Текст книги "Пятьдесят лет в Российском императорском флоте"

Автор книги: Генрих Цывинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 31 страниц)

Близость возвращения домой заметно изменила общее настроение и дух кают-компании – против беззаботного, веселого настроения, царившего в Тихом океане вдали от домашнего очага. Там все живут интересами берега или эскадры, забывая о доме, в который когда-то еще придется вернуться. А здесь, у преддверия своего дома, невольно сосредотачиваются мысли на предстоящей скорой встрече со своими близкими. Одни, холостые, ни к чему не обязанные, беззаботно относятся к встрече с родными, а вот женихи и женатые, если они усердно изучали японский язык в Иносе или американский язык в Шанхае, возвращаясь домой, невольно задумываются и кажутся необычно серьезными. Такая именно атмосфера царила теперь на клипере, хотя женатых у нас было очень немного, но женихи были. И я думаю, что это они главным образом изменили общее настроение в кают-компании.

На 4-й день клипер, приближаясь в Гибралтару, подошел вплотную к африканскому берегу, и, следуя вдоль него, мы ясно рассмотрели на берегу испанскую крепость Цеуту с небольшими каменными домиками и каменной стеной, взбирающейся по холмикам этой старинной заброшенной крепости. Следуя далее и углубляясь в узкость пролива, где на расстоянии 7 миль подходит Африка к Европе, мы под темным грозовым облаком увидели мрачную высокую скалу Гибралтар.

ГИБРАЛТАР И КАДИКС

Прошли от него мы далеко, в милях 5-ти, и в бинокль нашли на рейде несколько военных судов, и между ними стоял наш «Минин», расставшийся с нами в Сингапуре. Войдя в Атлантический океан, мы круто повернули направо, чтобы лечь на север вдоль испанского берега. Здесь клипер и встретил сильное течение, гнавшее воды океана в Средиземное море; вода бурлит здесь, точно в котле, и отжимает клипер к берегу и назад. Машине пришлось работать полным ходом несколько часов, чтобы преодолеть стремительное течение. Уже поздно ночью мы входили на рейд Кадикса и по указанию лоцмана стали на мертвый портовый якорь.

В дальнем плавании: рулевые

На высоком полуострове, соединенном с материком низкою песчаною косой, расположена старинная испанская крепость с городом Кадиксом, обнесенным крепостным валом. В былые времена всемирного морского владычества Испании эта крепость сыграла немаловажную роль в истории морских войн. Теперь эти каменные стены потеряли уже военное значение; но оригинальный вид этого белого, как снег, исторического города остается надолго в памяти туриста.

На утро при ярком солнце, рассматривая с палубы клипера ослепительно белый город, только в одном месте я нашел зеленую полосу – это городской бульвар, разбитый на крепостном валу вдоль морского берега. Над белыми террасами высоких домов блестят купола с крестами многочисленных храмов, густо настроенных во времена господства средневековой инквизиции. Вдоль берега имеется каменная набережная с пристанями для шлюпок; в город ведут крепостные ворота.

Узкие прямые улицы между высокими домами кажутся коридорами. В нижних этажах сигарные и винные лавки, кафе и очень частые парикмахерские. Днем на улицах женщин не видно, они сидят на балконах, устроенных почти в каждом окне верхних этажей, и прячутся от солнца под спущенными шторами. Вечером эти смуглые красавицы выходят на улицу и на бульвар, где происходят ежедневные гуляния и играет военный оркестр. Шляп на испанках почти не видно, а на голове обычно накинута черная кружевная шаль (mantelina), скрадывающая отчасти смуглый цвет лица, чем отличаются южные испанки, получившие по наследству от предков следы мавританской крови.

