Текст книги "Пятьдесят лет в Российском императорском флоте"

Автор книги: Генрих Цывинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 31 страниц)

Г.Ф. Цывинский
ПЯТЬДЕСЯТ ЛЕТ В РОССИЙСКОМ ИМПЕРАТОРСКОМ ФЛОТЕ

Обложка: на 1-й стр. Крейсер «Герцог Эдинбургский» во время смотра на Кронштадтском рейде; на 2-й стр. Под парусами в океане; на 3-й стр. Клипер «Наездник» в Нагасаки в 1887 г.; на 4-й стр. Плавание в пассате Текст: 1-я стр. Крейсер «Герцог Эдинбургский» (из альбома рисунков В. Игнациуса «Русский флот», С.-Петербург, 1882 г.)

Вместо предисловия

Проследив историю развития морских держав, мы придем к несомненному выводу, что: максимального расцвета политического могущества, народного богатства и военной силы достигала каждая держава в те периоды своей исторической жизни, когда обладала сильным флотом и покровительствовала мореплаванию. Примером тому служит история древних держав (Финикии, Карфагена, Рима), затем средних веков, как Голландии, Португалии, Испании (во владениях коей «не заходило солнце») и даже маленькой Венеции, державшей в своих руках почти все побережье Средиземного моря. И, наконец, мы видим, как небольшая островная Англия – благодаря сильному флоту – овладела важнейшими стратегическими пунктами на земном шаре и богатейшими колониями. Современная Япония также служит наглядным подтверждением той же исторической аксиомы.

В России Петр Великий первый осознал важное значение флота, и он стремился к обладанию незамерзающим морем. Это стремление к свободному выходу в море за два последних века было заветною мечтою России и послужило причиной многих войн. Счастливою эпохой для Черноморского флота было царствование Екатерины II и Николая I (2-я половина XVIII в. и до половины XIX в.), когда он свободно выходил проливами и крейсировал в Средиземном море. С политикой России в то время считалась Западная Европа. Но поражение России под Севастополем в Крымской войне лишило ее права свободного плавания, и флот ее был заперт навсегда в Черном море. В последнее время (конец XIX и начало XX в.) Россия обратила свое внимание на Дальний Восток и продолжала добиваться обладания незамерзающим морем. Но государство погибло, не осуществив своей заветной мечты. В настоящих мемуарах красною нитью пробегают причины гибели столь многочисленного и хорошо вооруженного русского флота, а за ним и гибели самого Русского Государства.

Морское начальство, отправляя нас в дальние плавания, воспитывало из нас с молодых лет привычных моряков, вырабатывая как опытных, образованных навигаторов, лихих парусных виртуозов и даже ученых геодезистов и астрономов (Академия и Пулковская обсерватория). Продолжительные кругосветные плавания давали нам знание лоции всех главных морских путей земного шара. Мы знали входы и выходы в главнейшие порты земного шара. Мы хорошо знали места, где дуют пассаты, муссоны; мы умели избегнуть или выйти из застигнувшего нас циклона или тайфуна. На наших кораблях были современные орудия, торпеды, механизмы, радиотелеграфы и новейшие оптические приборы. Ими заведовали образованные артиллеристы, ученые минеры и электротехники… Но (!) ни в Морском Училище, ни в Морской Академии – в мое время (т. е. до 1901 года) не было предметов морской стратегии и морской тактики: о преподавании военно-морского искусства было как бы забыто, точно бы военному моряку ни к чему было интересоваться этими предметами. В сущности на кораблях производились обычные артиллерийские и минные упражнения и стрельбы, но не было выработано строго определенного метода управления огнем эскадры с неприятелем или одиночных кораблей между собою.

