Текст книги "Пятьдесят лет в Российском императорском флоте"

Автор книги: Генрих Цывинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 31 страниц)

В этом же году в нашей собственной семье началась третья драма. Моя младшая дочь Ольга стала невестой молодого инженера Якова Любицкого. Это был весьма способный, прекрасно образованный и хорошо воспитанный молодой человек, плечистый и на вид здоровый, но как впоследствии оказалось, пораженный еще с детства туберкулезом легких, о чем он и сам не знал. Зимою он сильно простудился, заболел воспалением легких. Дочь за ним ходила, как добровольная сестра милосердия. С каждым днем он постепенно слабел и таял, как свечка. В феврале ему, казалось, стало лучше и он начал вставать. Решено было отправить его в санаторий Халилу. Дочь собралась его сопровождать, но в канун их отъезда больной под вечер заснул и… больше не проснулся.

Трудно описать горе несчастной нашей дочери. Она рядом с могилой своего жениха закупила для себя место на Смоленском кладбище, рассчитывая вскоре последовать за ним. Увезти ее из Петрограда нам удалось лишь летом. Я уехал с ней в Петрозаводск погостить у наших двух старших дочерей. Новый год мы встречали у Харитоновичей. Радушные хозяева постарались устроить встречу так, как это делалось при «старом режиме». Но трудность добывания продуктов и угнетенное настроение гостей под давлением большевистского террора сделали свое дело: встреча была весьма скромной и невеселой. После полуночи скоро все разошлись: кто торопился домой на ночное дежурство, кто ожидал ночного обыска, а кто боялся грабежа в оставленной квартире. Ни прислуги, ни дворников в домах вовсе не было, поэтому оставлять квартиру было весьма рискованно.

Здесь следует упомянуть о зверском убийстве большевиками двух министров Временного правительства: А.И. Шингарева и профессора Кокошкина. Они были посажены 25 октября в Петропавловскую крепость, в сырых, холодных казематах заболели, и их перевели в Мариинскую больницу. 6 января 1918 г, вечером, ворвались в палату два большевика в красноармейской форме и из револьверов зверски их убили. Был слух, что один из них был Апфельбаум (Зиновьев), бывший впоследствии главным начальником Петроградского округа.

Весна тянулась для нас долго, тягостно и печально: жизнь наполовину впроголодь (1/16 фунта черного хлеба отпускалось в день по карточкам для безработных «интеллигентов», какими считались мы), страх постоянный за предстоящую ночь в ожидании обысков, налетов и возможных арестов. Ежедневно узнавали, что такой-то расстрелян, другой схвачен и отправлен в Кронштадт, третий умирает от тифа в подвале; все это мои сослуживцы или близкие наши знакомые… Мертвая тишина царила в нашем доме; дочь Ольга, как тень, безмолвно одна проводила целые дни в своей комнате. Я просиживал без дела в своем кабинете. Писем писать к родным нельзя, так как почта обслуживала только советские служебные корреспонденции; телеграфом также частным лицам пользоваться не разрешалось.

На нашем заводе («Русское Общество изготовления снарядов» – Парвияйнен) царствовал «комитет» из десятка наиболее наглых рабочих, расхищавших станки и ценные металлы. Директор Брунстрем и его соотечественники уехали к себе в Финляндию; русские члены правления и инженеры разбежались, кто куда мог, за границу, на Украину, Кубань и Юзовку (Юзовка не была тогда еще захвачена большевиками и оставалась под властью гетмана). В последнюю было решено перебраться нам, всем членам правления и инженерам, оставшимся в Петрограде (инженеры Харитонович, Сергеев, Алексеев, я и еще несколько других – само правление Юзовского завода учреждено было в Киеве – дабы избавиться от преследования заводского «комитета», подавшего на нас донос в чрезвычайку, обвиняя нас в переводе заводских капиталов в Юзовку). На совещании у Сергеева было решено, что каждый из нас различными путями должен нелегально перебраться на юг. Это было в мае. Мне как уроженцу Виленской губернии помог в этом деле образовавшийся в Петрограде Литовский комитет. Литовский комитет без труда выдал мне удостоверение для возвращения на родину. В чрезвычайке, как потом оказалось, в мае был уже составлен список и ордер на наш арест.

