится против свежего, противного муссона и океанской волны. Суда, не сделавшие таких запасов, рискуют остаться среди океана без угля и попасть в критическое положение. Поэтому, казалось бы, что и нашему «опытному» (новому) ревизору и старшему механику, поехавшим на берег выбирать уголь, следовало бы позаботиться о хорошем качестве угля. Но человек предполагает, а дьявол (в этом случае) располагает, и наши «специалисты» выбрали уголь у какой-то мошеннической фирмы, состоявшей под протекцией нашего временного и. д. консула лейтенанта Ф-а. Грузили мы его долго, чуть ли не 3 суток, набрали и на палубу. Потом мылись мы два дня и, утомленные погрузкой и тропическою жарою, вышли наконец в океан.

Наш прекрасный старший штурман Э.Г. Егерман, совершающий третье кругосветное плавание, руководствуясь лоцией, посоветовал спуститься прямо на юг, к экватору, и, минуя полосу свежего муссона, сделать круг, пройдя штилевою полосою, и затем, обогнув остров Сокотра, вступить в Аденский залив, чтобы избежать противного ветра, хотя бы увеличив расстояние на тысячу миль. Спустившись на юг, мы скоро попали в штилевую полосу, но… увы! наш лаг показывал скорость не более 5 узлов. Что за причина столь малого хода? – спрашивали с мостика в машину. Наконец из кочегарки добились ответа, что уголь, вновь принятый, вовсе не горит и что вместо угля принят какой-то «бенгальский камень». Положение незавидное, простой подсчет показал, что нам до Адена не дойти. Что же делать? Один выход – вернуться и переменить уголь. После недолгих размышлений командир так и поступил, и мы через двое суток возвратились в Коломбо. В гавани встретил нас лейтенант Ф., как бы ожидая нашего возвращения.

Е. И. В. Насл ѣдникъ Цесаревичъ среди офицеровъ эскадры Тихаго океана. (Снято на фрегатѣ «Владимiръ Мономахъ»).

На резкий окрик командира он съежился и, заморгавши глазами, вошел на палубу, притворяясь недоумевающим младенцем. Поставщики отказались взять уголь обратно, ссылаясь на то, что его выбирали сами наши «опытные специалисты» – ревизор и старший механик. Пришлось покупать уголь у другой фирмы, а наш «бенгальский камень» решено было свезти на берег и поручить самому Ф-у продать его за бесценок, если найдутся охотники на это добро. И наша куча с надписью «Monomack’s coal» еще много лет оставалась на берегу.

Началась новая страда – выгружать около 800 тонн угля через узкие трубы угольных ям по маленьким корзинкам. Эта работа при тропической жаре и частых дождях продолжалась около недели. Затем мы приняли новый уголь и дней через 10 вышли в океан. Угольная эпопея отняла у нас 20 дней. В последних числах мая мы вышли в океан, спустились на юг и, пройдя штилевой полосой, обогнули остров Сокотра; на этом круге мы не чувствовали свежего муссона. Уголь горел отлично, и мы шли 12 узлов. На 8-й день прошли Гвардафуй и вошли в Аденский залив, взяв курс на NW. Здесь, под африканским берегом, муссон был ослаблен и дул он не в нос, а в левый борт, давая возможность нести косые паруса, прибавлявшие нам ходу.

На этом пути командир заболел очень серьезно, по отзыву доктора, воспалением легкого; а мичмана болтали, что причиною его угнетенного настроения был инцидент с углем; ему тяжело было разочароваться в избранном им самим ревизоре. Мне и старшему штурману пришлось его заменять. В Адене ему стало лучше, и он вышел наверх. В Аден мы пришли в первых числах июня. Здесь уголь опять пришлось принимать в запас, так как предстоял длинный переход Красным морем с противными (летом) северными ветрами. Дня три мы опять промучились, окутанные угольной пылью, и, вымывшись, пошли дальше в Суэц и Порт-Саид. Проходя остров Перим с его сильными укреплениями, невольно отдашь должную дань разумной, дальновидной политике англичан, сумевших занять все проливы на земном шаре и этим крепко держащих в своих руках все мировое мореплавание.