Этот важнейший фактор в бою представлялся как бы на вдохновение или на импровизацию командирам каждого корабля отдельно. И вот результатом такого пренебрежения тактикой морского боя был полный разгром в Цусимском сражении вдвое сильнейшей эскадры адмирала Рожественского эскадрой адмирала Того, который в ожидании прихода русского флота выработал на своей эскадре метод сосредоточения огня всех своих кораблей на один головной (адмиральский) корабль русского флота, и при этом управление огнем всей эскадры находилось в руках одного человека (адмирала). Град японских снарядов обсыпал залпом головного мателота русского флота, тот выходил из строя, горел и тонул опрокидываясь. Затем такой же сосредоточенный огонь переносился на следующий головной корабль и т. д. Так погибали поочередно корабли русской эскадры. Когда стемнело, адмирал Того отошел с эскадрой в сторону, а на уцелевшие русские корабли, сбившиеся в кучу, направил свои миноносцы, и те, атакуя их минами Уайтхеда, довершили гибель русского флота.

Были и другие причины поражения русского флота: измученность и апатия личного состава эскадры, сознание бесцельности экспедиции, предчувствие поражения, а главное – намерение начальника эскадры уклониться от боя – что противно принципам морской стратегии.

Автор льстит себя надеждою, что некоторые главы настоящих мемуаров могут быть полезны и даже поучительны для возрождающихся военных флотов молодых государств (Польши, Финляндии, Латвии, Эстонии) со стороны воспитательной для личного состава этих молодых флотов; именно чтобы не повторять тех ошибок в системе воспитания будущих флотоводцев, которые были причиною гибели флота, а за ним и гибели самого Русского Государства.

Г. Ф. Цывинский. 1922 г.

Часть I. 1872–1892 гг.

Три кадетских плавания. Выпуск в гардемарины. В Артиллерийском отряде и Таможенной флотилии. Турецкая война 1877 г. Морская Академия. Минные офицерские классы. Первое кругосветное плавание. Клипер «Наездник». Дания, Англия, Франция. Атлантический океан. О-ва Зеленого мыса. Экватор. Южные тропики. Шторм у островов Тристан-да-Кунья. Мыс Доброй Надежды. Капштадт. Война с зулусами. Смерть принца Lulu, сына Наполеона III. Императрица Евгения. Штормовой переход Индийским океаном. Зондский пролив. Остров Ява. Китайское море. Нагасаки. Эскадра адмирала С.С. Лессовского.

Плавание по портам Японии. Кобе, Иокогама, Хакодате. Владивосток, местные нравы. Шанхай, Чифу, Нагасаки, зимовка в Кобе. Убийство Императора Александра II. Присяга новому Царю. Переход в Гон-Конг, Сингапур. Поиски бухт для угольных станций. Возвращение судов в Россию; Батавия. Южные тропики Индийского океана. Сейшельские острова, Гвардафуй. Аден. Красное море. Гонка с «Джигитом». Без угля. Суэц-Порт-Саид. Средиземное море, Неаполь, Помпея. Гибралтар. Кадикс. Бой быков. Бискайское море. Ламанш. Шербург. Немецкое море. Копенгаген. Возвращение в Кронштадт. Жандармские обыски. Террор генерала Баранова после 1-го марта 1881 г. Салют снарядом Императору Александру III.

Поступление на дополнительные академические курсы Минного класса. Диссертация. Экзамен. Занятия преподавателем в Минных классах. Зимняя жизнь Кронштадта. На Минном учебном отряде. Командование миноносками. Инструктором на «Африке». Служба с Ф. В. Дубасовым. Назначение старшим офицером на фрегат «Владимир Мономах». Плавание с Наследником Цесаревичем Николаем Александровичем на Дальний Восток. Триест, Пирей, Порт-Саид, посещение Египта, Канал. Суэц. Красное море. Бомбей. Болезнь Великого Князя Георгия Александровича. Возвращение его в Россию. Цейлон. Коломбо. Малаккский пролив. Сингапур, Батавия. Празднование перехода через экватор. Сиам. Банкок. Охота на слонов. Сайгон. Кохинхина. Гон-Конг. Кантон. Шанхай. Нагасаки, Кагосима. Кобе, Киото. Покушение на Наследника. Телеграмма Александра III об уходе во Владивосток. Закладка вокзала для Великого Сибирского пути. Закладка дока. Отъезд Наследника через Сибирь в Петербург.