Но я в это время не мог воспользоваться этим пропуском и отложил его до осени, так как необходимо было дочь Ольгу увезти в Петрозаводск к сестрам. Переезд мой в Вильно был только предлогом, как средство вырваться из России, дабы потом оттуда переехать в Киев и Юзовку, что было нетрудно. В Петрозаводске мы поместились – я у старшей дочери Маргариты, а Ольга у Наташи; обе семьи жили в одном доме. Город – у берега Онежского озера, место живописное, воздух прекрасный, лето было теплое, ясное. Белые ночи севера не были для нас новостью, и мы при хороших условиях питания и сердечных заботах обеих дочерей вскоре ожили и поправились. В Петрозаводске в то время жизнь населения протекала почти в условиях нормальных. Мой зять Дмитриев посылал в Петроград муку и разные продукты моей жене, решившей остаться дома, дабы сберечь квартиру от разгрома.

В «Известиях Исполкома» мы прочли о зверском убийстве Императора Николая II и всей царской семьи в Екатеринбурге в ночь с 16/17 июля 1918 г. В официозе был приведен целиком приговор постановления (без суда) о казни Царя и акт об исполнении приговора, подписанный Юровским и каторжанами Ермаковым, Вагановым, Медведевым и Никулиным. В приговоре говорится, что Царь был расстрелян вместе с Наследником, а Царица и все четыре дочери находятся в укромном «надежном месте». Это сообщение оказалось впоследствии наглою ложью. В начале июня все, остававшиеся в Тобольске, были перевезены в арестантском особом поезде под сильной охраной в Екатеринбург. Гибсон, по требованию английского консула, был освобожден, а доктору Деревеньке и мистеру Жильяру удалось скрыться из поезда, замешавшись в толпе публики.

Заключенные в доме Ипатьева 11 человек – царская семья, доктор Боткин и трое слуг (Анна Демидова, Харитонов, Трупп) были именно те, которых решено было убить. В трех дальних комнатах верхнего этажа разместили царскую семью, в четвертой – доктора Боткина и прислугу, затем центральная большая (проходная) комната была столовая, общая для арестованных и охраны, так как обедать и ужинать требовалось вместе с этими зверьми; за столом председательствовал палач Юровский, который беспрерывно издевался над несчастными заключенными. В комнатах, смежных с передней, у входа помещалась охрана, она же занимала и весь нижний полуподвальный этаж. В столовой охранники проводили весь день; дверь из столовой в соседнюю комнату барышень была снята, дабы следить за ними было удобно. Но все эти издевательства они переносили покорно, со стоическим терпением мучеников – первых христиан, и тихо, вполголоса, они пели хором церковные песни, готовясь к неизбежной смерти, о чем царская семья знала из угроз диких охранников, бывших нередко пьяными. Наследник все время лежал больной. Царица также страдала слабостью ног.

Вел. княжны Ольга, Татiана, Марiя и Анастасiя в Царском Сел ѣ1914 г.

В июле стало известно, что адмирал Колчак двигался с армией к Екатеринбургу. Тогда в ночь на 17-е июля Юровский собрал 12 убийц, каждому велел взять по нагану и, ворвавшись в царские комнаты, приказал всем перейти в подвальный этаж и там, загнав их в дальнюю комнату, выставили к стене, и каждому убийце была назначена одна жертва. Больного Наследника Царь держал на руках. Первый выстрел произвел Юровский в Царя и Наследника, оба мгновенно пали мертвыми. Великая Княжна Анастасия была только ранена и стонала, изливаясь кровью, ее мадьяр прикончил штыком; прислуга Анна Демидова была также только легко ранена и пыталась убежать от своего убийцы, он ее догнал и уложил двумя выстрелами. Активными убийцами были Юровский, Ермаков, Медведев, Ваганов и Никулин (каторжане) и 7 человек австрийских пленных – мадьяров, всего 12 человек.