Сознание этой примеси есть вечный предмет страданий здешних красавиц. Блондинка с румянцем здесь редкость, это или иностранка, или испанка из северных провинций. Там (Гаисия, Корунья, Сантандер, Ферроль) женщины встречаются различных типов: блондинки, шатенки с ярким румянцем и белым цветом кожи. Между ними много истинных красавиц. Гуляя по городу, мы заходили в ряд церквей, в них чувствуется приятная прохлада – отдых от дневной жары. Молящихся нет, и церкви обычно пустуют. Лишь редко где-нибудь в углу за алтарем можно наткнуться на лежащую крестом женщину, отбывающую эпитимию по назначению строгого исповедника. Мужчины-испанцы по большей части видные, мужественно красивые и имеют благородную осанку. Чтобы иметь верное представление о жителях города, следует выйти вечером на бульвар, и там во время гулянья вы увидите весь цвет местного населения. Но характер и темперамент испанцев проявляется с полною яркостью на бое быков.

Летом каждое воскресенье и по большим праздникам в цирках больших городов даются эти национальные представления. На них собирается буквально весь город. В день боя быков все закрыто, до почты и телеграфа включительно. Все стремятся туда: мужчины, женщины, дети, и там возбуждение, восторг или восхищение толпы достигает крайних пределов.

Зрители в увлечении ловкими, смелыми выпадами тореадора бросают на арену все, что имеется под рукой: апельсины, шляпу, кошельки, а иной любитель и сам прыгает через барьер на арену и, схватив лежащую бандарилью, бросается на быка, как профессиональный боец. А женщины?.. Испанки в восторге отдают тореадору все, бросая цветы, за ними следует сердце и сама любовь… Тореадор – это кумир часто целой страны. Это не оперный тенор, которого обожают музыкальные психопатки и которого ревнивая жена увозит в театральной карете домой. Нет, тореадор – это рыцарь, атлет, он не связан женой. Он холост, он свободен в выборе красавиц, и он пользуется любовью как завоеванным правом.

Цирк в Кадиксе не из лучших, но в нем вмещается до 10000 зрителей. Вокруг громадной арены, обнесенной высоким сплошным забором, расположены широкие ступени амфитеатром и далее, на самом верху – ложи для знатной публики и дам. Там же помещается оркестр военной музыки. Крыши над цирком обыкновенно не строят, но для защиты публики от солнечных лучей вверху протягиваются полотнища из цветного холста. На каждом представлении выпускают обыкновенно 6 быков (по одному), подготовленных специально для убоя. Их выдерживают долго в темных сараях, выбирая для этого особую породу свирепых и крупных быков исключительно черного цвета с огромными рогами.

Выпущенный бык встречается на арене верховыми пикадорами, укалывающими его слегка пиками для предварительного раздражения, он в ответ бодает в брюхо лошадей и часто пропарывает им живот; из жалости к раненой лошади у публики является злоба к быку, и на него набрасываются пешие акробаты – бандарильеросы с короткими ручными пиками, которые ими на бегу ловко втыкаются в спину быку. Рассвирепевший бык начинает гоняться за ними и получает в спину еще несколько ловких бандарилий. В этот момент является на арену нарядный, блестящий тореадор с красным плащом на левой руке и с длинною узкою шпагою в правой. Раздразнив еще несколько раз быка, играя красным плащом, он становится на пути его бега, и в тот момент, когда бык вот-вот ударит сейчас тореадора в грудь, тот, держа шпагу наклонно сверху вниз, прокалывает ему горб между лопатками, и нижний конец шпаги выходит в брюхо насквозь, бык падает, и тореадор избег опасности. Весь цирк неистово ликует, а тореадор, делая общий поклон, подымает с земли тот цветок, который брошен наиболее нравящейся ему поклонницей.

Для убоя следующего быка выходит обыкновенно новый тореадор, а все остальные бойцы остаются те же, кроме тех, которые получили серьезные удары. Но горе тому матадору, который вздумает заколоть мирного, трусливого быка; возмущенная публика подымает неистовый крик и гонит матадора вон из цирка. Его карьера погибла навсегда.