Дальнейшие плавания «Мономаха» в Тихом океане. Иокогама. Иокосуку. Зимовка в Нагасаки. В апреле 1892 г. уход в Россию. Сели на мель. Гон-Конг. Сингапур. Коломбо. Аден, Суэцкий канал. Мальта. Кадикс. Шербург, Киль, Кронштадт. Высочайший смотр. Холера в Петербурге. Назначение помощником Главного инспектора минного дела. Переезд в Петербург.

КАДЕТСКИЕ КАМПАНИИ В ФИНСКОМ ЗАЛИВЕ. 1872–1874 гг.

Первое лето класс плавал на фрегате «Пересвет», и одна артель поочередно посылалась на две недели на парусную яхту «Кадет» для парусной практики.

«Пересвет» делал переходы исключительно под парами и большую часть времени стоял на рейдах, занимая нас учениями: парусным, шлюпочным, артиллерийским, греблей и подробным изучением внутренних помещений корабля. Долго мы стаивали на пустынных рейдах, но, однако, посетили в это лето Биоркэ, Транзунд, Роченсальм, Котка, Ревель и Гельсингфорс.

Первая кампания на нас, воспитанников, не видавших вовсе моря, произвела весьма невыгодное впечатление, и многие совершенно разочаровались в прелестях морской службы, так как их ожидания, навеянные романами Купера и Эмара, не только не оправдались на деле, но даже наоборот: жизнь на корабле показалась нам слишком однообразною, скучною, тяжелою, утомительною, и вместо поэзии, ожидавшейся от борьбы с «бурными стихиями», мы чувствовали на себе суровую прозу со стороны судовых офицеров, требовавших от нас строгого исполнения корабельного устава и сажавших нас на салинг за манкирования ночными вахтами, которые нас, 16-летних юношей, жестоко утомляли. Программа первого плавания имела весьма определенную и узкую задачу – приучить нас к корабельной жизни и к строгому исполнению требований морской службы, но мы на первых порах не могли усвоить себе, что эти требования были необходимы и что та поэзия, о которой мы мечтали, придет впоследствии – в дальних кругосветных плаваниях, а нам ее хотелось сейчас.

Но в глубине души мы не могли не сознавать, что эта первая кампания была для нас полезна тем, что развила нас физически: мы окрепли, загорели, стали бодрыми, ловкими и энергичными; морской спорт, гимнастика на высоких мачтах и катание на шлюпках под парусами дали нам то, чего мы никогда не могли бы приобрести в училище. В Ревеле в это лето жил на даче генерал-адмирал Великий Князь Константин Николаевич; его три сына (Константин, Дмитрий и Вячеслав) плавали с нами на «Пересвете». Генерал-адмирал посетил наш фрегат, интересовался результатами первого плавания своих сыновей и затем, взяв их на дачу, в течение стоянки фрегата в Ревеле приглашал к себе тех из наших воспитанников, которые были больше дружны с его детьми.

Относясь по обыкновению с присущими школьникам строгостью и критикой к судовым офицерам, занимавшимся с нами морской практикой, мы, однако, имели кумира – одного из них, это был лейтенант Лев Николаевич Ломен; во-первых, мы знали, что он уже делал два кругосветных плавания, а это в наших глазах был большой козырь; кроме того, мы любили его (хотя и боялись в то же время) за то, что он очень ловко управлялся на катере под парусами и прекрасно знал проводку снастей, что в то время считалось весьма трудным и важным искусством. Мы были непритворно огорчены, когда за месяц до конца кампании Ломен ушел на корвет «Аскольд», готовившийся в то лето к новому кругосветному плаванию под командою П.П. Тыртова (впоследствии Управляющий Морским министерством). Провожать Ломена мы все вышли наверх и, взбежав на марс, кричали с вант «ура», гребцами на его катер вызвались также воспитанники. К 10 августа кадетская эскадра окончила кампанию, нас отвезли в Петербург и до 1 сентября дали каникулы, и многие из кадет уехали домой.

Вторую кадетскую кампанию наш выпуск делал на парусном транспорте «Гиляк». Это был небольшой купеческий барк, несший до того времени службу на Дальнем Востоке, между Камчаткою и Аляскою, в так называемой «Российско-Американской кампании», когда Аляска не была еще продана Северо-Американским Соединенным Штатам.