Убийцы спешили скрыть следы преступления, сейчас же, ночью, уложили труппы на грузовые автомобили и в 20 верстах, в тайге, в течение трех дней жгли убитых. Затем все свалили в угольную шахту, засыпав ее песком. Заняв Екатеринбург, адмирал Колчак назначил следствие. Пойманный в городе один из убийц каторжанин Медведев после долгих запирательств открыл детали убийства, а осмотр дома Ипатьева и тщательное исследование поляны и шахты в тайге подтвердили верность обстановки самого убийства и сожжения тел.

По возвращении в Петроград я возобновил хлопоты в Литовском комитете о получении документов для переезда через Вильно в Киев, а оттуда в Юзовку, где должны были собраться коммерческий директор Сергеев и инженер Харитонович. Предполагалось, что, когда проезд в Малороссию будет свободен, то наши семьи переедут туда же, и мы все проживем, спасаясь от голода и большевистского террора в Юзовке.

Сергеев должен был проехать с подложным паспортом через Оршу, где был немецкий кордон, а Харитонович через Белгород с пропуском, полученным от нашего же заводского «Рабочего комитета» под видом командировки на южные заводы. Но эти две командировки были ничто иное, как провокаторское предательство комитета. Выдав им документы, «комитет» донес в чрезвычайку. Их схватили и посадили в тюрьму на о-ве Голодае; там оба вскоре заболели сыпным тифом, Сергеев умер, а Харитонович, сильно ослабленный болезнью, был выпущен домой на поправку, считаясь под домашним арестом. Об их аресте я узнал только в Киеве.

В сентябре был в Петрограде убит председатель «чеки» Урицкий. Начались аресты всех бывших военных, старых и молодых. Был, конечно, обыск и в нашем доме. Всю ночь обходили наш дом двое здоровенных рабочих с отрядом красноармейцев; обыскав каждую квартиру, брали из нее подозрительных жильцов. Ко мне они пришли под утро, с рассветом; я спал. Мне они подали ордер об обыске и аресте и стали шарить в моем столе. Порылись в документах, не читая их, пересчитали деньги и обратили внимание на висевшие на стене большие траурные портреты моих погибших сыновей.

Подозревая, что напали на след моей связи с офицерами, бежавшими в Белую армию, эти агенты, торжествуя злорадно свое открытие, энергичным жестом грубо указали мне на дверь, чтобы идти вниз в автомобиль. Но я со сна, как бы не поняв их жеста, спокойным взглядом молча их спросил: «В чем дело?» – и на вопрос агентов: «а где эти офицеры?» – жестом руки указал на небо, сказав: «погибли в боях, один в Цусиме, другой на „Палладе“». Увидев черные траурные рамы, агенты переглянулись, и на вопрос одного: «что – взять его?» – другой, старший, ответил: «не надо!» Я остался свободен… Этот исключительный случай я считал чудом.

Блаженные души моих дорогих мальчиков спасли меня от большевистской казни, разбудив оккультным внушением человеческие чувства в сердцах этих жестоких людей. Ясно стало, что мне надо скорее отсюда уехать, и я стал энергично хлопотать в Эвакуационном отделе. В комиссии признали меня больным и назначили на санитарный беженский поезд, уходивший 18 октября через Псков в Вильно. В этапном бараке Финляндского вокзала собралось 200 человек беженцев с багажом и запасами провизии на 10 дней пути. Предстоял строгий обыск всего вывозимого. Разрешалось взять с собой не более 5 пудов вещей, причем не более 2-х смен белья, 2-х костюмов и 2-х пар сапог. Провизии разрешалось: 10 ф. черного хлеба, 2 ф. крупы, 1 ф. колбасы и 1/2 ф. сахару. Все остальное считалось контрабандой и отбиралось. Денег разрешалось иметь 1000 рублей, а больным – по 2000 рублей на человека.