Вечером город живет шумною жизнью: кафе, кабачки и лавочки все открыты, улицы полны гуляющей публикой; слышатся музыка, пение и даже танцы на улице. Но в поздние часы, когда все заснуло, проходя по опустевшим улицам, вы часто натыкаетесь на одиноких мужчин, стоявших молча в закутанный плащ с поднятой головой к верхнему балкону, на котором сидит испанка, и оба подолгу смотрят друг на друга. Это серьезный обожатель-жених и будущая невеста. По обычаям испанцев молодые люди не вхожи в семейный дом, где имеется взрослая дочь, и даже объявленный жених может ухаживать за невестой только издали, стоя под окном или балконом. В дом он войдет только накануне свадьбы.

В Испании выделывается много вин: херес, манзани, амонтилядо, портвейны, москатели, малага и проч., и проч. Из больших погребов известна крупная фирма Lacave, вывозящая вино во все европейские государства. Мы здесь набрали много этого вина для себя, для кают-компании и для подарков в России.

Флота испанского мы здесь не видели, он держится обыкновенно в военном порте Ферроль (на северо-западном берегу Испании). Но в те годы военный флот Испании был в загоне, и кроме учебных корветов и канонерок, он имел лишь два или три броненосца устаревшего типа. Только впоследствии, в 1898 году, Испания имела 5 броненосных крейсеров, и эта эскадра была истреблена в Сант-Яго на острове Куба во время войны с Соединенными Штатами.

Мы неохотно расставались с этой прекрасной поэтической страной, но наступал август и командир наш торопился, чтобы прибыть в Россию к 1 сентября;

оставался только один месяц, а нам предстояло еще зайти в Шербург и Копенгаген, где надо было выкраситься, чтобы к Высочайшему осмотру в Кронштадте иметь свежий блестящий вид. В океане пошли на север вдоль португальского берега. Через 2 дня прошли Finisterre и вошли в Бискайскую бухту. Здесь получили попутный ветер и вступили под паруса и около 7 августа пришли в Шербург.

ШЕРБУРГ

Шербургский рейд расположен в бухте, защищенной с моря полукруглым каменным молом, сооруженным при Наполеоне I, которому на набережной площади воздвигнут памятник. Мол длиною в несколько верст снабжен каменными башнями, в коих когда-то стояли орудия, но теперь эти форты потеряли свое боевое значение. В Шербурге имеется внутренняя гавань для военных судов и там же большой порт с доками, эллингами и ремонтными мастерскими. На берегу приморская крепость – главная в Ламанше. Город небольшой с чисто военным характером вроде Бреста, но здесь не так однообразно и скучно, потому что здесь окрестное население – французы, а там бретонцы. В Шербурге мы сделали запасы французских вин.

Около 10 августа мы ушли из Шербурга в Копенгаген. Ламанш и Па-де-Кале прошли под парами. В Немецком море мы встретили ясную погоду и слабый западный ветер, прекратили пары и весь переход сделали под парусами. Старший офицер принялся на этом пути за систематическую окраску клипера, начав с трюмов и жилых палуб, и довел ее до верхней палубы. Сухая ясная погода этому способствовала; но спать в каютах было несносно из-за скипидарной вони и духоты от краски. Все это терпели, сознавая, что это необходимо, так как смотр клипера может быть произведен в первый же день по приходу в Кронштадт. Обычно в день входа на Кронштадтский рейд вернувшегося из заграницы корабля его посещал главный командир, на следующий день приезжал Управляющий Морским министерством, а затем и Вел. Кн. генерал-адмирал, и тут же объявлялось, когда ожидать царского осмотра.

15 августа подошли к норвежскому берегу; закрепили паруса и пошли под парами. Обогнули датский маяк Скаген и пошли Зундом в Копенгаген, куда прибыли 18 августа. Здесь мы встретились с «Разбойником», заходившим перед тем в Англию. Командиры обоих клиперов условились идти отсюда соединенно и войти на Кронштадтский рейд вместе – так же, как два года назад вышли оттуда вместе.