В Красном море, не встретив ожидавшихся северных ветров, пришли благополучно в Суэц на 7-е сутки. На следующий день, дождавшись своей очереди, мы вошли в Суэцкий канал. На ночь мы стали на якорь в Измаиле и на утро пошли опять каналом, и поздно вечером пришли в Порт-Саид. Здесь, благодаря хорошо организованным артелям туземцев и негров, погрузка угля происходит очень быстро, и в один день мы уже с нею покончили.

Освободившись затем обильным мытьем от угольной пыли и устроив для команды «баню» в импровизированной палатке, мы следующие три дня отдыхали, ничего не делая и спуская команду на берег, чтобы освежить их после томительных переходов и угольной эпопеи в злополучном Коломбо. Почти вся команда успела перебывать здесь на берегу и сделать запасы табаку и фруктов (фиников). Офицеры же покупают так называемые «Каирские» папиросы из египетского табака, который известен по всей Европе, он очень душист и мягок.

Русский консул немец Brun прислал почту, и я получил от жены письмо после долгого промежутка.

20-го июня направились на остров Мальта – опять в английский порт. На четвертый день утром фрегат вошел в обширную, почти круглую гавань города La Valetta. Этот порт, принадлежавший когда-то Мальтийскому Ордену, теперь служит главною стратегическою базою английской Средиземной эскадры. Бросаются в глаза ярко-желтые обрывистые берега (мальтийский известняк), точно выкрашенные охрой, с довольно узкими воротами. Эта природная гавань имеет вид котла, на вертикальных стенках которого лепятся старинные дома, церкви и вообще все городские и портовые постройки. La Valetta представляется городом, сохранившим характер средних веков, а стоящий на рейде английский флот с современными броненосцами являет собой резкий контраст с городом. Здесь рядом как бы совмещены две картины из различных эпох. Военные и морские власти – все англичане, а жители города сохранили свою национальность и свой язык. Пополнив уголь, мы ушли в Кадикс. Все наши переходы Средиземным морем сопровождались ясной, тихой погодой. После того пекла, которое мы испытали в тропиках, и в особенности в Коломбо, здесь мы чувствовали себя прекрасно, точно летом на даче. Приближалось время возвращения в Россию, и я принялся «наводить чистоту» и окраску.

Гибралтар мы проходили на третий день плавания, а на следующее утро, с восходом солнца, вошли в Кадикс. Белый город с крепостными стенами блестел под яркими лучами южного солнца, и мне было приятно вспомнить, как 10 лет назад я был очарован этим живым памятником былого могущества средневековой Испании, с ее гордым поэтическим народом, с красавицами-испанками, боями быков и прекрасными винами… Но теперь при входе на рейд старшему офицеру следует отбросить поэзию: надо заботиться о прозе – скорейшей погрузке угля, чтобы обеспечить фрегату беспрепятственное стремление домой – в родную страну, хотя и бедную, темную, в сравнении с пройденными нами богатыми колониями, но в страну, где нас ждут с нетерпением дорогие нашему сердцу и близкие нам семьи.

Здесь я получил с полдюжины писем от сослуживцев с заказами на вино от Скрыдлова, Пилкина, Бирилева, Нидермиллера, Вирениуса, каждый просил привезти по несколько бочек мадеры, марсалы и испанских вин. Это обычные поручения, получаемые судами, проходящими по «винным портам» на пути в Россию. Для себя я тоже решил взять немалые запасы испанских вин, и на этот раз я сам съехал на берег. Громадные погреба фирмы «La Cave» находятся за городом. Времени ушло много на выбор вина, и только поздно вечером я вернулся в город. Офицеры трунили, что в Кадиксе фрегат наш сел на целый фут глубже от принятой массы вина: для Кронштадтского Морского собрания, Гвардейского экипажа, для своей кают-компании, кроме того, каждый офицер взял для себя по несколько бочонков вина. Здесь были взяты хереса: amontilado, manzanilla, malaga, oporto, pajaretta, lacrima Cristi и др. Мадерой и марсалой мы запаслись в обилии еще на Мальте. Теперь наши трюмы и погреба были битком набиты этим драгоценным грузом.