Поезд был санитарный, тут были только больные, старики, женщины и дети; поэтому у многих был белый хлеб, молоко и консервы. Явились двое грозных большевистских рабочих и с жестоким цинизмом рылись в вещах трепетавших от страха больных пассажиров. От детей безжалостно отбирали молочные консервы и сахар; у больной вдовы нашли несколько белых булок собственного печения и без разговоров забрали их. Вдова тщетно умоляла оставить их ей, так как страдала язвой желудка. Ревизия тянулась до полночи, и тогда началась посадка. Поезд состоял из чистых белых вагонов с рессорными койками. Очевидно, это был поезд из отрядов Красного Креста.

В нашем вагоне ехало в Вильно и Ковно несколько семейств интеллигентных евреев. Два семейства ехали в Ригу. Были еще доктор-поляк и 2–3 пассажира-поляков, не обнаруживавших своего звания. Я, конечно, также скрывал свое звание. Дня три мы тянулись до Луги. Наши скудные запасы быстро истощились. На пятый день прибыли в Псков, занятый немцами. Ну, слава Богу, ушли из проклятой «большевии»! На вокзале полный порядок, чисто. По перрону гуляют в новеньких мундирах высокие, стройные немецкие офицеры в белых перчатках; в зале 1 класса обильный буфет; за прилавком толстая немка, всевозможные напитки и вкусные бутерброды. Мы расселись в компании за стол, убранный цветами, и потребовали обед в 4 блюда. Так вкусно мы не ели за три последние года.

После обеда нам пришлось пройти по карантинным формальностям и через очистку в бане. На деле прививки никакой не было: немцы, пропустив нас через три медицинские камеры, взяли за каждую «прививку» по 10 рублей, и через час все было кончено. Мы получили свидетельства о полном здоровии и взяли в кассе билеты на проезд до Вильно. До Динабурга путь еще прежний, ширококолейный, и пришлось поэтому ехать в русских ободранных вагонах, а далее пересели в немецкие чистые, мягкие, теплые вагоны. В Вильно было еще тепло, грело приветливо родное солнце, и листья на деревьях лишь кое-где желтели… Но куда же ехать и где остановиться? – я ведь не знаю, есть ли здесь кто-нибудь из родных; за 4 года войны могло все измениться. Но у немцев порядок: у кого из приезжих беженцев нет верного приюта, для этого возле самого вокзала есть бюро квартир. Мы туда заехали, и там полковник выдал нам билеты с означением названия отеля и номера комнаты (с ценой). В Киеве были в это время наш директор Брунстрем и бюро правления Юзовских заводов.

Литва получила от немцев автономию и управлялась Государственным советом Литвы. Там мне удалось получить паспорт литовского гражданина. Затем, благодаря протекции жены председателя Совета М-m Смэтоны, комендант города, немецкий полковник, без затруднения выдал мне пропуск до Киева. Киев и вся гетманская Украина были в то время заняты немецкими войсками. Отдохнув и оправившись от утомительной дороги в удобном S. George Hotel, я занялся розыском здешних своих родственников. Побывал раз в театре. Там играла берлинская опера с хорошим составом артистов. В Вильно, хоть это был конец октября, погода стояла ясная, теплая. Магазины, погреба и рынки полны всяких товаров – обилие продуктов. Цены на все умеренные. Словом, не видно, что страна три года назад была театром жестоких боев и опустошений. За царский бумажный рубль давали 2 немецкие марки. Я торопился в Киев, чтобы застать там Брунстрема, и 1 ноября уехал через Минск в Киев.