В Копенгагене стояла прекрасная погода, и мы часто ездили на берег, проводя время в известном парке Тиволи вместе с нашими старыми приятелями – «разбойницкими» офицерами. Отсутствие здесь нашего соперника «Джигита» нас удивляло, впоследствии мы узнали, что он зашел в Амстердам, куда редко заходят наши суда, возвращаясь домой. Мы себе объясняли, что «Джигит» не зашел в Копенгаген только потому, что не хотел встречаться с «Наездником». Но возможно, что мы и ошибались.

В Копенгагене мы закупили последние подарки: сигары, датские наливки, ликеры, разные шерри-кобле-ри и портер. Старший офицер закончил здесь окраску наружного борта и рангоута, и к 25 августа клипер уже блестел, точно отполированный. «Разбойник» старался не отставать от нас в наружном блеске, но ему это давалось очень трудно, так как старший офицер «Разбойника» князь Галицын, обладая необычайною тучностью (10 п. веса), с большим трудом справлялся с условиями службы старшего офицера; его поэтому заменял часто энергичный и очень деятельный лейтенант Н.И. Небогатов.

Рассчитывая к 1 сентября прибыть в Кронштадт, мы вышли из Копенгагена 27 августа вместе с «Разбойником»; в Балтийском море имели на редкость ясную погоду для конца августа. Первого сентября, около 9 часов утра, мы проходили Красную горку. Утро было ясное, все оделись почище и с биноклями в руках рассматривали старый Кронштадт с торчащею над городом трубою пароходного завода и черным облаком дыма, висящим над портом и гаванью. Миль за 15 до прихода на рейд на клипере начали править рангоут и прихорашиваться, снасти были вытянуты в струнку; медь и железо блестели, флаг был поднят шелковый, и необычайно длинный вымпел (40 саж. длины) торжественно плыл по воздуху, а его концы касались воды за кормою. Всех нас вызвали давно наверх осмотреть свои мачты, хоть осматривать было нечего – все было прекрасно. Но старший офицер нервничал; ему все казалось, что или брам-реи косят, или гафеля не параллельны друг другу.

ПРИХОД В КРОНШТАДТ

Наконец, подходя к входным на рейд бочкам, мы около 12 часов дня показали свои позывные, отсалютовали крепости и получили такой же ответ; прошли Большой рейд полным ходом и затем, прийдя на Восточный рейд, отдали якорь у Военного угла, рядом с «Разбойником». Здесь стоял «Джигит», а на Большом рейде «Минин». Ну вот, мы и в Кронштадте… На рейде шлюпок не видно, никто нас не встретил. Командир в полной форме уехал являться к главному командиру. Через час наконец прибыл к нам адъютант главного командира и поздравил нас с приходом. Но на мачте штаба в Кронштадте взвился огорчительный сигнал: «не иметь сообщения с берегом»… Вот так сюрприз! Что за причина? Нечего сказать, радушно встречает нас милая Родина! Неужели нам не доверяют и мы все сидим арестованными? Да, действительно, вскоре пристал к нашему борту катер с жандармскими офицерами для обыска команды, подозреваемой в привозе из заграницы революционных прокламаций. Оказалось, что русская политическая агентура за границей доносила здешней жандармской полиции, что в иностранных портах революционеры раздавали возвращающимся судам литературу противоправительственного содержания.

Старший офицер холодно встретил «бирюзовых полковников» и предложил им самим обыскивать, а сам резко отказался принимать участие в этом «грязном деле» и ушел в кают-компанию. Незваные гости, сконфуженные таким приемом, спустились в командную палубу и бродили там, как в незнакомом лесу; встреченные враждебными взглядами матросов, они глупо и безуспешно порылись в нескольких чемоданах и уехали на берег. Вскоре вернулся командир и объявил, что разрешается иметь сообщение с Кронштадтом, но в Петербург ехать нельзя, так как завтра ожидается смотр главного командира и Управляющего Морским министерством. Кронштадтские офицеры съехали сейчас же на берег к своим семьям, а мы, холостые, остались на клипере и принимали гостей, приехавших к нам с судов, стоявших на рейде, и из Петербурга.