В письме своем капитан I ранга А.А. Вирениус (он служил в те времена в Морском Техническом Комитете в должности помощника Главного инспектора минного дела) сообщал мне, что я буду назначен помощником Главного инспектора по минному делу на должность, соответствующую чину капитана I ранга. Странно, я еще не вернулся, а меня, не спросив, назначили на «береговую», хотя и высшую должность.

Я готовил себя для чисто морской карьеры, в первое мгновение по получении письма А. А-ча я был недоволен засесть в Адмиралтействе на «береговой» должности, но, теперь окончив сравнительно рано ценз старшего офицера, я рассудил, что корабль 2 ранга получу в командование не ранее, как через 5 лет, и чем эти годы тянуть лямку в кронштадтских береговых экипажах без дела, то лучше жить в Петербурге и занимать почти адмиральскую должность по интересующей меня технике и моей специальности – минного офицера. Во всей дальнейшей моей службе судьба мне покровительствовала: все высшие чины и должности, до начальника эскадры включительно, я получал всегда неожиданно и ранее сверстников.

12 июля фрегат вышел в Шербург. В Бискайском заливе, как и следовало ожидать в летнее время, погода стояла на редкость «дамская» и позволяла мне продолжать окраску фрегата. В Ламанш вошли мы также при ясной погоде и 20 июля стали на якорь на обширном Шербургском рейде. Приемка угля и французских вин здесь несколько затруднялась большим волнением, разводимым довольно свежим ветерком, стихавшим обычно только по ночам. Я здесь закупил жене французской мануфактуры, материи шелка, перчатки, духи и т. п.

В последних числах июля вышли в море для следования в Киль. В Ламанше мы шли в обычном густом тумане, хотя сверху жгло ясное июльское солнце. Кругом по всему горизонту, закрытому от глаз молочною мглой, слышатся со всех сторон гудки и сирены снующих здесь многочисленных пароходов, идущих в океан или обратно, сдавленных в Ламанше, как в узкой воронке. Плавание здесь усложняется еще большим числом банок и отмелей, рассыпанных по всему проливу, и чем ближе к узкому Па-де-Кале, тем они гуще. Каждая банка со стороны фарватера обставлена плавучим маяком или баканом с гудящими сиренами, и нужно быть хорошим лоцманом, чтобы уметь отличить по слуху гудок искомой банки в этом безграничном оркестре гудящих кругом пароходов. Наш опытный старший штурман (Э. Г. Егерман – весьма симпатичный, любимец кают-компании, прекрасный штурман, владеющий многими иностранными языками, долго проживавший на Востоке; это было его третьим кругосветным плаванием) прекрасно ориентировался в этой опасной толчее и с привычным искусством подвел фрегат к английскому порту Dover, а затем на утро мы, пройдя маяк Галопер, вошли в Немецкое море. Там имели ясную погоду и попутный ветер, позволявший нести паруса в помощь машине.

Дня через три подошли на вид высокого норвежского берега и, склонившись отсюда на SO, обогнули датский маяк Скаген и вошли в пролив Бельт. Здесь приняли датского лоцмана и пошли вдоль неизменного, покрытого зелеными лугами датского берега. На ночь стали на якорь у города Ниборга, а на утро, переменив лоцмана, пошли до выхода в южное Балтийское море, 6 августа фрегат вошел в Кильскую бухту и отдал якорь у города.