Вся Малороссия, под властью Гетмана генерала Скоропадского и охраной немецких войск, наслаждалась полной свободой и обилием продовольствия. Город был переполнен беглецами из обеих столиц: на улицах встречались высшие сановники, старые министры, придворные чины, банкиры, заводчики, профессора, капиталисты, коммерсанты, домовладельцы и всевозможные «буржуи». Киев для них был временным этапом, где можно было пережить безопасно в ожидании скорого конца, как всем тогда казалось, большевистского бунта. Из-за тесноты многие беглецы переезжали в Одессу, Крым, на Дон и на Кубань, где собиралась «белая армия». Там боевые генералы: Корнилов, Алексеев, Деникин, Краснов, Радко-Дмитриев, барон Врангель, граф Келлер организовали военные отряды из офицеров и унтер-офицеров.

В Екатеринодаре составилось правительство «белых»; в числе его членов было несколько старых министров и членов Государственной Думы: Сазонов, Родзянко, Гучков, Деникин… Они признали адмирала Колчака верховным правителем и установили с ним связь. В то время Колчак во главе чехословаков достиг Екатеринбурга. Союзники также признали тогда Колчака верховным правителем России.

В Киеве я был в первый раз. С вокзала в город я ехал длинным, двухверстным, бульваром: темно-зеленая аллея высоких стройных тополей тянулась беспрерывной цепью мимо садов и парков, мимо храма Св. Владимира, университета, памятника Императору Николаю I. Въехав на главную улицу Крещатик, напомнившую мне Невский проспект, заполненный двигавшеюся публикою, в ясный праздничный день, я с удовольствием осознал, что жизнь здесь бьет ключом, что не вся еще Россия обращена в мертвое кладбище.

В квартире правления «Новороссийских Юзовских заводов» я занял кабинет директора Брунстрема, который, к моему сожалению, только два дня назад уехал к себе в Финляндию через Берлин. В правлении оставались полковник артиллерии Иваницкий-Василенко, инженер Гаскевич, бухгалтер Васильев и две барышни-машинистки. Полковник Иваницкий состоял представителем Юзовских заводов перед Артиллерийским управлением гетманского правительства, а я перед Морским и Путейским министерствами. Товарищем морского министра был контр-адмирал М.М. Остроградский – бывший мой флаг-капитан на Черноморской эскадре. Встретив меня на улице, он не узнал меня – как я, стало быть, изменился за эти полгода жизни в большевистском «раю»!..

В Киеве стояла ясная осень: сады, раскинутые на живописных обрывах широкого Днепра, еще зеленели. В Купеческом саду давал концерты городской оркестр, а в Большом театре давались оперы; персонал в большинстве состоял из лучших артистов императорских театров обеих столиц. Тут были Собинов, Фигнер (умер в начале 1919 года и временно похоронен в Киеве, в Софийском монастыре), Долина и многие другие.

Немецких властей почти не было видно: лишь в комендатуре сидели немецкий полковник и около десятка военных писарей. На перекрестках улиц кое-где виднелись военные посты, но и они казались ненужными, так как уже одно сознание, что страна находится под охраной немецкой оккупации, внушало населению всей Украины спокойствие и гарантию, что каждый гражданин находится под защитой закона, порядка. На всем юге России было не более 2–3 немецких дивизий, но этого было совершенно достаточно. Русский народ вообще не любит подчиняться закону и своим властям, но он совершенно покорно исполняет требования иностранных властей.

Между прочими я встретил здесь бывшего председателя правления наших заводов К.К. Шпана, он вернулся из Сибири, куда был сослан в 1915 году как бывший германский подданный. Теперь он пробирался на Кавказ, в Анапу, где проживала на даче его семья. Он дал мне берлинский адрес своего брата Эмиля, которому я оставил квитанцию на багаж наш, брошенный в Берлине в первые дни войны. Впоследствии он писал, что получить багаж ему не удалось, так как немецкие власти его конфисковали.