«Гиляком» командовал капитан-лейтенант А.П. Мессер – тоже морской волк и потому пользовавшийся нашим уважением; имел он скверную привычку (обычную в то время) ругаться непечатными словами.

Эскадра наша состояла из судов, снабженных машинами, и, так как адмирал делал переходы «соединенно» – под парами, то «Гиляк» обыкновенно водили на буксире одного из судов. Это давало повод кадетам зубоскалить над нашим парусником, который упражнялся с парусами только на якоре во время рейдовых парусных учений. Однажды, идя на буксире у клипера «Алмаз», в туманное утро мы были выброшены из своих коек от сильного толчка. Выскочив наверх, мы увидели, что на нашем бушприте сидит нанизанный своими передними парусами купеческий бриг, попавший между двумя нашими судами и оборвавший буксир. Оказалось, что бриг штилевал под парусами и почти не двигался с места, но вахтенный начальник на «Алмазе» лейтенант З.П. Рожественский, очевидно, прозевал и не дал ему дорогу, надеясь проскочить с буксиром впереди его носа, но у брига был незначительный ход, и он врезался в буксир.

Перед концом кампании адмирал Пилкин раза два отпускал нас в отдельное крейсерство под парусами на несколько дней. В одно из таких крейсерств был довольно свежий ветер (баллов 7–8) и наш «купец» качался, как бочонок. Меня, помню, в этот раз жестоко укачало. Но это был, к счастью, единственный раз; впоследствии, во все мои дальние плавания, я ни разу не испытывал морской болезни.

На «Гиляке» с нами плавал опять В.К. Константин Константинович (он был приписан к нашему выпуску и впоследствии был выпущен в гардемарины тоже вместе с нами). Это был худой, долговязый юноша, хорошо воспитанный, симпатичный и не лишенный поэтического дарования.

В мае 1874 года мы были переведены в 1-ю (выпускную) роту и отправились в последнюю кадетскую кампанию на клиперах «Алмаз» и «Жемчуг», по 30 человек на каждом (я был на «Алмазе»). Это были очень красивые, стройные, с высоким рангоутом и большой парусностью суда, недавно вернувшиеся из дальнего плавания. Большая часть офицеров и команды осталась на них старого состава, поэтому мы очень гордились, что плаваем на настоящих океанских судах, усвоивших специальный кругосветный шик. «Алмазом» командовал Р.А. Гренквист – тип шведского моряка, с рыжей бородой, невозмутимо спокойным характером и большим пристрастием к хересу. Старшим офицером был капитан-лейтенант Л.К. К. (из греков), засидевшийся в Амурской флотилии, старообразного вида лысый брюнет. По характеру был совершенная противоположность с командиром; искал популярности между нами – кадетами, поэтому с первого же дня мы его невзлюбили, и затем всю кампанию он был предметом наших острот, насмешек и анекдотов. Под парусами в это лето мы, однако, поплавали и были вообще очень довольны как кораблем, так и кампанией.

ВЫПУСК, ПРОИЗВОДСТВО В ГАРДЕМАРИНЫ. 1875 г.

13 апреля, в 1-й день Пасхи, 1875 г. мы были произведены в гардемарины, считавшиеся в то время на положении офицеров. По выпускному экзамену я вышел 8-м, но, не имея за последний год полного балла из поведения, я не был назначен в дальнее плавание, хотя в тот год отправлялись на двух судах 17 человек, из коих первые 7 пошли на клипер «Крейсер» в Тихий океан, а остальные 10 на фрегат «Светлана» под командою Великого Князя Алексея Александровича (впоследствии генерал-адмирала). На «Светлане» плавал Великий Князь Константин Константинович, также в звании гардемарина. Лишение меня кругосветного плавания, имевшего тогда важное значение для морской карьеры будущего офицера, вызвало во мне чувство обиды и даже злобы к тогдашнему начальству Морского Училища, и долго еще потом, спустя много лет, я не посещал ни училищных ежегодных парадов, ни балов из враждебного чувства к своей «Alma mater». Но, как бы в виде протеста к училищной аттестации, вся моя последующая служба в действующем флоте проходила наоборот – с удачным успехом, как это будет видно из дальнейших описаний.