Здесь я был в первый раз. Закрытая со всех сторон, кроме узкого входа с севера, Кильская бухта имеет форму растянутого эллипса, длиною около трех миль. В южной части бухты расположен старый голштинский город Киль, перешедший к Пруссии от Дании в 60-х годах прошлого столетия. На самом берегу стоит древний замок незатейливой архитектуры с черепичной крышей и остроконечными башенками по углам; это – памятник господствовавших здесь когда-то голштинских курфюрстов. Из этого замка был вывезен в Россию в первой половине XVIII столетия сын курфюрста Фридриха – юный принц Петр III, ставший потом злополучным русским императором и родоначальником возобновленной династии Романовых. Впоследствии, в 1901 г., командуя «Герцогом Эдинбургским», я зашел в Киль, возвращаясь из Атлантического океана в Россию, и был приглашен принцессою Иреною на обед в этот замок, где я имел случай видеть старинный портрет курфюрста Фридриха, отца Петра III.

В настоящее время этот замок реставрирован и в нем живет принц Генрих Прусский, адмирал германского флота. От замка к северу, по обоим берегам залива, тянутся старые, заботливо оберегаемые парки, из этой зелени выглядывают крупные и мелкие здания и белеют чистенькие дачи растущего нового города. На западном берегу из них выделяется монументальный дворец – Морское Училище, откуда выпускаются офицеры германского флота. В юго-восточном углу бухты устроен военный порт с доками, эллингами и мастерскими. Рядом с ним находятся верфь коммерческого лота и судостроительные заводы известной Крупповской фирмы «Germania». В южной части обширного рейда стоят суда германской эскадры. По своим размерам Кильская бухта могла бы вместить не только весь современный германский флот, но тут хватило бы места и доброй половине английского королевского флота.

В северной части этой бухты, недалеко от выхода в море, на западном ее берегу построен шлюз, это ворота для входа в недавно прорытый канал Вильгельма, выходящий к устью реки Эльбы, к порту Брюнсбюттель. Этим каналом, чисто стратегического значения, Германия может передвинуть свой флот из Балтийского моря в Немецкое, не обходя кругом Дании. В 1899 г., командуя клипером «Крейсер», я прошел этим каналом, возвращаясь из Тихого океана в Россию. Разрешение на этот проход я получил лично от принца Генриха, будучи у него в Гон-Конге на обеде, когда к нему туда приехала принцесса Ирена.

Город Киль не отличается ничем от немецких портов с преобладающим военно-морским населением: казармы, клубы, площадки для парадов, рестораны, магазины с немецкой мануфактурой, гамбургскими сигарами и немецкими рейнскими винами.

Погода здесь стояла пасмурная, поэтому навести на рангоут окончательный лоск я отложил до Биоркэ, куда я просил командира зайти перед входом в Кронштадт, так как на этом трехсуточном паровом переходе наш борт был бы закопчен дымом, чего никак нельзя допустить, являясь в Кронштадт к смотрам.

Из Киля мы вышли 15 августа в Кронштадт, куда и я теперь стремился с большою радостью и нетерпением. Расставаясь с женою два года назад, я ехал в Триест на «Мономах» с тяжелой думой и мрачным предчувствием. Но, благодаря Богу, я счастливо вышел из хаоса, царившего тогда на фрегате, а теперь, возвращаясь в Россию к предстоящим смотрам, я был спокоен за фрегат, офицеры гордились его щегольским видом, а команда на марсах работала лихо, чего я достиг частыми учениями на якорных стоянках на обратном пути. В кают-компании было весело и шумно, о бывших «драмах» давно позабыто. Все охотно стремились домой к ожидавшим их родным и семьям. В тот год, 1892, в России был голод вследствие постигшего Россию неурожая (1891) в юго-восточных и волжских губерниях, и холера в Москве, Петербурге и Одессе, но мы вдали от родины, не испытывая на себе остроты этих бедствий, почти не думали о них, занятые мыслями о предстоящих радостных встречах с родными.

В Балтийском море мы имели ясную погоду со свежим попутным ветром. Механики стремились нагнать больше пару, и фрегат бежал домой, точно по наклонной плоскости, делая до 13 узлов.