Но недолго Киев пользовался таким благополучием. Немцы проиграли войну, и Вильгельм лишился престола, немецкие войска ушли из Малороссии, а своих войск здесь не было вовсе, исключая небольшой отряд, охранявший особу гетмана. Революционный микроб большевистской заразы беспрепятственно распространился тогда на юге России. Некий хохол Петлюра (бывший до войны бухгалтером в одном страховом обществе в Москве) объявил Малороссию самостоятельной республикой, собрал вокруг себя толпу беглых солдат и казаков, к ним пристали Махно, Соколовский, Ангел, Зеленый и разные другие «запорожцы»; составилось несколько гайдамацких полков, и с ними Петлюра пошел на Киев. Гетман, не имея войск, вынужден был ночью 14 декабря 1918 года бежать на автомобиле и уехал через румынскую границу в Швейцарию.

15 декабря 1918 года была снежная метель; около 3-х часов дня я шел с женою директора нашего правления М-me Неудачиной по Крещатику; в этот момент в город входило войско Петлюры, неся впереди желто-синий флаг; солдаты-оборванцы играли марш. Уличная толпа, но не интеллигенция, встретила войско не очень дружным ура. Оттуда в ответ дико загалдели и вдруг без всякой причины пустили вдоль по Крещатику залп из пулемета (?). Публика бросилась в подъезды и в ворота домов, а я с моей дамой укрылся в магазине Альшванга. На панелях валялось несколько убитых и раненых, а войско Петлюры прошло дальше, к городской ратуше.

Атаман Петлюра в Большом театре собрал «вече» из своих «полковников» и городских представителей, где были объявлены все большевистские лозунги и что русский язык устраняется и вводится мало-российский. Гонение началось на все русское, но евреи преследованию официально не подвергались, однако их магазины и лавки из предосторожности пришлось закрыть, а магазины с серебром и золотом были конфискованы. За несколько часов до входа петлюровских войск, отряд телохранителей, брошенный гетманом на произвол судьбы, выходил в стройном порядке из города на восток к Днепру, направляясь на Дон. По предварительному соглашению Петлюры с киевскими властями, отряду было предоставлено право свободного выхода с оружием в руках для присоединения к армии «белых». На лицах молодых воинов явно выражалась грусть и обида, что их не поддержало свое же начальство; я видел этот отряд, когда он проходил по Николаевской улице и свернул к берегу Днепра.

Пошли обыски, аресты офицеров, конфискация золотых и серебряных вещей, захват банков, домов и заселение гостиниц петлюровскими комиссарами и «казаками». Политика во многом напоминала коммунистический террор северной России, но это кокетничание не помогло, так как Советскому правительству надо было для ослабления своего голода ограбить сытую в то время Малороссию, вывезя оттуда хлеб, сахар, свинину и водку.

Троцкий объявил Петлюре войну. Тот и не думал сопротивляться и, бросив Киев на произвол судьбы, отошел к Виннице. Разбойничьи шайки Зеленого, Ангела, Соколовского и Махно остались в окрестностях Киева с расчетом грабить караваны с продовольствием, двигавшиеся ежедневно к киевским базарам, а равно и отрезать обозы красной армии.

26-го последний поезд с министерством Петлюры ушел из Киева в Винницу и Одессу, а на следующий день вошли сюда большевистские войска. Столица Украины Киев, а за ним вскоре и вся страна очутилась в разбойничьих когтях московского большевизма. На город была наложена контрибуция. Большевики объявили все драгоценные металлы частных лиц и магазинов собственностью «народа», и начались обыски и конфискации имущества. Домовладельцы, торговцы, промышленники и все состоятельные лица были объявлены «врагами народа». Начался «красный террор» – такой жестокий и беспощадный, какого не было ни в Москве, ни в Петрограде. Фабрики, заводы, промышленность, торговля остановились, и начался голод. Пошло гонение на интеллигенцию.