Утром приехал главный командир адмирал Казакевич и бегло осмотрел клипер, а после полудня прибыл на своей яхте «Стрельна» Великий Князь Алексей Александрович в сопровождении недавно назначенного Управляющего Морским министерством молодого еще адмирала А.А. Пещурова, вызванного из Англии, где он состоял военно-морским агентом. Оба остались довольны блестящим видом клипера и объявили командиру, что в ближайшие дни следует ожидать Высочайшего смотра.

Высочайший смотр 7-ми судам («Минин», «Светлана», «Генерал-Адмирал», «Крейсер», «Джигит», «Разбойник» и «Наездник»), вернувшимся из дальнего плавания, состоялся 6-го сентября. В 10 час. утра из Петергофа прибыл Александр III на яхте «Царевна» и, встреченный салютом всей эскадры с посылкой людей по реям, произвел смотр судам, начиная со старшего «Минина». До нас очередь дошла лишь после командного обеда, в 3 часа дня. На палубу вышел стройный, дородный, с белокурою бородою, красивый адмирал в белой фуражке и в морской форме при кортике. Приветливым взглядом больших голубых глаз он облил командира и меня (смотр совпал с моей вахтой), рапортовавших ему у входа. За ним вошли Императрица Мария Федоровна, молодой 13-летний Наследник в матросской рубашке, генерал-адмирал Великий Князь Алексей Александрович, затем адмирал Пещуров и лица свиты.

Обойдя офицеров и поздоровавшись с командой, Государь осмотрел весь клипер до машины и кочегарки включительно, а затем приказал пробить артиллерийскую тревогу; батарея в 3/4 минуты была готова к бою. После произведенного краткого артиллерийского учения (при этом для примерной, якобы, стрельбы по правилам требовалось вкладывать снаряд, но без запала) и затем после отбоя Государь приказал: «всех наверх, паруса поставить». В 3 мин 30 сек все паруса, до бом-брамселей включительно, были поставлены; а затем, после короткого 10-минутного отдыха, паруса были закреплены в 4 минуты, и команда была выстроена на палубе для прощального приветствия.

Пройдя по палубе и поблагодарив офицеров и команду, государь со свитою сел на катер и отвалил от борта. В этот момент матросы были посланы по реям кричать «ура», а когда катер, направляясь к «Царевне», обогнул нос клипера, мы по уставу начали императорский салют в 31 выстрел. И, о ужас! – с первым же выстрелом из орудия вылетел снаряд (а не «пробка», что часто бывает по оплошности 1-го комендора, не успевшего перед салютом вынуть дульную пробку) и на глазах у всей эскадры полетел по рейду на Ораниенбаумский берег, а на лету, подлец, еще рикошетирует, точно издеваясь над нами… Все остолбенели. Командор этого орудия, бледный, с дрожащими губами, помертвел от страха. Старший офицер, стоя на мостике, вспыхнув, как пион, успел только пригрозить ему кулаком и указал многозначительно на бортовой кранец, где не доставало одного снаряда. Но салют продолжался дальше, как ни в чем не бывало. По окончании его моментально была утоплена орудийная пробка, чтобы стало очевидным, что первый выстрел был сделан ею, а не снарядом. Через несколько минут на катере с «Цесаревны» прибыл адъютант с вопросом: «чем был сделан 1-й выстрел салюта?» Командир отвечал: «пробкою».

Яхта ушла в Петергоф, а мы еще долго оставались угнетенными таким несчастным финалом смотра. На берег никто не поехал, так как вскоре с мачты Кронштадтского штаба сигналом было объявлено, что завтра утром на клипер прибудет следственная комиссия, под председательством капитана 1 ранга П.П. Пилкина, для расследования этого инцидента. В комиссии все офицеры и виновный комендор показали, что выстрел был сделан пробкою, которую не успели вынуть из орудия ввиду спешки. Для большей достоверности недостающий снаряд в кранце был заменен новым, вынутым из бомбового погреба и за ночь отполированным. Комиссия вынесла заключение, благоприятное для клипера. После этого офицеры наконец получили разрешение съехать на берег, и я отправился в Петербург повидать своих знакомых.