На третьи сутки мы прошли остров Гогланд и к вечеру вошли на рейд Биоркэ, где и стали на якорь. Наутро, спозаранку, я принялся за окраску борта. День, к счастью, был солнечный, борт быстро высох, и вечером мы пошли в Кронштадт. Около 9 ч вечера было уже темно, когда мы вошли на Большой рейд и отдали якорь. Ну, слава Богу, вернулись домой! Командир в мундире поехал сейчас же к Главному командиру являться, и я с большим волнением ожидал его возвращения, надеясь, что он предложит мне съехать сейчас на берег, так как я знал, что Марии Ивановны нет еще в Кронштадте. Вернувшись скоро на фрегат, командир отпустил меня, и я захватил с собой несколько некрупных вещей для подарков жене и детям. Я был счастлив найти ее здоровою, но несколько утомленною вследствие пережитых ею за мое отсутствие многих тревог за меня и забот о детях, которые в течение двух лет оставались на ней одной без мужской помощи или совета отца. Дети были здоровы и на дачном воздухе совершенно поправились.

Два дня прошли в смотрах Главного командира, разных начальствующих лиц и многих знатоков – любителей морского дела, интересующихся состоянием корабля, вернувшегося из заграничного плавания. Посетил нас адмирал С.О. Макаров (он недавно вернулся на «Витязе» из кругосветного плавания и был Главным инспектором артиллерии), я его обвел по всем артиллерийским погребам и закоулкам фрегата; уезжая, он обратился к командиру со следующими словами: «Вы можете вполне гордиться таким кораблем». За эти же дни перебывали у нас многие морские капитаны, которым было привезено вино; они нагружали бочками миноносцы и уходили с ними в Петербург.

Со дня на день поджидали день Высочайшего смотра, и потому офицеры съезжали на берег только в Кронштадт, и то лишь на короткое время. В ближайшее воскресенье, после обеда, не ожидая смотра, я начал было отпускать команду на берег, и сам собирался съехать, как был получен сигнал с Кронштадтского штаба: «В 2 часа дня ожидать прибытия Государя Императора». Вмиг все преобразилось, спуск на берег отставлен, команда переодета в смотровое платье, офицеры – в мундиры, шлюпки спущены на воду, рангоут был выправлен, снасти обтянуты, мины Уайтхеда приготовлены к стрельбе, и пары готовы в одном котле, – все, что требовалось (по тогдашним правилам) иметь готовым к Высочайшему смотру. Был ясный солнечный день. В 2 часа дня из Петергофа пришла яхта «Царевна» на Большой рейд, и спустя минут 15 к борту фрегата пристал царский катер. На палубу вышел Александр III в белом кителе, за ним Мария Федоровна, Наследник, Ксения, Ольга и Михаил. В свите были Великий Князь Алексей Александрович, Управляющий Морским министерством адмирал Шестаков и все морское начальство. Обойдя офицеров и поздоровавшись с командой, Государь подробно осмотрел фрегат; Мария Федоровна входила во все офицерские каюты и интересовалась фотографическими карточками офицерских жен и семейств. В кают-компании Наследник показал Государю «трубу» и свою в ней надпись, оправленную в золоченую раму. Младшие дети интересовались привезенными зверьми, тут были лайки сибирские, макаки, попугаи всяких пород и другие тропические птицы.

После артиллерийского учения Мария Федоровна сама произвела выстрел миною Уайтхеда, нажав на мостике кнопку. Мина прошла совершенно правильно и, пройдя 200 саженей, всплыла, выскочив наверх возле стоявшей на якоре чухонской лайбы. Чухны всполошились, начали сниматься с якоря, чтоб уйти подальше от столь опасного места, но их успокоила наша шлюпка, пришедшая за миной, и привела ее к борту. После этого Государь, бросив взгляд на наш стройный рангоут, приказал «поставить все паруса». Я вышел на мостик и привычным морским тембром «запел» на весь рейд. Матросы лихо взбежали на марсы и, разойдясь по реям, стройно исполнили этот маневр; в 3 минуты паруса были поставлены. Затем, после короткого отдыха, паруса также чисто и лихо были убраны и закреплены. Я был в голосе и со спокойным сознанием чувствовал, что оба эти маневра произвели хорошее впечатление на Государя и окружавших его лиц, следивших внимательно за быстрыми и ловкими акробатическими фокусами матросов на всех трех мачтах.