Я видел ежедневно, как отряд китайских солдат с винтовками «на изготовку» проводил по улице человек 60–70 несчастных смертников, направляясь к тюрьме из чрезвычайки. Это была очередная партия, предназначенная сегодня в полночь к расстрелу. Сердце сжималось при виде этих мучеников. Ослабленные голодом, пыткою и издевательством пьяных чекистов, они с трудом волочили ноги, на лицах, бледных, с глазами впалыми, выражалось отчаяние перед неминуемой смертью. Уголовных преступников тут вовсе не было. Истреблялись только культурные силы страны. В опубликованных списках убитых перечислялись их звания и род занятий: профессор, доктор, студент, начальница гимназии, судья, прокурор, издатель или редактор газеты, студентка, офицер и проч… Попадались, между прочим, и такие смертники: «бывшие свидетели, показавшие (на давно забытом процессе) против Бейлиса».

К нам в правление ворвался зверского вида молодой красноармеец с двумя местными шпионами для реквизиции печатных машин и конторской мебели для советских учреждений. В правлении оставались: я, бухгалтер Васильев и машинистка. Последняя перепечатывала мои мемуары. Красноармеец потребовал обе наши машины. Васильев с ним заспорил, отстаивая машину больших размеров. Машинистка при этом сняла лист с машины и хотела спрятать его в стол, большевик это заметил, вырвал лист из ее рук и начал его разбирать… «О! это – бывший морской офицер», – сказал он. Но в этот момент Васильев возмущенным голосом продолжал отстаивать большую машину. Большевик, оставив лист, увлекся спором и, силою завладев машиною, унес ее. Я моментально собрал свои вещи и переехал на квартиру Неудачина, исполняя его просьбу – взять под опеку его сына и уберечь квартиру от реквизиции. Вечером большевик, узнав, что я скрылся, «уехав куда-то из города», занял мои две комнаты для себя и поселил в них двух своих «девиц» – стриженых коммунисток, кутил по ночам с ними до утра в пьяном дебоше.

Через две недели большевик бежал от преследования своих властей, искавших его как преступника за продажу в свою пользу реквизированных им машин и конторской мебели. Одновременно исчезли обе его «подруги». Я по целым дням бродил со своим воспитанником в поисках еды, высматривая на окнах в частных квартирах объявления о «домашних обедах». Случалось находить обед из картофельного супа и каши без мяса и хлеба за 80 рублей. Съевши его, мы оставались голодными и продолжали бродить по городу в поисках вторых обедов.

Обобрав Украину до последнего зерна, московский «совнарком» даровал ей автономию; в Киеве образовался собственный украинский «совнарком» с председателем Раковским (из румынских или болгарских евреев-капиталистов). Это правительство с первых же дней принялось за ограбление обывателей, узаконивая этот грабеж издаваемыми декретами. Все достояние частных лиц, за исключением 2-х смен белья, 2-х костюмов, 2-х пар сапог и одного пальто, отбиралось ежедневно производившимися поголовными обысками. Каждый день назначалась для обыска одна улица. Она запруживалась с двух концов отрядами красноармейцев, а комиссары по домовой книге забирали все, что считалось лишним. Жилец, у которого находились золото и серебро, арестовывался за то, что не отнес в комиссариат сам этих вещей раньше.

В июле пошли по городу утешительные слухи, что для освобождения Киева двигается с востока «белая» армия Деникина, а с запада – союзная с ним армия галичан (бывшая австрийская), и с ними будто идут и поляки. Большевики объявили Киев на военном положении и провозгласили «красный террор», считая все население контрреволюционерами. На стороне большевиков были только преступные подонки населения, выпущенные из тюрем, да уличные воришки. Было запрещено выходить на улицу с 9 часов вечера, т. е. с 6 часов (так как по всей Совдепии часы были переведены на 3 часа вперед). Таким образом, когда жара только спадала, и голодный обыватель хотел бы выйти подышать свежим воздухом, его заставляли сидеть в душных домах, накаленных южным солнцем.