Семейство В-ов, с которым я простился 2 года назад, в тот вечер, когда барышня с братом уезжала на бал, теперь жило на Николаевской улице. Я отправился к ним, захватив с собой японские сувениры. В передней встретил меня Муфти, но обнюхав со всех сторон, важно повернулся и ушел прочь, очевидно, не узнав меня. Вскоре вышла барышня и, видимо, обрадовалась моему возвращению и повела меня в гостиную. Я с первого взгляда нашел ее несколько похудевшею. Но большие прекрасные глаза ее оставались те же и напомнили мне чудные дни, проведенные в гатчинском парке. Вышла ее мать и встретила меня с присущею ей всегда сердечною приветливостью – точно родного. Я между прочим сообщил им, что в министерстве решено послать «Наездник» опять через год и что весь старый состав офицеров пойдет на нем, так как считается, что клипер, вернувшись раньше срока, как бы недоплавал по своей программе. Вскоре приехал ее брат – молодой гвардейский офицер, и мы встретились с ним как старые друзья. Я раздал привезенные подарки: барышне – черепаховый веер с золотым драконом; мамаше – белую шаль из крепдешина, а брат получил черепаховый портсигар. Обедать я не остался, так как надо было успеть к вечеру вернуться на клипер.

Около 10 сентября на клипер приехала экзаменационная комиссия и пошла с нами в море для производства всевозможных упражнений и смотров, имевших целью выяснить, какие за два года плавания сделал клипер успехи в военно-морском деле и боевой готовности.

20 сентября вернулись в Кронштадт, а 30-го сентября окончили кампанию.

Вернулся из заграницы с фрегатом «Светлана» мой товарищ В.В. Игнациус, и мы с ним поселились вместе на берегу в Кронштадте и поступили на высшие дополнительные курсы Минного офицерского класса. В.П. Верховский, будучи в комиссии на клипере, предложил мне поступить в класс, и я согласился, но попросил у него хоть неделю срока, чтобы съездить в Вильно повидать моих родных. Всем офицерам за кругосветное плавание отпуск давался на 2 месяца, 1-го октября я уехал в Вильно, радостно встретился с матерью и сестрами, окончившими в тот год институт. Только что я расположился отдохнуть в Вильно, как на следующий день получил от Верховского телеграмму, что 4 октября (т. е. завтра) начинаются лекции на дополнительном курсе. Лекции были очень интересны: проходились высшая математика, физика, электротехника, органическая химия и теория постройки подводных судов. К концу годичного курса требовалось представить две диссертации – по физике или химии.

Мы с Игнациусом проводили целые дни в физическом кабинете и лаборатории, а в 3 часа дня бегали в Морское собрание, а по субботам ездили в Петербург к знакомым или в театр. За эту зиму я часто бывал у В-ов, и ко мне постепенно возвращалось прежнее чувство к красавице-барышне. Новый год я встречал у них; было большое собрание родственников с Пороховых и гвардейских офицеров. В полночь, как следует, все шумно чокались бокалами и взаимно поздравляли друг друга.

Занятиями я был увлечен всецело. Для диссертаций по физике мною была выбрана по совету проф. А.С. Степанова весьма интересная тема – «Исследование вторичных свинцовых электрических элементов французского физика Plante». Эти элементы были прототипом появившихся вскоре вторичных аккумуляторов Фора, получивших впоследствии весьма важное применение в технике подводного плавания, электродвижении и авиации.

В конце года тема моя была окончена и конференцией одобрена. Вскоре в журнале «Электричество» появилась статья с описанием работ английского физика Спенсера об исследовании таких же свинцовых элементов и с получением тех же результатов, что и в моей работе. Я был очень польщен, когда профессор А.С. Степанов на докладе в аудитории Минного офицерского класса удостоверил, что наш физический кабинет в этом отношении опередил лондонского физика.