Уезжая с фрегата, Г осударь, попрощавшись с командою и офицерами, подошел ко мне и, подав руку, сказал: «Благодарю вас за фрегат и за всё». Ему от Наследника было известно о фрегатских «драмах» и о безобразном виде, в котором содержался фрегат до моего приезда. Когда катер отвалил, я послал людей по реям кричать «ура», и в это же время был произведен салют в 31 выстрел (помня инцидент с салютом на «Наезднике», я предупредил комендоров, чтобы у салютных орудий пробки были вовсе убраны подальше, а во время учения снарядов совсем не вкладывать). Когда яхта «Царевна» уходила с рейда в Петергоф, на ней был сигнал «Государь Император изъявляет свою особенную благодарность».

Наш командир провел около 20 лет на Дальнем Востоке и, не бывши никогда раньше на высочайших смотрах, был очень доволен исходом смотра и выразил мне свою признательность. На самом деле он очень плохо знал внутренние помещения фрегата и редко присутствовал на учениях, так как за все время плавания он на якорных стоянках сидел у жены на берегу, а на ходу по долгу службы бывал на мостике, когда парусных и других учений не бывало. В этот день вечером я с полным правом уехал на дачу к жене в Ораниенбаум и вернулся на фрегат только на следующий день.

Спустя несколько дней, около 25 августа, в Биоркэ были морские маневры и Высочайший смотр всему Балтийскому флоту. Фрегат участвовал в смотре, а затем, вернувшись в Кронштадт, мы получили приказ ожидать экзаменационную комиссию для всестороннего испытания фрегата в смысле боевой готовности и судового порядка. Председатель комиссии адмирал В. П. Мессер получил от Главного Морского Штаба инструкцию производить смотры с особенной строгостью, ввиду хаоса и беспорядков, бывших на фрегате в 1890 году в Средиземном море, о чем морскому начальству было хорошо известно.

Адмирал Мессер увел нас в Биоркэ и продержал там целую неделю; ежедневно фрегат снимался с якоря и, выходя в море, производил всевозможные маневры, стрельбу из орудий, минные учения, парусные и водяные тревоги, испытания механизмов на полном ходу, маневрирование под парусами, причем мичманов заставляли командовать авралами и т. п. По ночам на якоре производились внезапные ночные тревоги со стрельбою в щит, отражение атаки миноносок, освещаемых судовыми прожекторами, и проч. и проч. Словом, фрегат был испытан по всем статьям боевой готовности и правильности судовых расписаний. Адмирал Мессер дал отзыв о блестящем состоянии фрегата, о чем он лично объявил командиру и мне. Вскоре был объявлен приказ по Морскому ведомству: «Высочайшая благодарность за отличное состояние фрегата и двухмесячный отпуск офицерам с сохранением содержания», причем командиру было предложено представить офицеров к наградам (орденам), которые обыкновенно объявлялись Высочайшим приказом в день Нового года. Впоследствии оказалось, что ордена получили: сам командир, его любимец – ревизор и несколько младших офицеров, не игравших заметной роли в корабельной службе.

10 сентября мы получили приказ окончить кампанию. В течение трех дней фрегат был разоружен, мачты вынуты из степсов, артиллерия, механизмы и все вооружение свезено в порт, т. е. фрегату предстояло войти надолго в док для капитального ремонта и перестройки его в современный тип безрангоутного крейсера.

3 сентября 1892 г. был уже издан Высочайший приказ о моем назначении помощником Главного инспектора минного дела в Морском Техническом комитете, находившемся в Петербурге в Главном Адмиралтействе. Я торопился сдать фрегат в порт, чтобы переехать в Петербург, где уже мною была занята квартира (против Зимнего дворца), вблизи от места новой службы.