В «свободной» Совдепии была отнята у обывателя последняя свобода – дышать воздухом!.. Патрули красноармейцев и китайцев с винтовками без разбору стреляли в показавшегося на улице обывателя. Вечером по городу раздавалась беспрерывно трескотня этих выстрелов. А ежедневно в полночь обыватели, сидя в окнах и на балконах, с замиранием сердца прислушивались к зловещей тишине, из которой вдруг гулко раздавался отдаленный залп десятка винтовок – это на Подоле во дворе тюрьмы расстреливалась очередная партия несчастных смертников-контрреволюционеров… Это повторялось ежедневно все лето.

В июне ко мне явился китаец и без долгих разговоров реквизировал мой кабинет. Он заявил, что занимается частной торговлей; по вечерам он исчезал и возвращался за полночь; имел советский билет на право ночью ходить по улицам. Оказалось, что он был тайным агентом в сыскной милиции и служил переводчиком при ночных расстрелах в тюрьме. Днем он бродил по базарам, занимаясь торговлей и сбывая фальшивые деньги, в чем вскоре попался и угодил в тюрьму. За 2 месяца его пребывания вся квартира провоняла, приняв специфичный китайский запах.

В августе стали постепенно сворачиваться советские учреждения, и личный состав их незаметно куда-то исчезал. Население оживало, и на лицах уличной толпы появлялось выражение надежды на скорое избавление от гнета. Встречавшиеся обыватели, даже незнакомые, молча обменивались радостными взглядами. По Крещатику, направляясь к днепровским пристаням, двигались целые караваны грузовиков, набитых провиантом, мебелью, зеркалами, роялями и всевозможным имуществом, награбленным в домах. Все это грузилось на барки, которые отправлялись в Чернигов, куда отходила красная армия.

К концу августа оставались лишь одни чрезвычайки; в них пьяные комиссары с дьявольской жестокостью добивали по ночам несчастных мучеников. В сараях и конюшнях, во дворах чрезвычаек их убивали холодным оружием, железными вилами и бутылками от вина. Следы этих пыток были потом найдены, когда в Киев вступила белая армия. В числе последних смертников были 160 польских заложников; они были перебиты в последнюю ночь бегства на 30 августа, когда к Киеву подступила армия галичан. Большевики полагали, что в составе войск, идущих на Киев, имеются польские полки, поэтому они захватили в качестве заложников видных поляков, живущих в Киеве.

В ту ночь я сидел у себя на балконе и наблюдал, как на фоне звездного неба пролетали над городом снаряды, посылаемые с пароходов, отступавших к Чернигову. Снаряды били по вокзалу, куда в то время подходили галичане. Эти пароходы приостановились, поджидая комиссаров чрезвычаек, добивавших в пьяной прощальной вакханалии последних заложников. С рассветом вошли в город первые дозоры австрийской конницы. Это были австро-галицийские дивизии, с которыми Петлюра, будучи еще в минувшую зиму кратковременным диктатором, заключил союз против большевиков. Народ в праздничных нарядах приветствовал войска цветами и криками ура! город сразу преобразился: исчезли кожаные куртки, защитные красноармейские рубахи и «купоросные рыла» с нахальными чубами; на дамах появились шляпы и изящные ботинки, заменившие деревянные «стукалки» на босую ногу. Австрийская пехота, пройдя с музыкой по городу, вернулась к вокзалу и расположилась лагерем в поле; но одну полевую батарею оставила возле городской думы для ее охраны.

Таким образом, первой освободительницей Киева оказалась нерусская белая армия. Это было устроено Троцким с коварным умыслом – отдать город галичанам, а не русским, дабы их (союзников) между собой поссорить, что и случилось в действительности на следующий день, когда первый русский полк вошел с запозданием в Киев (Троцкий приказал открыть фронт с западной стороны Киева, а с восточной задержал свои войска за Днепром, оказывая сопротивление русским, подходившим с востока). Это было 31 августа, около полудня; публика, собравшаяся на Крещатике возле думы, ликовала, устраивая овации стоявшей тут артиллерии. На балконе думы собрались представители наскоро образовавшегося правительства из самостийных украинцев с желто-синим национальным флагом и произносили патриотические речи на малороссийском языке.