Вторая моя тема заключалась в исследовании явлений, происходящих в подводном телеграфном кабеле (как конденсаторе) от получаемого им заряда станционной батареи. Тема эта, требовавшая продолжительного исследования, была мною закончена только спустя несколько месяцев после окончания выпускных экзаменов, т. е. уже после получения мною степени минного офицера 1-го разряда. С этим разрядом получалось право на повышение содержания, а также право быть флагманским минным офицером на эскадре и преподавателем в Минном офицерском классе.

Наступила весна, лекции закончились, но экзамены были отложены до осени. На предстоящую летнюю кампанию 1882 г. я был назначен командиром лучшего в то время миноносца «Ракета» (заграничной постройки на заводе «Wulcan» в Штетине), плававшего в минном отряде. В это лето семейство В-в жило на Елагине в дворцовой даче.

Моя миноноска имела вид хорошенькой яхты, и я с удовольствием проплавал на ней эту кампанию, пробегая по финляндским шхерам от Кронштадта до Гангэ. Частые рейсы дали мне возможность хорошо изучить финляндские шхеры и плавать потом уже без лоцмана. Для ночных якорных стоянок или для обеда заходил в попутные порты – Гельсингфорс, Лавизу, Роченсальм, Выборг и, наконец, в Кронштадт. Лето было прекрасное, и мне удалось несколько раз пробежать в Петербург, где я сейчас же стремился на Елагин остров, на дачу к В-ам. Барышня на это лето буквально расцвела и приняла тот пышный вид, который имела в Гатчине три года назад.

Быстро пробежало лето. Окончилась кампания, и осенью я принялся за выпускные экзамены, 1 ноября я получил 1-й разряд. Теперь я уже смело поехал к В-ам и сделал родителям формальное предложение. Пили шампанское, и я стал женихом. Свадьба состоялась 22 декабря во дворце Принца Ольденбургского.

Занимаясь преподаванием в Минном классе, я вынужден был жить в Кронштадте и еженедельно на два-три дня приезжал к молодой жене в Петербург. Так прошли зима и весна 1883 г., а на лето я опять получил в командование миноносец «Самопал» (той же постройки, что и «Ракета») и плавал лето по финляндским шхерам, числясь в Минном отряде.

30 сентября 1883 г. у жены родилась дочь Маргарита. Роды были трудные, и жене пришлось вынести очень тяжелую хирургическую операцию. Но, благодаря крепкой здоровой натуре, она через 2 месяца совершенно оправилась. Вторую зиму я жил по-прежнему в Кронштадте, занимаясь в Минном классе, а жена с дочерью в Петербурге. Но такая жизнь – на два дома – была признана нами невозможной, и мы решили на следующее лето переехать совсем в Кронштадт.

Летом в 1884 году я плавал минным офицером – инструктором на броненосном фрегате «Адмирал Лазарев» в Учебном минном отряде. Лето прошло в практических занятиях с офицерами – слушателями Минного класса и будущими минерами. По окончании кампании переехала в Кронштадт жена с дочерью. Зимой часто ездили в Морское собрание на вечера, и, благодаря приветливому характеру жены, мы имели большой круг знакомой молодежи и не скучали всю зиму. Я по-прежнему вел занятия в Минном классе.

Весною 1885 года я плавал опять инструктором на крейсере «Африка» под командою капитана 2 ранга Ф.В. Дубасова. Почти все лето мы провели в Биоркэ, практикуясь в стрельбе минами Уайтхеда и занимаясь электротехникой и прочими предметами минной специальности. На даче в Биоркэ жила в то лето жена командира Александра Сергеевна и часто приезжала на крейсер обедать. За это лето Федор Васильевич очень со мною сдружился и впоследствии, плавая с ним много лет в различных чинах и должностях, я постоянно пользовался его особенным вниманием и расположением.