До начала гардемаринской кампании, т. е. 1 мая нам был дан отпуск, и я уехал на 2 недели в Вильно повидаться с матерью. Она была в трауре после смерти моего отца, умершего за месяц перед тем. На его похороны я приехать не мог, так как его смерть совпала с моими экзаменами. Мать была очень рада видеть меня морским офицером в блестящей форме и старалась показать меня всем родным и знакомым. Как я не упирался, но, уступая ее материнской гордости, я исполнял эту повинность, и мы объехали десятка два домов, причем в угоду ей я всюду являлся в полном параде, т. е. в аксельбантах, треугольной шляпе и с длинной саблей (при домашней форме у нас был кортик, но он казался ей слишком ничтожным оружием).

Побывав на кладбище, на могиле отца, и желая оставить на время город – место ее недавних печальных воспоминаний, мы с ней решили освежиться в деревне и уехали в имение Струмень помещицы 3. Ходзько. Весна была теплая, погода стояла прекрасная, и мы с удовольствием провели дней 10 на вольном воздухе.

Вернувшись в Вильно, я попрощался с родными и к 1 мая явился в Кронштадт. Там весь наш выпуск (исключая 17 гардемарин, назначенных за границу) был назначен на броненосец «Кремль», плавающий в Ревеле в учебно-артиллерийском отряде. В программу нашего обучения входило пройти курс артиллерийской стрельбы из орудий всяких калибров; но, правду сказать, мы далеко не серьезно относились к этим занятиям, мы не сознавали еще тогда, какое важное значение имеет знание артиллерии для будущих морских командиров, и во время маневрирования корабля мы преисправно спали под грохот орудий в своей каюте. После занятий нас тянуло на берег в прекрасный Екатериненталь, переполненный нарядной курортной публикой, а вечера проводили в цирке Чинизелли, приехавшем на лето в Ревель. Познакомившись с сыновьями директора цирка и с сестрою их, красавицей Эммой, мы после спектакля забирали их с собою и, прихватив для развлечения клоуна Билли Хайдена (Billy Hyden), отправлялись веселой компанией ужинать в салон Екатериненталя. За ужином, конечно, все много пили, все ухаживали за Эммой, но без всякого успеха. Под утро с восходом солнца мы возвращались усталые и сонные на суда отряда, и когда те уходили в море для занятий, гардемарины предавались Морфею, а вечером опять уезжали на берег, и повторялось то же самое.

Гардемарин Г.Ф. Цывинский. 1875 г.

Само собою разумеется, что эта кампания в воспитательно-морском отношении не принесла нам ровно никакой пользы, и осенью, вернувшись в унылый, казенный Кронштадт, я с грустной завистью смотрел на собиравшиеся в дальнее плавание «Светлану» и «Крейсер», где находились мои счастливые товарищи и куда я не попал лишь по несчастной случайности – у меня не хватало из поведения каких-нибудь трех баллов… «С печальной думой на челе» я ехал на ваньке являться в 1-й экипаж, где предстояло всю зиму тянуть лямку ненавистной береговой службы…

Но тут неожиданно судьба мне помогла. Я встретил на улице мичмана Анатолия Константиновича Ивановского, плававшего в Либаве на таможенном крейсере «Чайка» (неболышая паровая яхта, плававшая в Либаве у прусской границы в течение круглого года для таможенной морской охраны). Он остановил меня и без всяких предисловий предложил мне занять на «Чайке» его место, оставшееся вакантным, так как он переведен на высшее по рангу судно «Страж», плававшее также круглый год в Либаве в Таможенном отряде. Я подпрыгнул от радости, поцеловал его, и повернув на телеграф, мы отправили командиру «Чайки» в Либаву телеграмму о моем желании плавать на этом крейсере. Через два дня была получена ответная телеграмма, и еще спустя неделю я получил предписание отправиться на место новой службы. В конце сентября я прибыл в Либаву, явился командиру «Чайки» капитану (штурманскому) Вас. Ден. С-ву.

Командир мой – разжиревший и обрюзглый циник – не утомлял себя частыми выходами в крейсерства, и потому я невольно вместе с Ивановским ударился в городскую клубную жизнь. Знакомился с семейными домами, посещал вечера и театры и, конечно, увлекался так, как подобает 20-летнему молодому человеку, не вкусившему до сих пор прелестей светской жизни. В ту эпоху яркого расцвета либерализма и освободительного движения я невольно подчинился общему течению и стал усиленно читать тогдашних любимцев – писателей Толстого, Достоевского, Добролюбова, Писарева, Спенсера, Бокля, Дарвина, Эскироса и других. Времени свободного было много, морскими плаваниями мы почти не занимались, поэтому весь этот год на «Чайке» не дал мне ровно никакой практики в морском деле. Лето было чудесное, курортной публики много, и я провел много приятных часов, фланируя в старом либавском парке.

В августе 1876 г. я был списан с «Чайки» и вызван в Кронштадт для держания там в штабе обычного экзамена на чин мичмана. И 30 августа (Александров день) весь наш выпуск был произведен в мичмана. Опять я почувствовал одиночество в Кронштадте и, из боязни береговой экипажной службы, записался добровольцем в Сербию, чтобы участвовать в освободительной войне, которую Сербия в то лето вела, подняв восстание против владычества Турции. Многие сухопутные и морские офицеры, увлеченные общим патриотизмом, бросали службу и уезжали в Сербию к генералу Черняеву – тогдашнему кумиру русского общества.

Ехать на свой счет я не мог, а русские добровольческие организации отказывали многим, не имевшим протекции, поэтому я остался в Кронштадте и начал готовиться к экзамену – в Морскую академию. Выдержав экзамены по предметам высшей математики, я поступил на механический факультет. В сентябре я переехал в Петербург, поселился с Николаем Юнгом (в 1905 г. убит при Цусиме) и стал добросовестно ходить в академию. Я охотно посещал академические лекции и с большим удовольствием слушал профессоров Коркина, Де-Колонга, Евневича и Тиме.

Усиленная агитация славянофильствующих газет («Новое время» и «Мир») о поддержке Сербии и освобождении всех балканских славян от турецкого ига постепенно захватывала все высшее русское общество, а за ним потянулся и весь военный мир. Уже с конца 1876 года началось сосредоточение нашей армии на юго-западе России; центром военного управления был Кишинев. Великий Князь Николай Николаевич старший был назначен главнокомандующим, и 12 апреля 1877 года Высочайшим манифестом была объявлена война с Турцией и наши войска перешли румынскую границу и двинулись к дунайским переправам.

Весною все военные академии (и наша морская) закрылись, и вся наша молодежь бросилась за протекциями, чтобы попасть или на Дунай, куда требовались морские офицеры для обслуживания и установки минного заграждения, или на эскадру, которая должна была идти в Средиземное море, чтобы оперировать против Дарданелл. Гвардейский экипаж в полном составе, со своим командиром Великим Князем Алексеем Алексеевичем, был отправлен на Дунай, для чего «Светлану» пришлось вернуть в Россию, 8-й флотский экипаж, квартировавший в Петербурге и потому нахолившийся в лучах адмиралтейского шпица, также почти весь попал на Дунай; а мы, грешные кронштадтские пасынки, не имея протекции, остались расписанными по судам «боевой эскадры», собиравшейся следовать в Средиземное море.

На эскадре висел флаг самого генерал-адмирала Великого Князя Константина Николаевича, а начальником его штаба был адмирал А.А. Попов (известный строитель круглых судов). Эскадра состояла из мониторов, башенных лодок, и самыми сильными морскими судами считались «Князь Пожарский» и броненосец «Кремль». В конце концов эскадра никуда не ушла и осенью обычно окончила кампанию, как в мирное время. Я остался опять на берегу… Но Бог меня миловал, и счастье опять мне помогло. Минный офицерский класс не только не закрылся вместе со всеми академиями, а, наоборот, открыл усиленный прием офицеров ввиду большого спроса специалистов этого дела на Дунае, где уже прогремели подвиги Дубасова и Шестакова, взорвавших турецкий монитор шестовыми минами.