Осенью 30 октября у жены родился сын Евгений. Это был милый мальчик с очень ласковым, мягким характером. В первые годы детства он перенес столько болезней (воспаление легких, тиф, скарлатина и проч.), что невольно вызвал к себе жалость и сердечное сочувствие. Возможно, что это было одной из причин того, что, вечно дрожа за его здоровье и жизнь, жена питала к нему особенную нежность. Впоследствии, когда он стал подрастать, в нем постепенно обнаруживались способности ко всему изящному: он хорошо рисовал, писал фантастические рассказы из морских путешествий, обладал прекрасною памятью и имел талант верно схватывать и зарисовывать фигуры и лица наших знакомых, многих изображал в карикатурном виде, чутьем угадывая их смешные типичные стороны. Федор Васильевич был его крестным отцом, и это нас еще более сблизило.

Зимою я опять занимался в Минном офицерском классе, а летом плавал флагманским минным офицером на Балтийской практической эскадре под командою адмирала К.П. Пилкина на корабле «Петр Великий». Командиром был В.П. Верховский, флаг-капитаном – Н.И. Скрыдлов.

Следующую кампанию 1887 г. я опять плавал на той же эскадре и с тем же начальством, но флаг-капитаном был Ф.В. Дубасов. В этом году в высших военных сферах был поднят вопрос о постройке для Балтийского флота, вместо устаревшего Кронштадта, новой оперативной базы – крепости, выдвинутой более вперед, и в незамерзающих водах. Были намечены два пункта – Моонзунд или Либава. Решить этот вопрос было поручено комиссии из наших военных и морских чинов под председательством Великого Князя Владимира Александровича с вице-председателем генералом Бобриковым. В числе морских членов были Пилкин, Верховский и Дубасов (все трое на «Петре Великом»). Наша эскадра заходила с комиссией в Моонзунд и Либаву, чтобы на месте решить этот вопрос. Но окончательное решение об избранном месте было вынесено лишь после кампании следующего 1888 года.

НИКОЛАЕВ И СЕВАСТОПОЛЬ

В первых числах сентября я был командирован с лейтенантом Витгефтом в Николаев и Севастополь для испытания нового способа установки минного заграждения и новых ножей, надеваемых на мину Уайтхеда для прорезывания стальных сетей, защищающих суда от минных атак.

Когда наши испытания были окончены, в Николаев приехала моя жена. Осень была чудная, и мы с женою посетили окрестности Николаева и были в Адмиралтействе на постройке нового броненосца «Екатерина И» возрождавшегося тогда Черноморского флота. Затем поехали на пароходе в Одессу и оттуда в Севастополь, который в то время только начинал отстраиваться после разгрома 1855 года.

В Севастополе было еще жарко, мы объехали все его памятники Крымской войны (Братское кладбище, Малахов курган, Лазаревское Адмиралтейство, 4-й бастион и проч.); на многих зданиях виднелись еще следы снарядов. На Екатериненской улице начали уже строиться новые дома. Спустя несколько дней мы в коляске, запряженной тройкой, выехали в Ялту. На середине пути, в Байдарской долине, мы ночевали и на утро, с рассветом, выехали дальше с расчетом быть при восходе солнца в Байдарском ущелье, откуда открывается внезапно вид на Черное море. Это очень эффектная картина, не уступающая по красоте видам Италии или Японии. Спускаясь к Ялте зигзагами, мы любовались расположенными внизу живописными виллами Алупки, Массандры, Симеиза, Орианды, Ливадии. В Ялте купальный сезон был уже окончен, но виноградный сезон был еще в разгаре. В Ялте пробыли два дня. На обратном пути в Севастополь, когда пароход огибал мыс Фиолент, его несколько раз качнуло на зыби, и дамскую публику здесь порядком укачало.

В Индии. 1890 г. В центре сидит цесаревич Николай Александрович, слева принц греческий, М. Ону, справа князь Барятинский, Волков, (сидят на земле), Гриценко (слева) и Мунши Азиззутдин, стоят полковник Джерард, Гардинг, доктор Рамбах, поручик Ньюнхэм, Мэкензи Уоллес, князья Кочубей, Оболенский, Ухтомский, капитан Гровер.