Минным классом заведовал в то время капитан 2 ранга В. П. Верховский, известный своей необычайной энергией и проявивший большую инициативу при развитии минного вооружения в нашем флоте. Верховский, узнав, что я был в Академии, принял меня без экзамена, и с 1 октября (1877 г.) я начал опять учиться. Химия, физика, взрывчатые составы, электротехника, гидравлика и материальная часть минного вооружения были главными предметами преподавания в минном классе.

Академический курс помог мне разбираться лишь в теоретических предметах, здесь же большинство предметов было приурочено к определенной специальной технике, применяемой на живой практике. Там – наука, здесь – ремесло, но это ремесло требовало внимания и осмотрительности, так как мина являлась опасным оружием для самого себя при малейшей ошибке со стороны обращающегося с ней. Занятия в минном классе начинались в 9 часов утра и часто оканчивались в 9 часов вечера, с перерывом для обеда на 2 часа. Лекции читались профессорами университета, приезжавшими из Петербурга. Много было практических занятий в лаборатории по анализу и изготовлению взрывчатых составов и в физическом кабинете; практика, таким образом, шла вперемежку с теорией.

В апреле 1878 г. я выдержал выпускной экзамен, и в мае весь состав новых минных офицеров отправился на практику на судах Минного отряда под флагом адмирала К.П. Пилкина. Осенью по окончании кампании нас выпустили со званием минного офицера и расписали по судам Балтийского флота на штатные места судовых минных офицеров.

В это лето был заключен мир с Турцией. Тянулась канитель Берлинского Конгресса, на котором, благодаря Бисмарку и особенно лорду Дизраэли (лорду Биконсфильду), России пришлось лишиться всех плодов победы, и мы начали готовиться к новой войне с Англией. Не рискуя состязаться нашим ничтожным флотом с английским флотом, мы, убедившись на Дунае в силе минного оружия, построили одновременно около ста штук легких железных миноносок (по 25–45 тонн) и стали вооружать их шестовыми, буксирными и бросательными минами.

Вот для испытания этих приспособлений Верховский назначил меня минным офицером на 5 различных миноносках, приписанных к Минному отряду. Всю осень я ходил с командирами этих миноносок на испытания разного рода приспособлений для бросания или буксирования мин.

НАЗНАЧЕНИЕ НА КЛИПЕР «НАЕЗДНИК»

В один из пасмурных осенних дней 1878 г., когда я возился на минной пристани около миноносок, готовых выйти в море на испытание, ко мне подошел капитан 2 ранга И.М. Лавров, командир строящегося «Наездника», лично со мною не знакомый, и без всяких предисловий предложил мне должность минного офицера на «Наезднике», который был спущен в этом году и готовился к кругосветному плаванию в будущее лето. Так как Лавров видел меня первый раз, то я понял, что, вероятно, сам Верховский указал ему на меня. Я принял спокойно и поблагодарил его за это предложение, а сам был на седьмом небе от радости и в душе ликовал, что наконец и я попаду в кругосветное плавание, и даже не в качестве безличного гардемарина (как пошли мои товарищи), а в ответственной должности судового минного офицера и вахтенного начальника. Клипер «Наездник» считался в то время лучшим типом для дальних океанских плаваний, он имел высокий рангоут и большую парусность. Машина его строилась в Англии на заводе Пэна, поэтому ожидалось, что это будет лучший ходок из современных ему клиперов. Одним словом, и в этом случае меня Бог миловал и счастье помогло.

Зиму я прожил в Кронштадте, делая по пятницам доклады в минном классе о результатах испытаний на миноносцах, а раннею весною 1879 г. я переехал в Петербург, чтобы участвовать в изготовлении «Наездника» к плаванию по своей специальности. Ежедневно с утра я отправлялся на клипер следить за установкой минного вооружения, там собирались все офицеры-специалисты и каждый наблюдал за своей частью. Всем вооружением руководил старший офицер капитан-лейтенант Зубов – георгиевский кавалер, вернувшийся незадолго из Турции, куда он был отправлен разжалованным в матросы по суду за удар по лицу старшего офицера на клипере «Всадник», плававшем в Тихом океане. После турецкой войны Зубову был дан орден Св. Георгия за храбрость и возвращен чин лейтенанта. У нас на клипере он пробыл недолго, вскоре был командирован в Туркестан и затем в отряд генерала Скобелева в хивинский поход.

Наш командир Лавров, живший с семьей в Кронштадте, наведывался на клипер раза три в неделю. Он следил за точным осуществлением чертежа клипера и добивался, чтобы на нем применялись по возможности все усовершенствования морской строительной техники того времени. Вскоре уехавшего в Туркестан Зубова заменил лейтенант П.Н. Чайковский, опытный парусник, вернувшийся недавно из кругосветного плавания на «Богатыре».

Погода стояла ясная, и работы на клипере шли с полным успехом. Установкою английской машины заведывал присланный от завода Пэна весьма опытный мастер м-р Хоппе (Hopps). К концу апреля клипер стоял уже на Неве с полным рангоутом и привязанными парусами. Оставалось лишь установить тяжелую артиллерию, но эта нагрузка была отложена до прихода в Кронштадт, иначе клипер не мог бы пройти через мелководный бар устья Невы, где было глубины лишь 9 футов.

На 2-й день Пасхи было получено известие о бывшем в то утро (2-го апреля) покушении на Императора Александра II революционера Соловьева, стрелявшего на Дворцовой площади, но неудачно. Царь остался невредим. Соловьев был задержан, он пытался отравиться, но неудачно и впоследствии по приговору Верховного Суда был казнен.

К 2 часам дня в Зимний дворец были собраны все высшие петербургские сановники, члены городской Думы и офицеры всей гвардии для благодарственного молебствия и поздравления. Александр II говорил речь о своей любви к России и русскому народу… Ему в ответ гремело «ура»…

1 мая я получил двухнедельный отпуск, чтобы перед плаванием повидать родных и пожить в имении моего дяди, находившемся в Борисовском уезде (на р. Березине), возле села Студянки, где по преданию, была утоплена в болоте артиллерия Наполеона в 1812 году. В это имение съезжалась каждое лето вся наша обширная родня; сюда наезжали жившие в городах дяди и тетки, кузены, кузины, учившиеся в столицах; всем было достаточно места на сеновалах, в амбарах этого просторного, когда-то богатого имения, принадлежавшего моему дяде (по матери) Леонарду Бачижмальскому, сосланному в 1863 году в Сибирь за участие в польском восстании, а ныне, спустя 16 лет, возвратившемуся из ссылки уже седым стариком. За его отсутствием имением Смоляры управлял младший его брат Бронислав (служивший до восстания в артиллерии), большой оригинал, добряк, веселый рассказчик и хлебосол.

Взяв отпуск, я выехал туда через Москву, где пробыл сутки, объехал на извозчике город, осмотрел выставку, устроенную в манеже, и на утро по Московско-Брестской дороге уехал через Смоленск в Борисов. Оттуда до имения я проехал на присланных мне лошадях. Верст за 10 до Смоляр появились глубокие песчаные холмы – характерный признак близости реки Березины. Лошади привстали и пошли шагом, кучер спрыгнул с козел, я – за ним, и пошли пешком; дорога шла старым сосновым лесом; с вековых деревьев, обогреваемых ярким майским солнцем, понесло душистой смолой, и вскоре сквозь стволы сосен заблестела стальная поверхность широкой реки. Шагая рядом с бричкой по глубоким пескам, старый кучер, бывший крепостной дяди, рассказывал мне, хотя и не совсем последовательно, важнейшие события в исторической жизни Смоляр, протекшие за последние 18 лет, то есть с 1861 года, года освобождения крестьян, когда я, будучи пятилетним мальчиком, приезжал в Смоляры гостить к своей бабушке, жившей в имении до своей смерти.